Каркнул ворон: "Никогда"

Конечно же, этот день не мог обойтись без видения: оно короткое, яркое, болезненное и… бесконечно интригующее. Все, что успевает отметить Уэнсдей — наблюдая, участвующая в происходящем от первого лица — резкое, болезненное ощущение внизу живота; тяжело дышащего над ней Тайлера и гул музыки на фоне. Она знает, что это значит. Стоит ли пытаться убежать от неизбежного?.. Помимо прочего, ей действительно интересна перспектива, с которой можно смотреть на видения — они должны быть плохие, болезненные, несущие за собой горе; но те обрывки, что показывала ей Гуди, не всегда были безнадежно ужасными — и уж тем более, если Уэнсдей поняла все правильно (а иначе быть и не может), то, что она видела… к чему-то ужасному определенно не относится. Лишь болезненному. Это интригует. Когда она чувствует, что Тайлер пытается держать ее на расстоянии, не обнимая, не прижимаясь ближе — ей не остается ничего иного, кроме как вжаться в него самой. Едва заметное движение бедрами — и его приглушенный стон, его ощутимое возбуждение, упирающееся ей в бедро, окончательно определяет ее дальнейшие действия. — В мою комнату, — тихо командует она, сжимая лацканы его пиджака. Она надеется, у него хватит благоразумия с ней не спорить и не задавать кучу ненужных вопросов. — Это неправильно, — бормочет он ей в губы, словно в ответ надеясь не на свой, а на ее, Уэнсдей, разум. — Да, — коротко, просто, достаточно. — Тебе все равно, — обреченная, жалобная, полная надежды констатация факта, который значит так много — ведь уголки ее губ приподнимаются, когда они обмениваются сбивчивыми поцелуями. Его сердце пропускает удар. Она не хочет думать. Ей просто хочется его близости — спокойной, размеренной и, как бы это абсурдно ни звучало — безэмоциональной, лишенной его вечных переживаний и полных лишь обезоруживающей и оттого бесящей ее искренности. Она хочет вдоволь насладиться своим страхом. Тайлер же… возбужден. Растерян. Он, безусловно, хочет взять все, что готова дать ему Уэнсдей — поцелуи, ласку, ответственность, пулю… но ее эмоции, ее желание, податливость — все это слишком внезапно. Он колеблется. Конечно, она это чувствует, и отстраняется, чтобы пристально посмотреть на него. Он серьезно будет строить из себя благородство, когда очевидно, должен хотеть этого так же, как она? Ему кажется, в ее глазах осуждение и… боль. — Ты не хочешь? — сухо спрашивает Уэнсдей, но он чувствует, что ответь он неправильно, скажи хоть что-то, что ей не понравится — он потеряет ее навсегда. — Хочу, — выдыхает он, обнимая ее крепче, чтобы она уж точно дослушала его до конца. — Очень хочу, — боже, насколько же отчаянно это звучит, — но я… я боюсь, что ты… — он сглатывает, прекрасно понимая, насколько неблагоразумно говорить следующие слова. — Не подумала?.. — Она хмурится. — Пожалеешь?.. Ей бы очень не хотелось разбираться с этими вопросами, с такими глупыми, лишними эмоциями, сейчас. Но она знает, что Тайлер так же, как она, пытается продумывать наперед и, каким бы странным и (возможно) ненужным это ни было… заботится о ней. Она пытается смириться с тем фактом, что это одна из тех вещей, что не получится изменить. Пока Уэнсдей размышляет, Тайлеру кажется, что между ними разрастается гнетущая тишина. Он старается дышать ровно, чтобы принять удар… как мужчина? Или, по крайней мере, не упасть на колени и не начать умолять ее не бросать его, когда, наконец, получит ответ. Уэнсдей смотрит на него как на идиота. — Ты действительно считаешь, что остались вещи, которые я не продумываю? — в ее вопросе слышится ироничное удивление, как будто она ожидала услышать подобное от кого угодно, но не от него. О… Так значит?.. Он ничего не может поделать с растекающимся по телу удовлетворением и самодовольной улыбкой на губах. — Значит, пока я мог лишь мечтать о том, что ты со мной заговоришь, — шепчет Тайлер, склоняясь ближе, — ты продумывала… — он многозначительно выделяет последнее слово, — это?.. Она бьет его кулаком в грудь, но взгляд не отводит — ее бровь изгибается в немом вопросе, сколько еще они будут так стоять. Он смеется и подхватывает ее на руки, чувствуя, как сильно она цепляется ногтями в его плечи, явно не очень довольная подобным проявлением своевольности. «Уэнсдей этого хочет», — думает он, ловко поднимаясь по ступеням и чувствуя себя самым счастливым человеком в мире. «Уэнсдей действительно этого хочет», — повторяет он себе, опуская ее у порога их с Энид комнаты. Нервозность возвращается, стоит им ступить внутрь, но он отмахивается от нее, вновь целуя Уэнсдей и прижимая ту к себе. Она стягивает с него пиджак и тут же отбрасывает его куда-то в сторону — кажется, на стул у ее печатной машинки, и они проходят вглубь комнаты, ближе к кровати. Он зарывается носом в ее шею, целуя белую, непривычно горячую кожу, и медленно тянется к застежке платья, чтобы плавным движением расстегнуть его. Уэнсдей молчит, но он чувствует, как она вздрагивает в его руках. Вдохи — чуть более резкие, чем обычно, служат еще одним подтверждением того, что она хочет быть с ним. О большем он не мог и мечтать. Когда бордовая ткань сползает с ее плеч, Тайлера окатывает ушатом холодной воды. — Что? — раздраженно спрашивает Уэнсдей. Он сглатывает. — У меня… у меня нет… — ему хочется удариться головой об стену, но он ведь действительно ничего такого не планировал! Мозг в панике пытается придумать варианты того, что можно сделать. Уэнсдей фыркает, отстраняясь от него, и идет в противоположный конец комнаты — к столу Энид, позволяя ткани платья постепенно сползать по ее телу к тонким, изящным ногам. Она делает шаг вперед, окончательно освобождаясь от ненужного предмета одежды, и небрежно отталкивает его ногой к центру помещения. Тайлер пораженно наблюдает за тем, как она невозмутимо достает из стола подруги небольшую вскрытую упаковку и заимствует оттуда пару запечатанных пакетиков. Дерзко и продуманно — как всегда. Вернувшись, она невозмутимо вручает их ему, и Тайлер усмехается ей в губы: — Ты, кажется, меня переоцениваешь. Она обводит кончиками пальцев его подбородок и немигающе смотрит ему в глаза. — На что ты жалуешься? Расцветающей на его губах улыбкой можно осветить ползамка. Она раздраженно закрывает его рот поцелуем. Будучи реалистом, Тайлер все же кидает один из пакетиков на кровать, другой убирает в карман и… принимается осыпать поцелуями ее плечи, ключицы, грудь — параллельно спешно расстегивая собственную рубашку. Уэнсдей позволяет ему справиться с этим самому — но все же слишком неловко, заинтересованно скидывает ее с его плеч и помогает освободиться, когда он расправляется с последней пуговицей. Он делает рваный вдох, возвращаясь к ее шее, и принимается расстегивать ремень. Яростно бьющееся в грудной клетке сердце напоминает о том, что пути назад нет. Нет ведь?.. Жалобный металлический звук бьет по ушам, и Тайлер останавливается, прежде чем перейти к брюкам. Его руки ложатся Уэнсдей на запястья. — Ты уверена? — он знает, что похож на идиота, но ему важно, просто жизненно важно услышать ее ответ еще раз. Лучше пусть она выгонит его сейчас голого на балкон, чем закроется от него утром и больше никогда не заговорит с ним вновь — из двух зол он предпочитает выбрать меньшее. Она раздраженно вздыхает. — Что в слове «да» тебе непонятно, Галпин? — яростно спрашивает она, и о боги, он чувствует, как его кровь начинает кипеть — настолько нравится ему это обращение и ее эмоциональность. Он вызывающе смотрит на нее, несильно кусает ее за губу и темным, ласковым тоном уточняет: — Что непонятного в том, что я за тебя волнуюсь… Аддамс? Этого достаточно. Она сама расстегивает его штаны, и Тайлер спешно спускает их вниз, чтобы отбросить в сторону — надеясь, при этом, что выглядит не слишком комично. Уэнсдей, впрочем, едва ли обращает на это внимание, потому что в этот момент она уже стоит к нему спиной у кровати и снимает с себя тонкий черный (очевидно) лифчик. Он запрещает себе облизываться. Два шага вперед — этого времени ей хватает, чтобы откинуть в сторону одеяло и сесть на кровать, заставляя его остановиться прямо перед ней. Четыре удара сердца — они оба освобождаются от последних предметов одежды и выжидающе смотрят друг на друга. Восемь коротких поцелуев — и они лежат на кровати, он нависает над ней, упираясь членом в бедро, готовый войти, готовый наконец сделать Уэнсдей своей… Прежде — он берет ее руку и кладет себе на грудь. В район сердца. И толкается — аккуратно, немного, не на всю длину, чувствуя ее дискомфорт и позволяя привыкнуть. Что бы она про любовь к боли ни говорила. Ее вторая рука сжимает его плечо, и он отстраняется, чтобы вновь наполнить ее собой. Вот так… понемногу. И снова. И снова. И снова… Совсем не так, как… Она, наконец, готова принять его полностью, и он начинает медленно двигаться в ней, чувствуя, как Уэнсдей подается бедрами ему навстречу — и это самое желанное, самое лучшее чувство в мире, потому что он живет лишь им — и какими-то обрывками образов происходящего. Вот он чувствует, как она разворачивает ладонь, лежащую на его сердце — холод обжигает кожу. Вот они сливаются в очередном поцелуе, когда он замедляет темп — потому что он слишком близко и должен немного успокоиться, чтобы сначала доставить удовольствие ей. Вот она неловко целует его шею, и по спине проходит волна мурашек, потому что она так отзывчива с ним. Глаза в глаза — они пожирают друг друга взглядами, когда он начинает ускорять темп и опускается чуть ниже, чтобы легонько, проверяя, позволит ли она ему — укусить ее за грудь. Уэнсдей стонет. Это все, что ему нужно, чтобы выбрать правильный курс: он ласкает и мучает ее, то ускоряясь, то медленно, резко вбиваясь в нее выверенными, насколько это возможно, движениями таза. Ему кажется, что это слишком, кажется, что он взорвется прежде, чем сможет довести ее до пика, и он кусает собственные губы, цепляется за кровать, пытается подумать о чем-то другом — что у него, конечно же, ничерта не выходит — и наконец чувствует, как Уэнсдей ощутимо вздрагивает и издает приглушенный стон, вжимаясь в него особенно сильно и пряча лицо в изгибе его шеи. Десяток судорожных толчков — все, что нужно, чтобы он присоединился к ней, удерживая себя на дрожащих локтях, чтобы не раздавить своим весом ее хрупкую фигуру. Она великолепна. Он проглатывает рвущиеся наружу слова и целует ее в плечо, позволяя себе немного прийти в себя — чтобы медленно выйти из нее и избавиться от презерватива, завязав его и бросив в мусорку у стола. Ему очень хочется обнять ее. Он не видит этому преград. Перекатившись за ее спину, Тайлер кладет руку на крошечную талию, и когда Уэнсдей не делает попытки отстраниться, прижимается ближе, сдвигая ладонь на горячий, уже почти спокойно вздымающийся живот. Ему, очевидно, этого не видно — но отчетливо кажется, что она закрывает глаза. Это опьяняет. Ее доверие… — Ты не уйдешь? — мысленно проходя последний рубеж, спрашивает он. — Нет, — совершенно спокойно, будто это само собой разумеется, отвечает она. С его губ срывается едва заметный (но не для нее уж точно), облегченный вдох. «Я в своей комнате», — мысленно добавляет Уэнсдей в привычной манере, словно бы ничего не изменилось — не зная о том, что ее щеки покрывает предательский, скрытый лунным светом румянец. Им неизвестно, что стоит им уснуть, окрестности замка оглашает громкое карканье ворона.