Каркнул ворон: "Никогда"

Она просыпается в холодном поту. Легкие раздирает от недостатка кислорода, все тело лихорадит, и ей судорожно хочется за что-то уцепиться, заземлиться, сместить фокус внимания — что угодно, только бы это чувство прошло. Уэнсдей снился Тайлер. Тайлер, который оставался собой — без маниакального блеска в глазах, но чьи слова оттого лишь больнее били в самое сердце: «Я не могу быть с человеком, которого не понимаю». Вот так просто: грустно, тихо и убийственно. Она впервые задумывается: а действительно, понимал ли он ее или всего лишь мирился с ее странностями, с ее характером, будучи… очарованным? И будет ли реальность так уж отличаться от сна, когда придет время узнать ответ на этот вопрос? Сердце камнем пульсирует в груди — каждый вдох отдается болью, голову давит, и ей сложно сосредоточиться… Уэнсдей кажется, она вот-вот потеряет сознание. Стоит ли ей разбудить Энид?.. Она заключает, что это бессмысленно — в лучшем случае та просто накапает ей что-то из аптечки и усадит смотреть с собой какой-нибудь кошмарно-обнадеживающий фильм, в худшем… все вышеперечисленное — и попробует устроить разговоры по душам. К такому она не готова. Сделав несколько глубоких вдохов, она поднимается с кровати и подходит к витражу, приоткрывая окно и тут же зажмуривая глаза от яростного порыва воздуха. Дышать становится немного легче. Ее продолжает трясти, мысли об увиденном никак не хотят отпускать, а сердце отчаянно — ее наверняка передернуло бы, не будь ей настолько плохо — просит защиты; присутствия, которое укутает теплом и развеет все сомнения — внушит подевавшуюся куда-то уверенность и позволит забыться сладким сном. Ей нужен Тайлер. Быстро закинув в сумку повседневную одежду, она берет ключ от его комнаты и направляется туда. И несколько минут колеблется перед дверью. Что она ему скажет? …Память услужливо подсказывает, что рядом с ним — можно не говорить ничего. Сделав несколько коротких стуков и повернув в замке ключ, она толкает дверь и заходит внутрь — Тайлер, проснувшись и осознав, что что-то не так, взволнованно садится на кровати. — Что случилось? — тихо спрашивает он. Стук закрывшейся за ней двери заставляет Уэнсдей вздрогнуть. Сумка с тихим хлопком падает на пол, и… ожидаемо — она не знает, что говорить. Он переживает за нее — она знает; и отчасти знает, а может, просто хочет знать, что ее опасения не соответствую реальности. Он рядом, всегда рядом, стоит ей это позволить — и всегда пытается защитить ее, даже когда в этом нет никакой нужды; и он заботливый, внушающий ощущение защищенности, понимающий — но… тем страшнее, что даже такой человек не способен ее принять. Или не захочет больше этого делать. Она молчит. — Эй… — тихо зовет он, медленно подходя ближе, словно боясь спугнуть ее, как дикого зверя. — Все хорошо… — от этой заботы горло сдавливает железной хваткой, а в носу начинает щипать. — Я рядом… — глупо, глупо, глупо, но она больше не может держаться и просто утыкается носом ему в грудь, чувствуя, как соленые, разъедающие кожу слезы стекают по щекам и скапливаются там, где соприкасаются их тела. На ее губах привкус соли и его кожи. Знакомая, теплая рука ложится между ее лопаток, прижимая ближе, позволяя и усиливая их близость, и Уэнсдей почти кажется, что она действительно слишком сильно размякла, что все ее сомнения это какой-то бред, или насланная кем-то иллюзия — не может же она, в самом деле, так загоняться из-за парня или того, что тот ее бросит. Абсурдность ситуации смешит ее, и она позволяет ей выйти вербально — пока реальность не обрушивается на нее с новой силой… булькающим звуком дергаясь в горле и вызывая новую волну истерики. — Я… — пытается начать она, но не может заставить себя говорить, потому что это глупо, это, мать вашу, настолько глупо — так бояться своих нелепых фантазий, словно недалекая, начитавшаяся романов девчонка; но ей плохо, и Тайлер переживает — и это все равно рано или поздно встанет между ними, так в чем смысл оттягивать неизбежное и молчать, молчать, молчать?.. Конечно, эта логика приходит к ней позже, просто чтобы внушить себе, что она руководствовалась не эмоциями, конечно нет — но в тот момент она лишь комок нервов, отчаянно нуждающийся в защите. Уэнсдей чувствует себя загнанной в угол, словно озвучь она увиденное, озвучь свои опасения — они тут же станут явью, и он рассмеется, оттолкнет, сделает так больно, что она рискует уже не оправиться… но она знает, что это не так. Знает, что реальность состоит в том, что она уже полностью уязвима для него. Это дает ей силы начать говорить. — Я… — он позволяет ей немного отстраниться, опуская руки на поясницу и всем своим видом показывая, что внимательно слушает ее. — Мне плохо, — сдавленно констатирует Уэнсдей. — Я хотела… хотела твоей защиты, — эти слова даются ей нелегко, но они теплом оседают в грудных клетках у них обоих, и она прижимается к нему, упирается лбом в районе груди и фокусируется на том, как чуть ускоренно, но размеренно бьется его сердце под ее губами. — Что случилось?.. — она почти слышит, как с его губ готово сорваться глупое нежное прозвище, и то, что этого не происходит, служит достаточным подтверждением того, что он прислушивается к ее желаниям. Как всегда. Это дает ей силы продолжать. — Не вздумай бросить меня, — спокойно, почти не угрожающе говорит она, и в этом вся ее уязвимость, вся открытость, на которую она только способна. Тайлер проводит рукой по ее спине и резко выдыхает — словно даже мысль об этом делает ему так же больно, как и ей. — Не брошу, — твердо говорит он. Тишина успокаивающим коконом оседает вокруг них, и Уэнсдей фокусируется на его тепле, на стуке его сердца, пытаясь еще раз осмыслить происходящее. Спустя какое-то время она, наконец, чувствует себя достаточно окрепшей, чтобы отстраниться и направиться к его кровати. Тайлер молча следует за ней. — Тебе не холодно? — уточняет она, переключаясь, анализируя — он подскочил к ней, совершенно забыв про одежду, хотя в комнате определенно не так уж тепло, и ей интересно, ему действительно комфортна эта температура, или… — Нормально, — отмахивается Тайлер, усаживаясь на кровать рядом и тут же накидывая на ноги одеяло — она подмечает, как он едва заметно вздрагивает, стоит ему переключиться с переживаний о ней и потерять контроль над своим телом. Она была его приоритетом. Уэнсдей решает, как будет лучше — говорить сидя определенно удобней, однако так она меньше будет чувствовать его тело. Сделав жест рукой, чтобы Тайлер сдвинулся, она укладывается на краю кровати, и спустя десяток секунд чувствует, как он вытягивается рядом с ней. Позади нее — не забыв обвить свои руки вокруг ее талии и прижать к себе: так, чтобы как можно большая площадь его груди соприкасалась с ее спиной. Это успокаивает. — Я видела кошмар, — как само собой разумеющееся озвучивает она. Он ободряюще целует ее в плечо. — Ты сказал, что не хочешь быть со мной. С человеком, которого не понимаешь. Его руки скользят по ее солнечному сплетению, и он целует ее скулу, щеку, подбородок. Ее душат слезы и заземляет его присутствие, и она не знает, что говорить и как себя чувствовать. Вновь начиная испытывать страх, что он не поймет, чувствуя себя глупо просто потому, что озвучила это, Уэнсдей отстраняет его руки, потому что дышать становится слишком тяжело. — Это не так, — коротко отвечает он и, помедлив, добавляет. — Это было видение? Или сон? Уэнсдей стыдно в этом признаваться, но видение явно было бы большим из зол. — Сон, — как можно бесцветней уточняет она, и слышит облегченный вдох. Знакомые губы мягко опускаются на ее висок. — Так просто ты от меня не отделаешься, — усмехается он, и Уэнсдей позволяет себе фыркнуть, после чего вновь мрачнеет — вспоминая чувство предательства и опустошения в груди. Словно она выпотрошенная и выброшенная на берег рыба… Его руки скользят по ее рукам — согнутым, лежащим перед ней — подушечки его пальцев медленно оглаживают кожу, перемещаясь от ладоней к кистям, к плечам, к спине. Сердце Уэнсдей готово выпрыгнуть из груди — она не знает, когда ей стало так важно чувствовать себя защищенной. — Скажу честно, я… — она слышит, что ему тоже трудно говорить: его паузы пропитаны отчаяньем, нежностью и задумчивостью. — Я не знаю, как правильно тебя поддерживать, — Уэнсдей делает удивленный вдох, потому что это не то, что она ожидала услышать от человека, который всегда своим видом выказывает сплошную заботу и понимание. Он делает очередную паузу, и она медленно разворачивается к нему. Его слабость, его неуверенность — дают ей силы. Тыльной стороной ладони она проводит по его подбородку. Теплые, мягкие пальцы очерчивают ее талию. Тайлер хмурится и смотрит ей прямо в глаза. Она не знает, куда спрятаться от его искренности. — Сам факт того, что тебе плохо… в такие моменты я просто схожу с ума, — обрубает все недоговоренности он. — Даже когда тебя что-то задевает, я это чувствую и готов сделать все, чтобы исправить ситуацию: извиниться; приготовить твой любимый кофе; оторвать кому-то конечность, — ей очень хочется отвести взгляд, но Уэнсдей будто загипнотизирована, ей больно, но она не хочет этого делать. — Но твои слезы… это удар под дых. Я не знаю, что мне делать. Не понимаю, какие эмоции проявлять… Какие мои эмоции и действия нужны тебе. Я боюсь сделать что-то неправильно. Это слишком: она не может, просто не может больше смотреть на него — слишком честно, слишком прямо, слишком глубоко… И уж конечно то, что он позволяет ей отвести взгляд и уткнуться носом в свою грудь — а сам аккуратно подпирает ее затылок подбородком, должно служить самым показательным подтверждением его слов. Но ей плохо — и она тоже не знает, как ей реагировать и что ей делать, и потому Уэнсдей позволяет себе продлить агонию и слишком эмоционально, слишком коротко и отчаянно спрашивает: — Зачем я тебе? Его горький смешок как будто бы служит достаточным ответом. — Ты самое дорогое, что у меня есть. Возможно, — думает она, чувствуя сменяющее неуверенность удовлетворение. Возможно — но почему? Не изменится ли это в будущем? Как долго он сможет мириться с ее характером, принципами, правилами? — Это… — она не знает, как спросить, но ей не хочется думать. Ей хочется понимания. Хочется просто вот так лежать, чувствовать тепло его тела и обнадеживающее присутствие рядом. — Не изменится? Наивный, глупый вопрос — он ободряюще, мягко улыбается ей (она чувствует это), покачивая головой и тихо поясняя: — Нет, — она хочет зацементировать в себе это ощущение, чтобы оно было с ней круглые сутки: когда она пишет, читает, тренируется, третирует Вещь. Всегда, когда его нет рядом. — И я понимаю, как ты мыслишь; хотя мне и не всегда ясны твоя логика и умозаключения, я не хочу, чтобы что-то менялось. Ты такая, какая есть, идеальная в своей неидеальности для остальных, — Тайлер проводит рукой по ее волосам и продолжает, предупреждая следующий вопрос. — И да, конечно я принимаю тебя такой, какая ты есть. Обезоруживающе. Уэнсдей моргает — он чувствует, как ее ресницы мазнули мокрым по коже груди, и Тайлер ждет, в тревоге, в предвкушении, не зная, захочет ли она задать — и услышать ответ на свой следующий вопрос. — Но почему? — хмурится она, определенно не зная и не предполагая, что ее ждет, и он медлит, собираясь с духом, чтобы ответить. Ему остается лишь надеяться, что она не убежит из-за констатации очевидного. — Потому что я люблю тебя. Тишина. Напряженная — они оба затаили дыхание — и полная его собственного страха, что он не нужен ей. Ее смятение ощутимо — очевидно, Уэнсдей не понимает, как на это реагировать и что делать; он и сам находится не в лучшем положении — и все же он ни за что не заберет свои слова назад… даже если бы это и могло ее успокоить. Не найдя ничего лучше, он просто целует ее в макушку и шепчет ей в волосы: — Ты не обязана отвечать. Комната вновь наполняется звуками: ее дыханием, едва заметным движением рук. Она, кажется, расслабляется в его объятиях. Чуть позже, когда ночь берет свое, пульс и дыхание замедляются, и они наконец начинают засыпать, Уэнсдей разворачивается к нему спиной, принимаясь ерзать на кровати и плотнее вжиматься в его тело — впитывая все тепло, которое он только может ей дать. Может быть — это было бы логично — она думает, что он уже спит; иначе подобное не должно было произойти — и он делает все, чтобы сдержать улыбку, когда слышит тихое: — Возможно, я тоже тебя люблю. Это — необходимо и достаточно.

***

Уэнсдей как раз заканчивает одеваться после горячего душа, когда слышит, как дверь в комнату Тайлера открывается. Слышатся тихие голоса, и когда она выходит минутой позже — сталкивается взглядом с растерянным шерифом. Тайлер смотрит на нее, извиняясь. Что ж. Она достаточно умна, чтобы заочно понимать, что что-то подобное рано или поздно должно было произойти. Хотя она рассчитывала на то, что это случится позже — или не случится вовсе. Осведомленность Галпина-старшего явно была вопросом времени, но неловких встреч она бы предпочла избежать. По крайней мере, ему явно куда более дискомфортно, чем им. Она думает, сказать ли что-то, но решает, что накалять обстановку не стоит: Тайлер заслужил немного спокойствия. Впрочем, взгляд шерифа, цепко блуждающий по комнате и подмечающий наличие в ней ее, Уэнсдей, вещей, заставляет ее чувствовать себя так, будто он застал их с Тайлером в кровати. Да, промолчать определенно было лучшим решением. Донован откашливается. — Я точно не помешал? Она пожимает плечами и проходит вглубь комнаты, чтобы сесть в кресло. Тайлер тушуется. — Эм, нет, нет, — он машет рукой, предлагая отцу занять второе, свободное кресло. Шериф источает видимый дискомфорт, но садится, опуская на небольшой столик между ним и Уэнсдей небольшой бумажный пакет и свою шляпу. Тайлер подходит к ней и опускается на подлокотник кресла. — Кхм… — откашливается шериф. — Так вот, да… Я писал тебе, что буду рядом, но ты не ответил, так что я уточнил у директора Уимс, все ли в порядке и могу ли я заехать. Тайлер хмурится и пытается вспомнить, когда видел свой телефон в последний раз. — Кажется, я оставил сотовый в ящике и забыл зарядить его… — растерянно протягивает он. — Прости, — Галпин-старший недовольно кивает, и Тайлер, несмотря на всю неловкость ситуации считает важным добавить. — Спасибо, что заехал. Шериф нервно усмехается. — Ну, ты определённо не скучал… — Уэнсдей вздергивает бровь, и его взгляд обращается к ней. — Твои родители знают? — Нет, — слишком резко говорит она, хотя в ее тоне и нет явной агрессии. — И пусть так и остается как можно дольше. Мужчина выглядит удивлённым. — Хм… Мне кажется, они бы одобрили, — Тайлеру странно слышать подобное из его уст, но он благодарен отцу за попытку показать, что ему не все равно. — Именно поэтому, — недовольно цедит Уэнсдей, и они с отцом синхронно усмехаются, только усиливая ее возмущение. Она поднимает на Тайлера яростный взгляд, и он пытается подавить улыбку. — Извини. Донован фыркает, и Уэнсдей остается только смириться. Пока что. Мужчина явно наблюдает за их взаимодействием с интересом, но тут же откашливается и переводит тему, стоит Уэнсдей вновь обратить на него взгляд. — Так в школе… все нормально? Никаких происшествий? — спрашивает он. — Больше не было ничего такого, — пожимает плечами Тайлер. Уэнсдей прищуривается, не уверенная, сколько он рассказал отцу, хотя если тот общается с директрисой, для него не должна стать секретом надпись на стене замка. К тому же, ее так и не убрали. Только краску стерли. Шериф кивает. — Я захватил пару пончиков и соду, пока был на дежурстве, — кивает он на сверток. — И я, пожалуй, пойду, мне еще нужно заехать в одно место перед участком. Мужчина собирается вставать, когда его останавливает вопрос Уэнсдей. — Можно вопрос? — кажется, все присутствующие удивлены ее тактичностью. Не зверь же она, в конце концов, — ей знакомы правила приличия в гостях и к тому же, она уверена, что шериф ей не откажет, и так будет более охотно отвечать на вопросы. — Вам когда-нибудь являлся ворон? Судя по выражению лица мужчины, тот сперва задумывается, а затем, спустя короткую вспышку понимания, явно думает о том, чтобы соврать. — Да, — неохотно отвечает он. — Когда Фран училась здесь… Уэнсдей чувствует, как сбоку от нее напрягается Тайлер, и считает необходимым положить руку ему на колено. Спустя пару мгновений он немного расслабляется и выдыхает. Это не проходит незамеченным для его отца. — Рассказывайте, — говорит тот, внимательно глядя между ними. Уэнсдей не уверена, что хочет посвящать его в их дела. Должен быть способ узнать его версию без необходимости вовлекать. Тем более, что шериф и без того любит совать свой нос куда не надо. Впрочем, если подумать, Энид говорила, что тот стрелял в Тайлера: и дал ей время, чтобы прийти в себя и оглушить его тогда, в лесу. Может… Уэнсдей вопросительно смотрит на него. Его отец — его решение. Звучит логично. Тайлер удивленно вскидывает брови, прежде чем вновь посерьезнеть и кивнуть ей. Значит, он доверяет Доновану. Интересно — в прошлом году теплоты между ними она не замечала. Возможно, шериф действительно не так плох. По крайней мере, лучше, чтобы он был на их стороне, нежели пытался помешать. — Если опустить подробности, ворон является предвестником и глашатаем важных событий. Мы видели его, и моя мать сказала, что он уже являлся в ее школьные годы. О нем мало информации. Нам нужны все известные свидетельства. — И та надпись во внутреннем дворе, я полагаю, тоже его творение? — хрипло протягивает Донован, подтверждая ее догадки, что тот все-таки в курсе о многом. — Да. Шериф хмурится. Уэнсдей хочет поторопить его, но Тайлер аккуратно сжимает ее руку. Тишина тянется вечность, когда Донован, наконец, говорит: — Я видел ворона. Видимо, в те же годы, что и твоя мать. Я… он свел меня с Фран, — тихо признается он. — Мы уже были знакомы, но в тот день она сидела во дворе, читала книгу, когда я прибыл на вызов. Даже не знаю, почему я вообще пошел за птицей. Донован криво усмехается, глядя на них, но лицо его становится немного светлее, морщины как будто разглаживаются. Уэнсдей искреннее надеется, что ее лицо не столь же красноречиво для остальных, когда она общается с Тайлером. — Больше он не появлялся. Я слышал его, когда мы… — мужчина прочищает горло, обрывая себя на полуслове. Тайлер смущенно откашливается. Уэнсдей моргает. Значит, ворон каркнул, когда они занимались любовью. По крайней мере, здесь сходится. И тогда ночью их с Тайлером свел тоже ворон: именно тот разговор подтокнул их обоих к тому, чтобы что-то изменилось. — Я видел ворона у мисс Уимс, — замечает Донован. — Вы не спрашивали у нее? Как будто та им что-то скажет. — Мне кажется, это не тот ворон, — внезапно говорит Тайлер. — Он какой-то… полупрозрачный. Тем более, рядом с ней постоянно. Уэнсдей хмурится, это она упустила. Действительно: «их» ворон плотнее и появляется в определенные моменты. Его слышат все, но видят только они. Те, кому он предназначен. Но Уимс сказала, что именно ворон вернул ее к жизни. Так это его более осязаемое воплощение? Или морок? Уэнсдей знает одно: им нужно проникнуть в ее кабинет. Такая защита стоит там не просто так. Уимс, из всех вариантов, было бы удобнее остальных манипулировать происходящим в академии. И та же логика, как с Гейтс. Совсем рядом. Подозрительно, но всегда с алиби. Банально, но за счет этого заставляет отмахиваться от мысли о повторении. Как будто бы. — Твои родители ведь были в академии, — заторможенно говорит Тайлер. — И наверняка заходили к ней. Да и… В общем, они не сочли это подозрительным. Логично. Но то, о чем ее родители не знают, тоже говорит не в пользу того, что они могли сделать верные выводы. В особняке у них очень много книг и дневников, не говоря о наследственности. Донован не говорит ничего, молча слушая, как они переговариваются. И именно это заставляет Уэнсдей вновь обратиться к нему. — Есть мысли, шериф? Тот кривит бровь, глядя на нее с пристальным ехидством, прежде чем понимает, что пускай ее обращение — так и быть — действительно содержало нотку язвительности, по факту абсолютно серьезно. — Хм, — мычит он, хмурясь и поднося ладонь к подбородку. — Нет. Кроме того, что вы опять вляпались в историю, и вам стоит быть осторожней. И я серьезно, — он переводит взгляд с нее на Тайлера и на его лице играют желваки. — Просить вас не лезть бесполезно, но хотя бы держите меня в курсе. И смотрите друг за другом. Тайлер давится воздухом, а Уэнсдей смотрит на мужчину, пытаясь просчитать, чего ему стоило это сказать. Тот только устало потирает подбородок и опускает руку, действительно не намереваясь спорить. С его стороны это почти благословение, хотя когда он злился было куда интереснее. Проклятья Уэнсдей все-таки любит больше. — Если что, звони, — говорит он Тайлеру. — Я заеду на днях, может, попробую сам поговорить с Уимс, сегодня я ее уже видел. Тот кивает. Медлит. — Спасибо, пап. Лицо Донована смягчается, и тот забирает шляпу со стола и поднимается. — Ешьте, пока не остыло, — хрипло бубнит он. Тайлер встает, чтобы пожать ему руку, и Уэнсдей следует за ним. Донован готовно принимает ладонь сына, но медлит, удивленно глядя на ее. Когда их пальцы соприкасаются, по ее спине проходит дрожь — не предчувствие, но что-то сродни. Перед глазами мелькает всполох, неприятный, болезненный, прежде чем они убирают руки и ощущение начинает угасать вместе с образом. Несмотря на отсутствие конкретики, она считает себя обязанной предупредить. — Будьте осторожны, — говорит она Доновану в спину, когда тот подходит к двери, и он удивленно поворачивается. — Я не видела ничего конкретного, — разочарованно констатирует Уэнсдей, переводя взгляд на взволнованно смотрящего на нее Тайлера, — но… Она не знает, что сказать. Это глупо: но она делает это. Из-за него. — Но твой дар может развиваться, усиливаться, — твердо заканчивает Тайлер за нее, — и даже предчувствием пренебрегать не стоит. Уэнсдей кивает, с облегчением осознавая, что он все понимает. Как всегда. Донован хмурится. — Напиши как доедешь домой, хорошо? — серьезно обращается к нему Тайлер. Тот обдумывает их слова и кивает. Помедлив еще пару секунд, Донован выходит за дверь. Уже позже, когда Уэнсдей сидит за столом, а Тайлер в кресле, и они оба корпят над домашними заданиями, шериф позвонит и скажет, что все нормально. — Все равно будь осторожен, — тихо ответит Тайлер в трубку, встречаясь с серьезным взглядом Уэнсдей, по одним только ее глазам считывая, что ее предчувствие не растворилось полностью. Она слышит, как Донован что-то бормочет в ответ, но слов не разобрать. В конце концов, Тайлер кладет трубку и шелестит бумагами, возвращаясь к работе. Еще несколько минут они проводят в тишине. — Жду момента, когда ты первый раз назовешь его папой, — говорит он внезапно, и Уэнсдей несколько мгновений думает, что ей показалось, пока она не слышит тихий, наглый смешок. Да как он… Она с запозданием понимает, что то, как напряглась ее спина и отсутствие ответа сказали все лучше всяких слов. — Просто шутка, — мягко добавляет Тайлер идеально выверенным, нейтральным голосом, но даже сидя к нему спиной она знает, что он все еще улыбается. Скулы предательски наливаются цветом, и она заставляет себя ослабить хватку на карандаше. В конце концов, если представить их лица, если — чисто гипотетически, разумеется — она действительно так сделает, результат может стоить того.