Каркнул ворон: "Никогда"

Конечно, он чувствует себя виноватым. За то, что сам спровоцировал хайда. За то, что в очередной раз сделал Уэнсдей больно — сперва став идеальной обманкой во время турнира, затем — напомнив о том, почему им не стоит быть вместе. Ему тяжело примириться с этой мыслью после того, как он вновь почувствовал ее в своих объятиях: почему, стоит ей ответить ему взаимностью, все обязательно должно пойти через задницу? Ему было хорошо в тот миг: да, пускай хайд взял контроль, он оставался в своем теле и наслаждался происходящим. Каждый вдох, каждое движение пальцев Уэнсдей, оглаживающих его волосы, отдавались разрядами по телу; он держал ее так близко, зная, что она тоже этого хочет, впервые с того злополучного дня в кафе. Это пьянило, это наполняло энергией, это заставляло чувствовать себя почти человеком, и все же… Он знает, что им нужно держаться на расстоянии друг от друга — по крайней мере, пока он не породнится со своим хайдом (что, если быть честным с самим собой — вряд ли произойдет в обозримом будущем, разве что тот поглотит его полностью). И это знание, эта вынужденная правильность сводит его с ума. Он не хочет думать о том, что раз у них с хайдом слишком очевидный общий интерес, можно попробовать совет Джоша. Нет, тот отлично показал, что ему ничего не стоит взять контроль над его телом в такие моменты. Риски исключены: по крайней мере, там, где вовлечена Уэнсдей. Больше он ее опасности сознательно не подвергнет. И все же он ничего не может с собой поделать и, приметив Вещь, когда прогуливается по школе вечером следующего дня, зовет его и, перебарывая смущение, спрашивает, может ли тот передать ей записку. Хотя у руки нет глаз, Тайлеру кажется, что тот смотрит на него с осуждением. Черт. Он совсем забыл об этом, но причины у того определенно есть. В груди вздымается стыд. — Я знаю, — неловко бормочет он, не зная, что еще тут сказать, и тянется к рюкзаку, чтобы достать оттуда кусок бумаги и ручку. Быстро накарябав «Прости» — больше ничего внятного, что бы уместилось в паре фраз, в голову не приходит — он отдает сложенный вчетверо листок Вещи и медлит. — Я… — неловко начинает он, зная, что это давно нужно было сказать. — Мне жаль, что так сложилось в прошлом году. Прости за это, — уже тверже договаривает Тайлер и… в этом нельзя быть уверенным наверняка, но ему кажется, что выражение Вещи меняется. По крайней мере, это что-то. И ему действительно становится немного легче. Кивнув (?), Вещь перебирает пальцами по перилам и удаляется. Опираясь о прохладную стену, Тайлер чувствует себя совершенно опустошенным. Извинения и записка кажутся недостаточными, какими-то глупыми мелочами, но широких жестов в его распоряжении все равно нет. Это было бы странно. Возможно, даже неискренне. Потому он решает не мучить себя. Судя по тому, что по крайней мере Вещь согласился передать записку, он все сделал правильно. Как минимум, одним тяжким грузом на душе стало меньше.

***

Следующий день становится не менее насыщенным на события: урок травоведения выдается на редкость интересным — по большей части за счет того, что сидящие на задних партах ученики то тут, то там вставляют забавные комментарии после слов мистера Томпсона, старого мужичка, который определенно поехал кукухой на почве любви к растениям, но с абсолютным пониманием относится к перешептываниям в классе. — Вороний глаз четырехлистный, — переходит он к следующему цветку, демонстрируя классу росток, торчащий среди четырех сросшихся листьев, и увенчанный единственной темной ягодой сверху. — Ядовитое растение, способное вызвать остановку сердца, хотя с виду выглядит довольно безвинно и так и манит попробовать свой плод… — Безвинно, как взгляд твоей бывшей, — слышится сбоку, и парты заходятся в очередном приступе смеха. О, Тайлеру это знакомо — он громко фыркает вместе со всеми, чем привлекает внимание сразу нескольких людей. Прежде всего, к нему поворачивается автор шутки — та самая горгона, с которой они столкнулись на… родительском дне, кажется? Если ему не изменяет память, другие зовут ее Кэс, сокращенно от Кэссиди; фамилии он не помнит. Заметив ее взгляд, Тайлер кивает и улыбается, выражая одобрение забавному замечанию. Но странное зудящее чувство в затылке заставляет его перевести взгляд вперед. Ох… Уэнсдей смотрит на него так, словно готова убить. Тайлер вопросительно вскидывает брови, не понимая, чем вызвана ее реакция — о них ведь практически никто не знает, чем ее так задело, что он посмеялся над шуткой? Она щурится, одаривая его холодной яростью, и до него, кажется, постепенно начинает доходить. Разве что она… ревнует? От мысли об этом на лице неконтролируемо расползается улыбка. Уэнсдей едва заметно дергает плечом, явно выведенная из равновесия его реакцией. Точно ревнует, понимает он. Внутри растекается азарт, радость, тепло. Улыбка Тайлера переходит в оскал… «Ты сама ушла, — мысленно посылает ей он. — У тебя нет права что-либо от меня требовать.» Даже со своего места ему видно, как сильно сжата ее челюсть, не говоря о том, как горят глаза — притягивая, желая прикончить его на месте. Прежде, чем он успевает сделать что-то еще, Уэнсдей отворачивается. Впрочем, ему достаточно и этого. Он чрезвычайно доволен собой и остаток лекции проводит, купаясь в лучах своей неотразимости. — Не хочешь пойти со мной на бал? — слышится сверху после того, как преподаватель отпускает их с урока и большая часть учеников спешно покидает кабинет, чтобы пораньше добраться до столовой. — О… — Тайлер поднимает взгляд и видит стоящую рядом с его партой горгону. На ее лице ни капли нервозности, а вот он теряется, совершенно непривыкший к такому вниманию и прямолинейности к своей персоне. На бал. Точно — он понял, что это ежегодное мероприятие, каждый раз со своей тематикой, но откровенно говоря, сам туда он идти не собирался. Вряд ли его присутствие послужит всеобщему веселью, да и не был он любителем вечеринок. Может, когда-то давно, в школе, пока отец не стал бдить за ним коршуном… Ладно. Это неважно. Он поднимается с места, потому что отвечать сидя было бы слишком невежливо. Особенно то, что хочет сказать он. — Прости, я… я не думаю, что пойду на бал, — Тайлер нервно проводит рукой по затылку. Ему не хочется ее обижать, но и согласиться он не может — сразу по нескольким причинам. Кэс окидывает его оценивающим взглядом, явно отмечая его дискомфорт. — Ты ведь понимаешь, что я горгона и в случае чего я могу… — Да, — он останавливает ее жестом, но ему становится больно вести этот разговор. Он больше не хочет быть причиной чьего-либо беспокойства или ответственностью. — Я понимаю, но… извини, — скомкано заключает он, и девушка понимающе кивает. Кажется, она даже не расстроилась. — Ничего. Если передумаешь, дай знать, — он молча смотрит ей вслед, когда она покидает в кабинет. Все еще — абсолютно спокойно — как будто не задета его отказом. Ему не верится, что это произошло на самом деле. Может, к нему и правда не так плохо относятся в академии, и он зря постоянно пытается быть один? — И что это было? — слышится убийственный голос сбоку от него, и чтобы узнать его обладательницу, ему даже не нужно поднимать взгляд. Но он все равно поворачивается к ней. — Что? — непонимающе уточняет он, все еще хмурясь собственным рассуждениям. — Все это, — сухо отвечает Уэнсдей, а после, недовольная тишиной с его стороны, сердито вскидывает голову, напоминая, чем именно была взбешена. На эту немногословность и ее очевидное нежелание уходить, его губы вновь сами собой растягиваются в улыбке. — Хватит улыбаться как придурок, — сцепив зубы, выдыхает Уэнсдей, и Тайлер чувствует себя так, словно ему пять лет, и он только что выиграл коробку печенья. — Ты… раньше не жаловалась на мою улыбку, — мягко замечает он, опираясь боком о стол, за что удостаивается очередного убийственного взгляда. Они молча смотрят друг на друга какое-то время. — Приведи себя в порядок, — наконец говорит она, и резкая смена темы вновь выбивает Тайлера из колеи. С каких пор она решила им командовать? Видимо, его приподнятая бровь и скрещенные на груди руки отлично передают этот безмолвный вопрос. — Погладь одежду. Побрейся. После ночей отсутствия ты выглядишь потрепано, — бесцветно поясняет она, но вместо того, чтобы быть польщенным ее заботой, Тайлер чувствует раздражение. Как будто это то, что он может контролировать. Приходя в себя, чаще всего в крови и лишенный всех сил, он едва доходит до замка — не говоря о том, чтобы отмыться перед тем, как упасть на кровать. Ему и самому не доставляет удовольствия отсыпаться несколько дней, разлепляя веки только чтобы впихнуть в себя кусок еды и лечь спать дальше. Догонять других, сидя за учебниками ночами — пусть он и не обязан учиться на отлично. И он определенно гладит свою одежду. Тайлер знает, что он мудак, потому что следующие слова принадлежат именно его человеческому «я» — хотя можно ли называть мудачеством желание защитить свои личные границы, пусть даже в не очень приятной форме? — Ревнуешь? — напористо спрашивает он. — Я слышал, девушкам нравится легкая небритость и небрежность в одежде. Судя по тому, как заиграли ее желваки, он определенно попал в цель. Ее ответ, однако, заставляет его готовность продолжать спор сдуться как проколотый шарик. — Это говорит хайд? Очередное напоминание о том, что это будет всегда стоять между ними. Он делает глубокий вдох и сжимает спинку стоящего перед ним стула. — Нет, — Тайлер чувствует себя выжатым как лимон и ему хочется уйти куда подальше — если ему не найти понимания, то по крайней мере он спрячется от осуждения и постоянных попыток продавить себя. — Нет, Уэнсдей, — он встречается с ней взглядом и чувствует, насколько она уязвима. Точно так же, как и он. — Это говорю я. Ему кажется, что ее взгляд смягчается, но она определенно ждет от него пояснений. — Я… — он сглатывает, зная, какими будут его следующие слова, и делает все возможное, чтобы сдержать дрожь в голосе. — Я сделаю для тебя что угодно, все, что ты только попросишь… — он буквально кладет свое сердце к ее ногам и мысленно готовится к тому, что оно вот-вот будет растоптано. — Поверь, это действительно так. — Ему очень хочется положить руки ей на плечи, знать, что она позволит это, но вместо этого Тайлер лишь крепче сжимает спинку стула, сдерживая свой порыв. — Но… Она вздергивает бровь, и он чувствует, как она снова закрывается от него, а над его сердцем навис черный женский ботинок 36-го размера. — Но я не позволю тебе просто командовать мной, — заканчивает он, слыша, как предательски дрожит голос, несмотря на все потуги оставаться сильным. — Я тоже человек, и у меня есть чувства. Уэнсдей смотрит на него нечитаемым взглядом, и он думает, что от нее можно ждать чего угодно — колкого ответа, удара, возможно, даже понимания — раз уж раз за разом они продолжают возвращаться друг к другу. И все же Уэнсдей не была бы Уэнсдей, если бы не решила вновь… уйти. Звук ее шагов эхом отдается в его голове, а его сердце лежит на полу — нетронутое, но… если спросить его — он наверняка бы сказал, что лучше бы она наконец разбила его раз и навсегда. Он безумно устал от неопределенности.