Каркнул ворон: "Никогда"

Уэнсдей больше не собирается убивать свое самолюбие, потому что ни один парень — и даже (тем более) хайд того не стоят. Если на то пошло, она просто найдёт способ стать его мастером и заклеймит его, не приближаясь. Для начала: а потом и правда попросит отца прислать инструменты. Просто потому что может. Какого черта она повела себя как пустоголовая идиотка из тех готических романов, что так любит ее мать, и побежала приглашать его на бал? Как он посмел из очередного приступа своего «я-хороший-когда-не-хайд» благородства отстраниться от нее? Если он не хочет по-хорошему, придется сыграть по-плохому. И неважно, что до этого ее бесило, когда в нем просыпался монстр, думает она, раздраженно убирая новую банку с медом со стола — очередной подарок Юджина Энид, которые той уже некуда складывать, а сама Уэнсдей пересылает родителям. Банка оказывается липкой, и она с раздражением ставит ее вниз и вытирает руку. Если хайд отзывается на ее, Эдгар их раздери, эмоции — так тому и быть. Он свое получит. На этот раз она, Уэнсдей, воспользуется его изъяном и обратит тот против него. Со всей присущей, накопленной мстительностью. Он это заслужил. Из этих мстительных мыслей ее вырывает робкий стук в дверь. Раздраженная тем, что кто-то смеет отвлекать ее в такой момент, Уэнсдей заочно вписывает стоящего за дверью в свой список легкой мести для будущего досуга. Угрожающе хмурясь глазами в небольшую щель, она понимает, что на пороге стоит Тайлер. Каким-то непостижимым образом это и остужает ее пыл, и только сильнее распаляет его. Естественно, первое ее желание — прогнать его, сделать ему больно, задеть так, как задел ее он. Но, во-первых (она хочет думать, что все-таки хотя бы во-первых!), она знает, что так они начнут очередной виток хождения по кругу, а во-вторых, стоит ей ответить резко — и он поймет, насколько ей больно. Ее передергивает от одной мысли об этом. Приходится сдержаться. Пока. Пускай именно с ним тянет на горячее, ее конек — блюда холодные. Прожигая Тайлера взглядом, она выслушивает сумбурные извинения вперемешку с объяснениями о том, почему он не позволит собой командовать. Ей стоит немалых трудов усмирить разгорающееся внутри сопротивление этому — несмотря на то, что она понимает, почему тот выстраивает границы, ей почти физически необходимо знать, что она может их нарушить. В конце концов, у него с вторжением в ее мысли проблем определенно нет. Иметь ответную власть над ним — справедливо. Единственно правильно. Когда он загоняет ее в тупик своим вопросом о том, почему она ему не отомстила, ей безумно хочется заткнуть ему рот. Кляпом, дулом дробовика, надетым на голову ведром — чем угодно, лишь бы не видеть его искреннего, без доли насмешки, взгляда — потому что ровно тем же вопросом задается и она. Потому что — да, хотела. Думала об этом. Но — делать не собиралась, если только он не вынудит ее сам. Разумеется, Тайлер видит ее насквозь. Не давит, а напротив, делает своеобразный комплимент — на что она удовлетворенно кивает… и даже почти готова ответить ему на второй вопрос. Главный вопрос этой недели. Почти. О, он знает, что она играет с ним — она видит это по его глазам, и Тайлер вновь не давит, очерчивая временной промежуток, в который они смогут обдумать происходящее и… в который она сможет изменить свой ответ. Конечно, она этого не сделает. Одна мысль об этом приносит ей удовлетворение: по тем причинам, от которых она отмахивается, не желая думать об этом сейчас. Пришедшая под вечер Энид делает несколько демонстративных вдохов, принюхиваясь, но когда Уэнсдей не реагирует, решает тактично промолчать, ограничиваясь лукавым вопросом, подошло ли ей платье. Уэнсдей угрюмо выдерживает паузу, понимая, что в таких вопросах свои мысли от подруги не скрыть, но по крайней мере благодарна за молчание. Пускай и уверена, что это не продлится долго. Как она и предполагала, на следующий день улыбочки Энид начинают раздражать: они нервируют ее, заставляют чувствовать себя глупым подростком в период гормональной активности (которым она определенно не является), и отвлекаться от Тайлера. Того самого Тайлера, который буквально пожирает ее взглядом, полным нежности, тоски и желания обладать, не позволяя сфокусироваться ни на чем другом, даже когда его присутствие осязаемо лишь жжением в спине. Ей хочется верить, что она не выглядит столь же безнадежно — и все же, каждый раз возвращая ему долгие, тяжелые взгляды, она прекрасно понимает, что все именно так. Уэнсдей странно фокусироваться на нем, на этих банальных девчачьих делах и всем том, отчего в восторге Энид, тем более, когда на свободе сталкер, когда ей абсолютно не ясно, почему их с Тайлером сводит ворон — учитывая не слишком счастливую историю хранителя замка и Галпинов в прошлом; и она одергивает себя, отчитывает, пытается свалить все на то, что что-то не то стало со шкалой приоритетов… Но она просто. Не хочет. Об этом. Думать. На следующий день Тайлер, однако, не появляется на занятиях, и ее это настораживает. Учитывая его историю, однако, несложно сделать вывод, что он сейчас либо носится по лесам или подземелью, либо отсыпается после тяжелой ночи. Скорее всего, второе. Если ее расчеты верны, он должен успеть восстановиться до бала — волноваться не о чем. Она вновь отчитывает себя за эти мысли. Тем не менее, даже с учетом закономерностей и отсутствия повода для волнения, ей стоит больших трудов заставить себя досидеть все уроки до конца — в груди ноет изматывающее разочарование от того, что их игра в гляделки прервалась. И маленькое, болезненное сомнение — не является ли хайд лишь предлогом для того, чтобы в очередной раз сделать ей больно. Вечером, с легкостью открыв замок в его комнату («В этом замке вообще есть хоть одна надежная преграда, кроме обновленного кабинета Уимс?»), она компенсирует это недолгим наблюдением за тем, как он спит. Измотанный, небрежно укутанный в простынь, он лежит, уткнувшись лицом в подушку; одна рука просунута под перину, другая вытянута поперек кровати. Ей не хочется любоваться им, но она готовно пользуется возможностью находиться рядом незамеченной. Изучать. Впитывать. То, как измученно, несмотря на то, что он явно спит не менее десяти часов, вздымается его грудь. Как время от времени он глубоко вздыхает, елозя лбом по подушке. Темные круги под его глазами; мягкие, спутанные кудри; изгиб челюсти, которого она когда-то касалась руками. Или, может, ей казалось, что касалась? На его спине нет шрамов; на груди тоже. Все смыто, отыграно способностями его хайда. Это обидно, это заставляет завидовать: если бы так же легко было смыть все, что между ними было. Хотя в ее случае, как бы ни было горько признавать, она скорее хотела бы простить. Или найти силы признать, что уже простила. Перед уходом она позволяет себе коснуться пальцами его подбородка, очерчивая подушечками сонную артерию; угрожая, вспоминая, лаская. И вот этот поступок — прекрасно вписывается в уровень ее странности и совершенно не вызывает пререканий с собой. До бала остается два дня.

***

Тайлер периодически приходит в себя, но практически сразу же проваливается в забытье — пробуждение хайда было неожиданным и, хоть он не сопротивлялся, в этот раз его сил хватает лишь на то, чтобы раз за двое суток поесть и снова уснуть. Когда он наконец просыпается и чувствует, что в теле находятся силы двигаться, телефон показывает обеденное время, а дата повергает его в легкую панику — бал состоится вечером, а Уэнсдей… так и не дала ему ответ. Накинув на тело первое, что попало под руку, он спешно открывает дверь из комнаты и видит терпеливо снующего туда-сюда у порога Вещь. — О… — теряется Тайлер, останавливаясь и физически ощущая, с каким скрипом крутятся шестеренки в его голове. — Передашь Уэнсдей записку? Рука утвердительно качает ладонью, и Тайлер возвращается в комнату, чтобы быстро накарябать на небольшом листе: «Все в силе? Каков твой ответ?». Нервно постучав пальцами по столешнице, он все же решает добавить: «Мне побриться?». Даже если она стукнет его, когда они встретятся, это определенно стоит того. Он усмехается. Время обеда уже прошло, но он решает совершить быструю вылазку до столовой — у них наверняка что-нибудь да осталось, а может, там уже вовсю готовят блюда к вечеру. Учитывая, что все осведомлены о его ситуации, организовать «еду на вынос» не занимает много времени. Он жует недожаренный бифштекс, задумчиво глядя на светло-серый костюм (хвала его предусмотрительности и онлайн-покупкам), когда в дверь два раза стучат, и внутрь пробирается Рука, передавая ему ответную записку — тот же листок, с которым уходил полчаса назад. «Да. Без разницы нет». Он смеется, и чрезвычайно довольный собой Вещь отбивает ему пять.

***

Несколько часов до бала идут до ужаса медленно. Он отглаживает и несколько раз проверяет костюм, чистит ботинки, три раза брызгается одеколоном и смывает его, паникуя, что Уэнсдей не одобрит любые яркие запахи — или, наоборот, оценит, что он пахнет чем-то приятным; в процессе подготовки также страдает два темных галстука (пока он не решает, что будет лучше идти без оного), бутафорские вампирские клыки и одна Вещь. В сотый раз извинившись перед Вещью за то, что тому пришлось получить ожог, спешно снимая утюг с едва не загоревшегося нагрудного платка (его Тайлер тоже оставляет в комнате), он, наконец, в последний раз разглаживает руками рубашку и смотрит на себя в зеркало. Светло-серый, дорогой костюм; бледно-бордовая рубашка — достаточно насыщенная, чтобы соответствовать вампирской тематике вечера, но недостаточно насыщенная, чтобы заставить Тайлера выглядеть как ряженый помидор или вызвать раздражение у Уэнсдей; и, конечно, черные лакированные туфли. Немного взъерошенные (несмотря на все заверения Вещи, что он хорошо их расчесал и приладил) волосы, едва заметная, неровная щетина и бешеный растерянный взгляд — набор соблазнителя Уэнсдей Аддамс готов. Он очень нервно смеется этим мыслям. Не в силах больше находиться у себя, он приходит к комнате Уэнсдей раньше на десять минут — и то стоит у стены, то растерянно снует туда-сюда перед дверью. Музыка от МС Кровососа вовсю гремит, доносясь до самых дальних уголков замка; то тут, то там на бал отправляются ученики, и ему дико и до безумия неловко ловить их заинтересованные взгляды. Он не знает, как пережить этот вечер. Наконец, за Энид заходит Аякс — предварительно одобрительно хлопнув его по плечу, тот стучится в комнату девушек и уводит свою волчицу на танцпол, не позволяя той ничего сказать самому Тайлеру. Но, конечно же, всегда желая разделить свою радость с другими или просто помочь всем, кто в этом очень (или совсем не)нуждается, она перед уходом кричит Уэнсдей: «К тебе уже тоже пришли!». Когда он встречается с ее темным взглядом, сканирующим его прямо с порога, все внутри него кричит. Он не уверен, от страха или предвкушения. — И долго ты собирался там стоять? — любезна, как и всегда, но эта привычность помогает ему сделать пару шагов к ней. — Возьми себя в руки. Тайлер делает глубокий вдох, понимая, что действительно ведет себя совершенно несвойственно. Но как ему себя вести? Пока Уэнсдей отворачивается и отходит вглубь комнаты, чтобы завершить последние приготовления, он позволяет себе вдоволь попаниковать. Затем выдохнуть и все-таки посмотреть на ситуацию рационально. Эти дни (или, точнее, полтора дня, если считать те сутки, что они с Уэнсдей пожирали друг друга взглядами, и те несколько часов бодрствования, что он провел перед балом) он настолько был увлечен той мыслью, что она идет с ним, что даже не подумал, что за этим следует. Он ей нравится? Да. Насколько она может ему доверить? Нет ответа. Что она ждет от вечера? Нет ответа. Позволит ли себя поцеловать?.. Нет ответа. Должен ли он попытаться это сделать?.. Нет от… Она внезапно оказывается слишком близко, и Тайлер чувствует, как ее руки ложатся к нему на плечи. Ее взгляд гипнотизирует, не позволяя вновь удариться в панику, и она вкрадчиво говорит: — Хватит нервничать, — его страх перебивает странная, удивленная мысль о том, что она пытается его успокоить. — Я не собираюсь идти на бал с тем, кто не знает, зачем он туда идет. О, спасибо за новый приступ паники. Стоп, а она, получается, знает, зачем?.. Она встряхивает его, возвращая в реальность, и продолжает: — В конце концов, позаимствуй немного уверенности у своего хайда, — он открывает рот, чтобы возразить, и Уэнсдей с нажимом уточняет. — Только немного. Тайлер делает глубокий вдох и пытается найти в себе следы монстра: обычно тот не беспокоит его несколько дней после охоты, но последние разы его присутствие было ощутимо практически сразу после пробуждения. Он (или хайд?) чувствует себя польщенным, и внутри, кажется, начинает крепнуть уверенность. — Спроси меня, — требует он, пугаясь того, насколько легко ему это дается, и в то же время опасаясь того, что вновь оттолкнет ее своей… агрессивной частью. — Спроси, зачем, — уточняет он, когда Уэнсдей молчит и, возможно, не понимает, что именно она должна спросить. Она боится этого ответа не меньше него — понимает он, возвращаясь к привычному «я», когда получает в ответ лишь отрицательное покачивание головой. Это пьянит. Тайлер смотрит на нее, наконец получая возможность обратить внимание на черно-бордовое, несомненно идущее ей платье, едва заметный макияж и блеклые следы укусов на губах. Его физически потряхивает от желания вжаться в нее и никуда не отпускать. «Позже», — говорит он самому себе, и, наконец, молча предлагает ей руку. Уэнсдей принимает ее. Его мышцы расслабляются. Они отправляются на бал.