Каркнул ворон: "Никогда"

Разговор с родителями оказывается убийственно неприятным, но продуктивным. Несмотря на сводящее скулы раздражение от сахарной улыбки матери, от нее Уэнсдей узнает больше, чем из сотни книг. Ворон. Хранитель школы, редкое явление, которое показало себя ученикам около века назад, а затем — и около тридцати лет. В тот год, когда девушка Франсуа стала встречаться с парнем по имени Донован Галпин. Конечно, если бы Мортиша сказала ей прямо так, это было бы слишком легко. Нет, Уэнсдей, как всегда, пришлось вычленять из ее болтовни самое важное: «Бла-бла, дорогая моя, я была капитаном школьной сборной, бла-бла… прекрасные соревнования, бла-бла… Франсуа тогда была на высоте, бла-бла… кстати, шериф Донован тогда болел за нее, они только начали встречаться в тот год, так мило — бла-бла… И все в таком духе. Конечно, не стоит исключать вероятности, что она просто додумывает и делает неправильные выводы, но в прошлом году ворона не было. Значит, нужно отталкиваться от факторов, которые появились в этом — а именно, смерть и возрождение Уимс (причина или следствие?) и поступление Тайлера в академию (определенно не следствие). Хвала Эдгару, родители удержались от комментариев насчет потенциальных любовных интересов — хотя Уэнсдей достаточно умна, чтобы понимать: Вещь точно их просветил о ее взаимоотношениях с Тайлером хотя бы частично. Возможно, они просто не хотели очередного убийства в их округе. А возможно, мать видела что-то важное, и потому решила промолчать, потому что понятия «тактичность» между ними не существовало. Да, точно второе. Нужно будет придумать, как выяснить, что же там было: через нее или Донована. Неизвестно, что будет сложнее. Возвращаясь к тому, что она узнала, закрывать глаза на то, что их с Тайлером… «отношения» могут быть определяющим фактором, она не будет, какой бы дискомфортной эта мысль не была. Если союз Донована и Франсуа как-то связан с вороном, логично заключить, что и их с Тайлером… взаимоотношения тоже. Хотя она и не планирует их возобновлять — и то, что она, помедлив, все-таки съела миниатюрный темный кекс, найденный после тихого стука в их дверь в полночь, этого не изменит. Как бы там ни смотрела в ее сторону Энид. К облегчению Уэнсдей, за неделю до этого та услышала ее и пообещала никаких праздников не устраивать, ограничившись подарком в виде миниатюрного черного кастета, который ей помогли выбрать братья. Кекс был проверкой — что он ее не отравит; в конце концов, Уэнсдей ведь приготовила чемоданчик с антидотами. Но пока Тайлер действует аккуратно: усыпляет бдительность, старается не приближаться, позволяет себе сентиментальный жест. И к делу это относится вряд ли, а именно им она и хочет заняться, отмахиваясь от произошедшего почти сразу. Информации настолько мало, что события воедино можно связывать лишь предположениями, что полной картины не даст. Ворон появляется редко и в абсолютно непредсказуемые моменты — первый раз она, кажется… слышала карканье еще на каникулах, когда была дома. С чем оно было связано? Второй — в кабинете Уимс. Они были там оба, и ей стало не по себе после этого звука: как будто ее оглушили. А после они с Тайлером сцепились, и он выглядел так, словно готов ее убить. Сказал, что ненавидит ее — но больше этого не повторял. Что бы тогда ни произошло, возможно, именно это было причиной его агрессии? Обратить внимание стоит, но больше фактов нет. В кабинете Уимс она еще не была (та поставила магическую защиту, и ей нужно время, чтобы ее обойти), а на территории школы ворона не видела. Двух его появлений недостаточно, чтобы связать с чем-то конкретным. Ей это не нравится. Ей в целом не нравится повисшая в воздухе беспомощность — затишье перед ударом, напряженное ожидание хоть чего-то и мелкие, несвязанные, но выводящие из душевного равновесия события… Словно кусочки мозаики из разных наборов, цветные, черно-белые… множатся, путаются, но никак не хотят собираться воедино. То, что хочется собрать несколько пазлов сразу, а события эти столь малы и разрознены — раздражает лишь сильнее. Будто рана, которую не выходит почесать. Именно поэтому она рада разразившемуся грому. Пусть тот и оказался лишь обманкой: все лучше, чем оглушительная тишина и бесплодные поиски. В тот день они сидят на уроке естествознания, когда помещение сотрясает раздавшийся на втором этаже взрыв: с потолка сыплется штукатурка, и девушка лениво поднимает руку, чтобы защитить глаза. Адреналин разгоняется, и она несколько секунд наслаждается хоть каким-то происшествием — пока не осознает, что это могло быть в их крыле и, что важнее, в ее комнате. Она срывается с места и напористо проталкивается между учениками, опережая Уимс, которой не дают пройти — и, пользуясь всеобщим замешательством, мчится туда. У ее двери народ, но внутрь войти никто не решается — она закатывает глаза и делает нетерпеливый шаг вперед, когда ее талию обхватывают чьи-то руки и резко разворачивают к себе. — Ты с ума сошла? — Тайлер нависает над ней, и в его глазах и голосе, к ее удивлению, что она вообще распознала эмоции, прослеживаются злость и страх. — В твоей комнате только что был взрыв, и ты вот так просто хочешь зайти туда? Уэнсдей видит логику в его словах, но сомневается, что нарушитель порядка остался бы в комнате, учитывая сколько людей должно было сбежаться на шум. К тому же, ей нужно посмотреть, не уничтожил ли он ее роман и на месте ли… Она прищуривает взгляд и, мельком взглянув на крепкие руки, удерживающие ее запястья, резко отвечает: — Для того, кто назвал меня живучим тараканом, ты излишне переживаешь. Он вздрагивает, и она чувствует исходящую от него волнами вину — и находит в этом удовлетворение. Это та самая малость, которую она может себе позволить. — Ты права, — он резко меняется в лице, и она больше не может понять его эмоции, скрывшиеся за каменной маской и сведенными бровями. В груди скребется сожаление, что ему удалось закрыться. Он медленно расцепляет пальцы и отстраняется — Уэнсдей чувствует растерянность, глядя, как его руки покидают ее, вновь едва касаясь подушечками белой кожи, и… Монстр в лесу, огромный, неистовый, злой — он нависает над Уимс, готовясь нанести последний — единственный нужный удар. Глаза директрисы полны страха. Уэнсдей замечает себя, вскидывающую оружие, готовую выстрелить. Нет… Картинка меняется, обретает краски — Уэнсдей в его руках, она целует его, зарывается пальцами в волосы, притягивает ближе — от одного только видения по спине проходит дрожь, и… Она возвращается в реальность, вновь оказываясь в его руках, удерживающих уже не запястья — плечи, крепче, чем раньше. — Пришла в себя? — кратко спрашивает он, и не будь Уэнсдей так ошарашена увиденным, наверняка отметила бы вернувшееся к нему беспокойство. Что это значит? Почему видений было несколько — настолько разных? Зная, что время не ждет, она кратко кивает, и он, нахмурившись, кивает ей в ответ. Когда он вновь убирает руки, будто случайно мазнув пальцами по спине, лопатки обжигает холодом. Какого черта происходит? — Я зайду первый… просто на всякий случай, — бормочет он, обходя ее и делая шаг внутрь. Из упорства ли, чувства собственной безопасности, а может, просто собственничества, она настойчиво делает шаг за ним. Он бросает на нее сердитый взгляд. Его плечи напряжены, глаза, как у хищника, быстро бегают по комнате, вся его поза говорит о том, что он сам — опасность, если, конечно, у того, кто к ней ворвался, недостаточно инстинкта самосохранения, чтобы отсюда убраться. — Дай мне минуту. Она вздергивает бровь: — Что-то чувствуешь? — о, ей интересно, как работают его способности. Может ли он ощущать опасность, когда не обращен? Усилены ли его чувства, когда он в человеческой форме? Насколько он это он? Она определенно хотела бы знать. Любопытство даже перебарывает возмущение тем, что он решил, что может командовать ей. Какое-то время Тайлер напряженно смотрит по сторонам и, наконец, его плечи заметно расслабляются. — Нет. Ей даже жаль, что все так быстро закончилось. Однако гул учеников, следящих за ними с порога, напоминает о том, что их время ограничено: отмахнувшись от этой мысли, она захлопывает дверь, закрывая обзор толпе, обходит разлетевшиеся по всей комнате осколки, и быстрым шагом следует к своему столу. Там она заглядывает в первый ящик — ее рукопись на месте. Быстро осмотрев весь комод, она приходит к выводу, что едва ли целью проникновения было похищение. И все же… Пара быстрых шагов и быстрый взгляд на закрытую дверь — она заглядывает под матрас, немного приподнимая его, и приоткрывает черную деревянную коробку. Знакомый блеск успокаивает ее окончательно, и она прячет содержимое обратно — пользуясь тем, что никто на входе в комнату не рискнул любопытствовать после ее жеста. Закончив, она открывает дверь вновь: приходится сказать, что все чисто, и к ее удовлетворению, никто не выискивает в ее словах подвох, возможно, из-за беспрестанной толкучки и жажды до сплетен. Ни для кого не секрет, что у нее припрятаны тузы в рукаве, но знать о том, какие, вовсе необязательно. Иногда люди настолько слепы, что это поражает ее. Тем не менее, не все — отмечает она, вновь встречаясь взглядом с Тайлером. Он молчит и смотрит на нее — на его лице вновь непроницаемая маска, из чего Уэнсдей делает вывод, что он все видел… но никому не расскажет. Впрочем, учитывая видение, она поторопилась — даже этого можно было избежать. И стоило бы. Очередная ошибка рядом с ним. — Мисс Аддамс, — раздается удивленный вздох Уимс у дверей, и та заходит внутрь с двумя преподавателями, следующими прямо за ней. Тайлер, к ее недоумению, молча разворачивается и уходит. Она даже не знает, что раздражает ее больше: тон Уимс или то, что она ни слова не сказала ему? Или он — ей? Как будто для него нормально вот так приходить и уходить, когда вздумается. — Вам я бы тоже советовала выйти. Думаю, осмотр будет закончен в течение часа, — констатирует директор, заставляя злиться на собственную иррациональную реакцию, но она подчиняется, тут же направляясь к выходу. — Вы что-то успели заметить? — уточняет директриса вслед. Как будто бы она призналась. Уэнсдей отрицательно качает головой и выходит в коридор. Если хайд ничего не почувствовал, а она ничего не заметила — преподаватели точно ничего не найдут. Остается ожидать, что по крайней мере уберутся. Спать в другом месте она точно не намерена. Тайлера нигде не видно — не то чтобы она его искала — и все же ей не нравится, как он себя ведет. Она ненавидит чувство утекающего как песок сквозь пальцы контроля; и его неоднозначное поведение, демонстрирующее ей смешанные знаки, лишь сильнее выводит из себя. Почему он пытался убить Уимс в ее видении? Они не могут вновь целоваться и она не должна была это видеть — она же ворон, ей доступны только негативные видения, — однобоко думает Уэнсдей, совершенно не отдавая себе отчет в том, что уже находится в капкане собственных чувств. Тем не менее, когда несколько часов спустя ее наконец запускают в комнату и она вновь получает доступ к своему футляру с обрезом — уже в полнейшей приватности, к ней приходит запоздалое, но оттого не менее обескураживающее осознание: он наверняка решил, что она привезла оружие для него. Что, на самом деле, никогда не было правдой — она ведь даже не знала, что он здесь будет, когда отправлялась из дома… но это было бы не глупым шагом. Что она отмечает с долей недовольства: он не выглядел удивленным. Ждал подобного? Иронично. Ей стоило бы разубедить его, но она точно не станет объясняться — Уэнсдей осознает, чем чреваты недоговоренности, но ничего не может с собой поделать. Это в ее крови. Так же, как спасать ее, пока он может, — в его. Но ей об этом, конечно, ничего не известно.

***

У нее почти нет времени обдумать произошедшее — комнату слишком быстро приводят в порядок, тщательно исследуют на предмет подозрительных вещей и просят указать, пропало ли что-то, но ничего нет. Никаких зацепок, никаких намеков на то, что мог искать или оставить нарушитель. Ни-че-го. Сам взрыв был небольшим, раскрошившим окно да слегка повредившим балкон, что явно намекало на то, что шумиха была отвлекающим маневром… или предупреждением. И это лишь распаляет интерес Уэнсдей. А вот Энид, напротив, напугана, но все равно решила остаться с соседкой — несмотря на предложение сменить апартаменты. Хотя перспектива заново разукрасить окно привела ее в восторг — девушка тут же, радостно взвизгнув, убежала к Йоко, чтобы раздобыть краски. Уэнсдей вздыхает и открывает ящик стола, очертив пальцем черные углы знакомой коробки, которую пришлось переложить и заодно воспользоваться материнским трюком, чтобы ту не обнаружили во время обыска. От ее глаз не укрывается мимолетное движение за окном — прозрачная поверхность слишком упрощает идентификацию вторженца. Стоит отдать ему должное — двигается он, несмотря на свой просчет, тихо. Она скорее чувствует его присутствие за своей спиной, нежели слышит. Пальцы скользят по металлической поверхности. — Пришел закончить начатое? — резко развернувшись, Уэнсдей приставляет к его сердцу дробовик. Какая ирония. Глаза Тайлера моментально темнеют, а выражение лица становится угрожающим. — Не наводи оружие, если не собираешься стрелять, — низко говорит он, и от этого тона по ее спине пробегает волна мурашек. В нем сочится та же тьма, что была в полицейском участке — когда он легко, одним движением пальца раздавил ее самолюбие как жука. Когда он был олицетворением того гения, каким должна была быть она. Это будоражит. Это делает больно. — Не собираюсь ли? — спрашивает Уэнсдей, рассчитывая, что ее голос звучит ровно. Ее палец бережно очерчивает спусковой крючок. Какой глупый блеф. Но приятный: она почти чувствует, что действительно способна это сделать. Его ладони, слишком теплые, шершавые, уверенно ложатся поверх ее, и он сжимает их, подаваясь ближе — она буквально чувствует его размеренный, четкий пульс у оружейного дула. Его грудь неровно вздымается, а губы трогает ухмылка: не превосходства, но кривая, болезненная. Уэнсдей сжимает зубы и очень хочет стереть ее с его лица. — Ты ведь понимаешь, что если бы я хотел тебя убить, то уже сделал это? — тихо интересуется он, и Уэнсдей знает, что ее ответ ему уже известен. Да, она это понимает. Да, он тут не за этим. Да, ей интересно. Но так только хуже — он постоянно мешает ей контролировать ситуацию. Будто специально, но на самом деле нет. — Тогда что ты здесь делаешь? — спрашивает она, ослабляя хватку и медленно опуская оружие. От нее не укрывается, с каким сожалением он провожает взглядом ее пальцы. — Решил заглянуть в гости, — протягивает он бесцветно. И щурится, мрачный, собранный. — Знакомый немезис лучше нового, как думаешь? Уэнсдей позволяет себе подумать над ответом. Возможно. Но озвучивает прямо противоположное: — Не вижу смысла повторять то, что было. Новое куда более интригующе, нежели пройденный этап. Его подобие улыбки исчезает. Уэнсдей чувствует, что он злится, и против воли, когда он подается вперед, придвигается ему навстречу. Она знает, что ей не понравится то, что он скажет; что он вновь заденет ее. Но зачем новый этап, если старый так интригующ? Дверь в комнату открывается: Энид радостно вваливается внутрь с целым ящиком красок — ее рот формирует удивленное, безмолвное «о», пока глаза сканируют их с Тайлером… неоднозначное положение. Взгляд задерживается на опущенном оружии чуть дольше, чем следует, и Энид хмурится. — Мне уйти? Уэнсдей, несмотря на абсурдность ситуации, взгляда на подругу не поднимает: почему-то ей кажется, что хайд сейчас особенно непредсказуем, и ей нельзя терять концентрацию. А вот Тайлер, напротив, поворачивается к волчице и с непроницаемым лицом покачивает головой. Энид растерянно отходит в свою сторону комнаты, бряцая ящиком, и Тайлер склоняется к уху Уэнсдей, вновь одаривая ее порцией мурашек. Зачем она позволяет ему?.. — Милая странная девочка… — она чувствует его теплое дыхание, видит в его сияющих глазах то, что он смакует каждое слово. — …любящая жесткость и придумавшая собственный образ. — Из легких выкачивают весь воздух, а он склоняется еще ближе, виском прижимаясь к ее виску. Следующий вдох становится особенно болезненным. — Ты так верила в собственную непоколебимость… — грудь укалывает иголкой, — и так испугалась, встретив живое воплощение всего, что ты так обожаешь, лицом к лицу… Уэнсдей обдает волной жара, и она свободной рукой впивается в ворот его футболки. Его губы у самого ее уха, слишком близко, чтобы и дальше видеть его лицо, а слова отдаются эхом в черепной коробке и бьют в самое сердце. Она очень хочет сбежать и просто оказаться не здесь. И в то же время жаждет дослушать его до конца больше всего на свете. — Тебе так страшно признать, что ты больше не управляешь ситуацией… — Уэнсдей кажется, еще немного, и ее ногти порвут ткань его ворота. — Что ты любишь все, что любишь, лишь на расстоянии, а перед лицом страха становишься обычной маленькой девочкой… — в ней поднимается злость, но ей не суждено ответить. Оглушительно тихо, мягко, соблазнительно он обжигает своим дыханием ее щеку, и, втянув носом ее запах — она чувствует это и неконтролируемо содрогается, заканчивает: — …А самое страшное, что несмотря ни на что, тебе это нравилось. И ты не можешь этого изменить. Точка. Контрольный выстрел. Он выдерживает паузу, ловя ее дыхание, и отступает на шаг назад — Уэнсдей ослабляет хватку и с долей дискомфорта ощущает потерю тепла. Сердце стучит как ненормальное, но она всеми силами старается сохранять хотя бы внешнее спокойствие. Говорить сейчас — выдать себя. Это неприемлемо. А Тайлер ухмыляется ей — в его глазах мелькает хищный проблеск — и словно бы одним взглядом говорит: «И продолжает нравиться». Она готова взорваться от стыда и злости. Парень же невозмутимо огибает Энид и, бросив ей что-то вроде «будь начеку», выходит из комнаты, позволяя Уэнсдей с горечью признать, что он прав. Да. Она действительно очарована силой и загадкой хайда. Ее все еще тянет к тому, чтобы узнать. Взять лучшее. И в то же время, осекает себя она, он очень сильно ошибается — потому что, скрепя сердце, Уэнсдей вынуждена признать: ей куда больше пришлась бы по душе близость Тайлера Галпина. Того, кому она могла доверять.