Каркнул ворон: "Никогда"

Он устал, он невероятно измотан — его раскачивает из стороны в сторону как осиновый лист, но Тайлер подавляет желание вновь упасть на кровать и провалиться в сон еще на сутки. Он хочет посмотреть на турнир. Прошлая — технически, позапрошлая ночь выдалась особенно тяжелой: конечно, он всю неделю чувствовал, что хайд возьмет верх, это было очевидно по все более частым проблескам его животных, импульсивных поступков. Тайлер с переменным успехом пытается перестать разделять себя надвое и принять то, что хайд — не просто неподвластная ему часть, это его часть. Временами ему казалось, что у них, у него получается — небрежные ухмылки и подтрунивания над теми, кто рискует подойти пообщаться; остроумные мысленные заметки об учениках «Невермора» и, конечно, спонтанное, безрассудное приближение к Уэнсдей… и жажда большего. Все это мгновенно пошло насмарку, когда он, Тайлер, попытался указывать хайду. Попытался управлять зверем. Он помнит лишь обрывки — затапливающую всю его сущность злость, очертания леса, жажду свободы. Но больше всего — раздражение, направленное внутрь, на самого себя. И то, что сейчас, спустя всего лишь сутки с момента, как хайд выходил «на прогулку», Тайлер чувствует отголоски этой злости, ничего хорошего не сулит. Ранее спящий после выхода на волю монстр озлоблен и хочет взять свое. Тайлер не знает, как с ним бороться. Бороться… Джош продолжает раз за разом подводить его к тому, что сущность хайда — не нечто отдельное, а часть его самого. Что борьба с ним, борьба с собой это лишь временная и очень нестабильная мера — и куда мудрее было бы найти компромисс, попробовать иной, устраивающий их обоих… его… подход. Тайлер поправляет небрежно накинутый поверх футболки пиджак и кое-как поднимается на второй этаж. Зал гудит — соревнования в самом разгаре. Но учитывая мастерство Уэнсдей, она наверняка еще не выступила — обычно лучших приберегают на конец представления. Наверху не очень много людей — большинство наблюдает за борьбой снизу: две фигуры в костюмах для фехтования грациозно, но излишне театрально кружат вокруг друг друга. Тайлер облокачивается на перила, задумчиво чешет слегка колючий подбородок и позволяет себе заскучать. Зачем он вообще сюда пришел? — вдруг задается вопросом он. Очевидно же, что Уэнсдей задета и даже с учетом всех известных фактов, она знает, что он по-прежнему опасен. Хайд никуда не делся. Мысль об этом обжигает грудную клетку: с одной стороны ему больно, что он предал ее. С другой — его злит, что несмотря на это, она к нему тянется — рассматривает его словно подопытного кролика… как будто забыла, что хайд с легкостью может разорвать ее на части. Он не допустит этого. Это обещание, практически клятва — он скорее вспорет себе глотку, чем позволит мысли о ее убийстве сформироваться в своей голове. Она нужна ему — это осознание, в очередной раз, бьет под дых, когда он видит, чувствует, как она выходит на площадку: очевидно, в черном костюме и в опущенной (по правилам) маске, но неизменно выделяясь отточенными, резковатыми движениями. Тренер Влад оглашает имена участниц, и он понимает, что ее соперницей выступает Бьянка. Достойное противостояние. Он не успевает окунуться в иронию происходящего, потому что соперницы сходятся в схватке и в его голове звук металлического стука мечей перемежается с чувством затапливающего его восхищения. Выпад, разворот, шаг назад — выпад и снова выпад — он переживает за нее так, словно нет ничего важнее этой победы, и именно от его пристального взгляда и сжатых кулаков зависит исход этой битвы. Он понимает, как сильно пересохло у него во рту, когда тренер Влад объявляет двухминутный перерыв, и девушки расходятся, чтобы снять маски и глотнуть воды. Он жадно всматривается в ее лицо. Обычно непроницаемое — сейчас, кто бы что ни говорил, оно полно жизни, зубы сцеплены, на лбу выступают капельки пота, а глаза напряженно смотрят в одну точку: Уэнсдей явно нацелена на победу. Он сделал бы все, чтобы бросить ту к ее ногам. Девушка, словно что-то почувствовав, озирается по сторонам. Но нет. Кажется, не посмотрела вверх и не заметила. Чувство облегчения смешивается с тоской — ему важно ее внимание. Он хочет, чтобы и она знала, что он рядом, что ему не все равно на нее: черт возьми, он приполз сюда только ради того, чтобы посмотреть на ее выступление. Тайлер обреченно усмехается: он безнадежен. Девушки выходят на центр зала, скрещивая шпаги — на сей раз их движения куда менее интенсивны, напротив, соперницы ходят вокруг да около, обмениваясь ленивыми ударами, изучая, прощупывая, изматывая друг друга… Резкий выпад — маневр Бьянки хорош, но Уэнсдей грациозно подается влево, уклоняясь от удара и тут же делая выпад в ответ. Ее чувство момента, на основе интуиции и — он уверен — годами нарабатываемых навыков бесподобно. Она бесподобна. Шпаги девушек смыкаются, и он видит, как Уэнсдей вскидывает голову и цепляется взглядом за него. Этой секунды достаточно, чтобы Бьянка оттолкнула ее и нанесла удар — несмотря на скорость своей реакции, Уэнсдей не удается уклониться достаточно быстро: шпага все-таки задевает ее руку. Защита спасает ее от урона, но победа достается сирене. И хоть та не смотрит в его сторону и в целом не выказывает превосходства (за что он благодарен), Тайлер знает, что только что пополнил список пунктов, почему Уэнсдей должна избавиться от этой привязанности. Он — ее слабость. Так сладко горечь поражения он еще не ощущал.

***

Уэнсдей чувствует, что за ней наблюдают, но быстрый взгляд по сторонам не дает ей никакой информации. Она должна обставить Бьянку в этом году. Было бы глупо отрицать ее навыки, но все каникулы Уэнсдей оттачивала свое мастерство — за исключением часов на свой роман и пыточную, где она, исполняя сестринский долг, вынуждена была уделять внимание Пагсли. Ей нужна победа. Она обожает это чувство — будь ее соперник хоть немного слабее Бьянки, она сполна бы ощутила сладость превосходства, впрочем, стоят ли внимания схватки с теми, кто очевидно слабее тебя? Они кружат друг против друга, оценивая усталость, изучая малейшие прорехи в обороне — весь вопрос в том, кто сделает первый шаг. Бьянка нападает и усиливает напор, Уэнсдей готова к этому — готова ко всему, кроме хитрости соперницы, которая, замерев, стоит их шпагам сойтись друг с другом, тихо говорит ей «посмотреть наверх». И она смотрит. Его взгляда — открытого, сияющего, восхищенного хватает для того, чтобы Уэнсдей потеряла концентрацию. Она слишком поздно понимает, что чем бы это ни было — уловкой или, возможно, своеобразным одолжением, но поблажек в битве у нее не будет. И шпага Бьянки задевает ее плечо. Она стискивает зубы и кратко кивает сирене, после чего разворачивается и идет в раздевалку… Но ее сердце ноет вовсе не от упущенной победы. Именно сейчас, увидев этот взгляд, раз за разом заставляющий ее сердце пропускать удары в течение прошлого года, Уэнсдей слишком отчетливо поняла, что все это время проигрывала куда больше. Выстраивая мнимые стены, упиваясь отчаяньем и тоской человека, который определенно в нее влюблен, она совершенно не отдавала себе отчет в том, что ей нужно не его отчаяние. Не его боль в отместку за разбитое сердце. И даже не его извинения. Баюкая собственное самолюбие и гоняясь за славой исследователя она забыла самое главное: каково на вкус его восхищение. Тем больнее продолжающее ныть осознание, что это не отменяет его предательство.

***

Он растерянно наблюдает за окончанием соревнований; за тем, как Бьянка кратко кивает на награждении, а ученики начинают медленно расходиться. Не то чтобы он ждал Уэнсдей, чтобы поговорить с ней — но он ничуть не удивлен, когда из мыслей его вырывают тихие шаги за спиной. — Мне жаль, что ты проиграла, — разворачивается он, опираясь на каменный столбик у перил спиной. Все-таки его усталость никуда не делась. Уэнсдей внимательно вглядывается в его лицо, будто сканируя взглядом. — Зачем ты пришел? — бесцветно спрашивает она, и Тайлер пожимает плечами. — Хотел развеяться. Посмотреть на соревнования, — даже не полуправда, и судя по ее молчанию, Уэнсдей это прекрасно известно. — Хотел посмотреть на тебя. Он вызывающе, словно защищаясь, смотрит на нее, но не находит осуждения. Кажется, его искренность заставляет ее медлить. — Это преступление? — идет в атаку он, почувствовав прилив смелости, и Уэнсдей в ответ на этот выпад лишь отрицательно качает головой. — Тебе стоило отсыпаться после тяжелой ночи, — все так же нейтрально говорит она, но за этим чувствуется двойной смысл: как будто она ищет причину отмахнуться от него и в то же время… проявляет заботу? Расцветающая внутри надежда побуждает Тайлера быть более откровенным. — Я слишком сильно хотел посмотреть на тебя, — с тоской выдыхает он. Ему стоит усилий оттолкнуться от колонны и сделать шаг вперед. Уэнсдей не делает попыток его остановить, и он, словно в бреду, продолжает говорить то, что думает: — Ты была великолепна, — Тайлер позволяет себе неприкрытое восхищение, зная, что она наверняка опять отмахнется от него. И все же он будто бы замечает, как меняется ее взгляд — пускай ему не удается разобрать ее эмоции. Она стоит на месте, не мигая глядя на него, а он просто… не находит в себе силы выразить все то, что испытывает. За исключением того, что уже сказал. — Чего ты добиваешься? — сухо спрашивает Уэнсдей, продолжая пронзать его взглядом. «Тебя» — почти срывается с языка, прежде чем он чувствует зреющую внутри уверенность и отвечает вопросом на вопрос: — А ты? Напряжение между ними практически осязаемо, ее взгляд на мгновение опускается ниже — на его губы, и этого достаточно, чтобы все его естество пришло в движение, чтобы он твердо сделал шаг вперед и, обхватив ее за талию, поцеловал. Конечно, она не реагирует, совершенно не двигается и не моргает несколько долгих секунд, которые Тайлер прижимает ее к себе — и наконец отвечает, едва приоткрывая рот и позволяя ему получить контроль над ситуацией. Он целует ее, отчаянно, страстно — совершенно не так, как должен был, и его руки, вместо того, чтобы аккуратно, прощупывая почву, поглаживать Уэнсдей по спине или приобнимать за талию, слишком яростно, слишком требовательно сжимают ее бедра. Он хочет ее — всю, без остатка, хочет забрать ее себе, хочет целовать до потери пульса, хочет восторгаться, хочет сражаться, хочет сделать ее своей, и Уэнсдей, кажется, разделяет его желания, потому что одна ее рука обхватывает его шею, так, чтобы чувствовать пульс, а другая зарывается в волосы. Ему кажется, что он тонет, кажется, что в нем кипит слишком много эмоций, и он закрывает глаза, целуя ее, чувствуя ее, готовый вжать ее в стену и сделать своей прямо сейчас, и, отрываясь от ее губ он вдыхает ее запах и впивается зубами в ее шею, срывая с непокорных губ стон… По телу проходит электрический разряд. Он больше не может ждать. Она отталкивает его. Тайлер приходит в чувство и хочет сделать шаг вперед, к ней, когда понимает, что это бессмысленно. Это был не он. Это был не он? Ему хочется вырвать свое сердце из груди. — Это был хайд? — спрашивает Уэнсдей, и его сердце ухает вниз, когда он слышит — ему правда кажется, что слышит — разочарование в ее голосе. — Нет, — задыхается он, и ему хочется оправдаться, броситься к ее ногам, просить прощения и сделать что угодно, только бы не чувствовать себя таким проебавшимся. Но он знает, что потерял контроль, знает, что хайд отыгрался на нем за попытку навязать контроль, и ему не остается ничего, кроме как сказать правду, признавая свое поражение: — Он… я… ему удалось взять контроль. Он не может, не хочет видеть ее взгляд и отводит глаза — выравнивая дыхание и тяжело сглатывая. Они стоят друг напротив друга еще какое-то время. Тайлеру кажется, что все не может кончиться так, что она спросит или скажет еще что-то, что они смогут объясниться, и он… он сможет найти компромисс — может и не с тем монстром, что живет внутри, но с тем, что продолжает терзать его сердце. Она просто разворачивается и уходит. Как всегда. Тайлер шумно выдыхает и обессиленно опирается ладонью о стену. Его слова ее не остановят, он знает это, но все же считает должным сказать: — Я действительно хотел тебя поцеловать. Выходит жалобно, обреченно и в целом довольно жалко, но ему, получается, уже нечего терять. Он прикрывает глаза, позволяя ей уйти, и не видит, как ее плечи вздрагивают.

***

Конечно, Уэнсдей находит его наверху. Ровно на том месте, откуда он смотрел на нее во время соревнований. — Мне жаль, что ты проиграла, — говорит он, и ей хочется закатить глаза. Кому нужна его жалость, если она проиграла из-за него? — Зачем ты пришел? — спрашивает она, не надеясь на честный ответ, но ожидая загнать его в тупик. И ей это удается… пока он не бьет правдой ей в лицо. — Хотел посмотреть на тебя. Это обезоруживает куда эффективней всех приемов Бьянки. Сердце подскакивает в груди, и Уэнсдей не знает, как на это ответить — большее, что она может сделать, это сохранить невозмутимое выражение лица. Тайлер, однако, будто чувствует первую кровь и не собирается так просто ее отпускать: — Это преступление? — протягивает он, и если бы она не видела его глаз, впитывающих каждое ее движение, то решила бы, что с ней опять играет хайд. — Тебе стоило отсыпаться после тяжелой ночи, — говорит она первое, что приходит в голову, и по его удивлению, по его расцветающей улыбке понимает, что в этом ответе выдала больше, чем следовало бы. Регулярность его исчезновений, усталый вид и элементарную математику, позволяющую вычислить, сколько времени ему нужно на восстановление сил, мог бы не сопоставить только слепой. — Я слишком сильно хотел посмотреть на тебя, — говорит он, прожигая ее взглядом — искренним, искрящимся, восхищенным — и она не сразу замечает, что Тайлер успел сделать шаг вперед и теперь стоит перед ней, на расстоянии вытянутой руки. Эта близость интригует и пугает одновременно. — Ты была великолепна, — практически шепчет он, и грудь обжигает, предательское сердце радостно отбивает неровный ритм внутри, а Уэнсдей смотрит на него и думает, что сказать. — Чего ты добиваешься? — ей хочется верить, что она в достаточной степени овладела актерским мастерством, чтобы ее голос никак не выдал происходящего внутри. Тайлер внимательно смотрит на нее. — А ты? Ей стоило предвидеть это, и все же предательские гормоны заставляют ее выдать свои желания: она бросает короткий взгляд на его губы и, едва одернув себя, чувствует, как он притягивает ее ближе и накрывает ее рот своим. Уэнсдей теряется. Это слишком много, это то, чего она хотела и чего не ждала — его близость, его уверенность располагают, и она, неожиданно для себя, хочет подчиниться, приоткрывая губы и впуская его язык внутрь. Это не похоже на их первый поцелуй — робкий, нежный; нет, сейчас Тайлер сплошная напористость, и это с одной стороны доставляет легкий дискомфорт, а с другой — она слишком соскучилась, чтобы пытаться в этом разобраться. Он прижимает ее ближе, словно не хочет оставлять никакого расстояния между ними, и жар его тела кажется Уэнсдей манящим и убаюкивающим — ее пальцы обхватывают горячую шею и находят пульс, сигнализирующий о том, насколько он взвинчен; другая же рука зарывается в его волосы. Она разделяет его пыл, ей хочется заклеймить его своим, хочется взять и поставить точку в этом вопросе — он только ее, и только ей дозволено его мучить, но никак не в обратную сторону, и она обязательно скажет ему об этом минутой позже, только… Только он слишком требовательно, слишком разнузданно сжимает ее бедра, требуя большего. Того, к чему она не готова. Слишком нагло врывается языком в ее рот. Исследуя, пытаясь насытиться — не заботясь о взаимности, забирая то, что его по праву. Слишком страстно смотрит на нее для того, кто готов клясться в вечной любви. Слишком больно кусает для человека, которому она едва может доверять. Уэнсдей отталкивает его и пытается отдышаться — незаметно, насколько это возможно, чтобы опять, опять не показать собственную слабость. Ее словно окатывает ушатом холодной воды. Она знает, что произошло. Она в ярости. — Это был хайд? — требует она, и ей нужно знать не просто ответ, а то, насколько честным тот будет. — Нет, — его ложь и жалобный, как у побитого щенка, взгляд вызывают горечь на языке. Но он договаривает, едва слышно говорит правду, оставляя надежду для себя, для них… — Он… я… ему удалось взять контроль, — нет, несмотря на его искренний жалобный вид, она не уверена, что может ему верить. Знает, что не может. В конце концов, он продолжал играть свою роль даже под пытками — с чего бы актеру умирать сейчас? Ей остается только смотреть на него какое-то время, прежде чем принять решение: нет, не сейчас. Никакого доверия хайду. Она вспоминает, как тот насмехался над ней, как прошелся своей победой прямо по ее лицу, и это дает ей силы развернуться и уйти. Тихая, режущая ножом по сердцу фраза, прозвучавшая вслед, отнюдь не прибавляет решимости отстраниться. — Я действительно хотел тебя поцеловать. «Нет», — думает Уэнсдей, чувствуя, как дрогнули ее плечи, но надеясь, что он этого не видел. «Нет», — повторяет себе она, поднимаясь в свою комнату и понимая, что у нее определенно есть к нему чувства. «Нет», — выдыхает она, когда на пороге ванной ее накрывает видением: Тайлера, усталого, испуганного, покрытого кровью и абсолютно голого — спешно вытирающего льющиеся из глаз слезы и бормочущего себе под нос извинения. Она видит обрывки воспоминаний — видит, как он держится за голову; видит, как он раскачивается из стороны в сторону, обняв колени; видит, как его тошнит на землю смесью крови и чьих-то останков — видит, как он уходит на дно ванной, пытаясь то ли обуздать зверя внутри, то ли утопить себя. Ее сердце разрывается от жалости. Ей больно, гнусно и противно от того, через что он прошел — мелкие детали, которые прямо сейчас она не смогла бы сложить в сколько-то внятный список, говорят о том, что она увидела прошлый год. И это слишком: слишком много страха, смерти, отчаяния — отнюдь не в ее любимом сочетании; отголоски его чувств накрывают так явно, так сильно, что живот скручивает в тугой узел, и она склоняется над раковиной, выблевывая остатки обеда и обессиленно хватаясь за кафель. Холодная вода успокаивает, она способна смыть горечь, способна заставить утихнуть жар, но ей не заглушить конфликта внутри. Уэнсдей не знает, что делать, но твердо решает, какие приоритеты нужно будет выставить на повестку месяца, недели и даже дня. Определенность — точка опоры. А потому… 1. Лорел Гейтс должна страдать. Где бы она ни была. 2. Ей нужно разобраться со своими чувствами. Приоритет: в обратном порядке.