Каркнул ворон: "Никогда"

В Вермонте холодает. Осень меняется резко, уже намекая на скорую зиму, но лишь затяжными дождями и голыми, враз осыпавшимися деревьями. Замок отапливается, и все-таки даже толстые стены пропускают мороз внутрь. Они сидят на Зоологии, и даже Уэнсдей приходится надеть свитер с плотным горлом по мягкой, не оставляющей ей шансов возразить просьбе Тайлера. Энид уже даже не комментирует: сама ежится в джемпере, как она поделилась, связанном из забитой ее родителями на последней охоте овцы. — Для оборотня ты слишком много морщишься при упоминании вещей, которые представляют собой естественный процесс, — комментирует Уэнсдей. На ее взгляд это хороший подарок. Отец, например, на днях предложил отправить ковер из выпотрошенного ею прошлым Рождеством черного медведя. Она пока не определилась, но прикинула: тот хорошо бы смотрелся в комнате Тайлера, раз уж у него комфортней оставаться, чтобы заниматься уроками и писательством в полнейшей тишине. — Мне просто жалко животное! — спорит Энид, жалобно глядя на цветастую вещь. — Она ведь не хищная была… — То, что мы обычно едим в столовой, тоже к хищникам не относится, — парирует Уэнсдей, и подруга в ужасе округляет глаза и приоткрывает рот. Подавившись возмущением, Энид не успевает придумать ответ: в класс заходит мистер Аткинсон вместе с компактным, прикрытым черной тканью контейнером. — Рассаживаемся, — громко говорит он, даже не глядя на класс: все давно уже сидят на своих местах. Пройдя к столу, мужчина ставит на него контейнер и поправляет нелепые очки. — Сегодня мы поговорим о таком разделе зоологии как энтомология. По классу проходит не слишком воодушевленный шепот, но тот не обращает на это никакого внимания. Уэнсдей смотрит на контейнер, вычисляя, кто там. — Понимаю, что это не так увлекательно, но так как некоторые из вас обладают возможностью управлять насекомыми, их тоже важно знать. По крайней мере, для того, чтобы не пугаться, — поправив средним пальцем сползшие на кончик носа очки, мистер Аткинсон улыбается самому себе и откидывает ткань. — Прошу вас! Grammostola pulchra, он же бразильский тарантул. Абсолютно безобиден. Несмотря на слова преподавателя, Энид уже успела отодвинуться на стуле — и не она одна. Уэнсдей закатывает глаза, готовясь объяснить, что бояться нечего, но Аткинсон ее опережает. — Кому некомфортно, можете сесть подальше. Но обязательно наблюдайте издалека! Между прочим, у каждого вида свои повадки… Мужчина начинает вдаваться в подробности, приподняв контейнер и медленно вышагивая перед партами, и Энид поднимается с места. — Я пас, — скорчив гримасу, резюмирует она. — Увидимся после урока. Стоило ожидать. — Можешь сесть на мое место, — раздается голос сзади, и Энид снова подпрыгивает, но тут же выдыхает, осознав, что это Тайлер. Быстро кивнув, она, не собирая вещи, идет в конец класса, а он садится на стул рядом с Уэнсдей. У остальных в классе реакция чуть более сдержанная: Кент косится на аквариум с опаской, Бианка — непроницаемо. Аякс стучит пальцами по столешнице, Ксавье хмурится: ну разумеется, создавать образ и видеть реального паука, которым управлять не можешь — разные вещи. — …спокойные. Едят они мелких насекомых, растут не так уж быстро, — объясняет Аткинсон. — От его укусов, кстати, в отличие от других тарантулов, даже не появляется никаких волдырей. И… — Идеальный питомец, а? — тихо говорит Тайлер, склоняясь к ней. К ее неудовольствию на нем лишь тонкий белый лонгслив под пиджак, хотя это именно она предпочитает холод. И фиолетовый ему все-таки не идет. Не его цвет: даже старый, перешитый из куртки пиджак смотрелся на нем… индивидуальней. Возможно, ей стоит заказать ему черный. И черный галстук. А джинсы пусть оставит. — Нет, — отрезает она беззлобно. — Идеальный питомец у меня уже был. Тайлер хмурится, в то время как Аткинсон распинается о преимуществах тарантулов. Ему хочется разрядить обстановку, пошутить, возможно, про хайда, но он чувствует, что не стоит. — Так, давайте, кто не боится, я высажу его к вам и вы погладите. Кто хочет? — воодушевленно предлагает мужчина. — Что, неужели никто? Уэнсдей поднимает руку. — А, мисс Аддамс! Аткинсон тут же следует к ней и аккуратно ставит тарантула на их парту. Тайлер смотрит на него со сдерживаемым ехидством, не проявляя ни страха, ни симпатии. Ее пальцы аккуратно касаются черной, пушистой спины. — А? — возглашает мужчина и отходит. — Вы только посмотрите! И ничего страшного! Подходите, кто еще хочет потрогать. Кстати, при том, что в аквариуме такие тарантулы всегда должны жить по одиночке, они… — Волосяной покров приятный на ощупь, — тихо говорит она, чувствуя, что к ним все-таки робко, но решила вновь приблизиться Энид. Тайлер рядом фыркает. — Что? — невинно улыбается он на ее взгляд. — Всего лишь надеюсь, что моя спина не настолько волосатая. Уэнсдей поджимает губы, вспоминая, что действительно несколько дней назад гладила его спину ночью. Только вот тогда ей казалось, что он спит. Его улыбка становится шире, одновременно напоминая о хайде и о том, что перед ней именно Тайлер. Он склоняется ближе, берет ее руку и кладет себе на волосы. Уэнсдей медлит. Пробно двигает указательным пальцем, отмечая как меняется его лицо: становится спокойней, только сейчас позволяя понять, что он не был уверен, не одернет ли она руку. — Я знал, что я приятней, — одними губами говорит он, и его глаза светятся благодарностью. — Не знал, — отрезает Уэнсдей, не отрицая, впрочем, второй части. Преподаватель косит на них взгляд, но удовлетворившись тем, что паук все-таки привлек зрителей, и вовсе не заметив того, что сейчас внимание приковано не только к нему, продолжает свою речь. — Можно? — слышится тихий голос Ксавье, и Уэнсдей вздергивает бровь, удивленная тем, что он подошел. Первая ее мысль, что он хочет ее впечатлить, но учитывая присутствие Тайлера и его спокойный взгляд, она от нее отказывается. Кивнув, она отнимает пальцы и от мохнатой спинки, и от волос Тайлера, на что тот стреляет ей глазами. Ксавье аккуратно берет паука и ставит на свою ладонь, внимательно наблюдая за ним. — Если что, я могу помочь, — предлагает с другой стороны Юджин. Уэнсдей переводит на него взгляд и тут же отводит. Подозрений вызывать нельзя, но к его присутствию она теперь относится настороженно. Тайлер следил за ним, как и Вещь: никаких результатов. Он никуда не выходит за пределы своей комнаты, которую делит с несколькими парнями, не делает ничего подозрительного, и в телефонной книжке тоже ничего нет. Но одни его слова противоречили другим, а значит, этому должно быть объяснение. У него был мотив соврать. Либо Ксавье могло показаться, либо это был не Юджин, но эти версии Уэнсдей оставляет на потом. Быть внимательней к окружению никогда не будет лишним. — Пока не надо, — тихо говорит Ксавье. — Подержишь еще? Я… попробовать хочу, — кусает губу Энид. Тот кивает, и она тянется к пауку, который замирает, осязая намек на касание. — Между прочим у недавно обнаруженного вида тарантулов Satyrex рекордно длинные половые органы, — говорит Уэнсдей как бы между прочим, и сбоку раздается неуверенное «Иу!». Ее бровь удовлетворенно дергается. — Именно так, мисс Аддамс! — восторженно подтверждает Аткинсон. — Как считают ученые, их педипальпы так развились из инстинкта самосохранения. Так самцы могут избежать нападения самок во время спаривания. Ей даже не нужно поворачиваться — ухмылка Тайлера сияет так, что она увидела бы ее и с закрытыми глазами. — Почему я не удивлен? — протягивает он довольно, и уже более низким голосом добавляет. — Ты поэтому меня выбрала?.. Уэнсдей поджимает губы, сдерживая улыбку. Разумеется, ответ у нее уже готов. — Не хвастайся. Она скорее чувствует, чем слышит, как в груди Тайлера, прижатой к ее плечу, рокочет смех. Энид, отойдя от начального шока, делает еще одну попытку прикоснуться к прекрасному. Помедлив у самой спины, она одним пальцем касается шерстинок и тут же его одергивает. А потом медленно, аккуратно вновь прижимается к волосяному покрову, на этот раз не отнимая руки. — На будущее: с любым живым существом лучше не делать резких движений, — замечает Уэнсдей, и Энид белеет, но продолжает улыбаться своей победе. — Он… я его касаюсь! — нервно говорит она, как будто кто-то не видит. — Боже, он такой… такой мягкий! И правда не кусается! Уэнсдей чувствует знакомое дыхание у своего уха. — Знаешь, мне нравится этот тарантул. Так похож на тебя… — дерзко шепчет он. Она задумывается о том, чтобы умыкнуть парочку и положить в их кровать, но отметает эту мысль как не заслуживающую шанса. Тайлер все равно не испугается, а пауков они раздавят: больше проблем. — Хочешь сказать, я ядовитая? — парирует она, прекрасно зная, что если бы нужно было сравнение с ядом, ей скорее подошел бы другой вид паука. Или змеи. Бразильский тарантул в действительности ядом не слишком богат. — Нет, — просто отвечает Тайлер, и по его лицу она понимает, что именно это он и имел в виду. Зря. То, что она делает для него исключение из правил, ничего не значит. По крайней мере, так Уэнсдей убеждает себя. — Но хорошо, что у меня… длинные, м-м… педипальпы, м? — интимно говорит он. Ее скулы теряют свою бледность. Уэнсдей знает, что после урока сразу заняться домашним заданием не получится. К концу занятия осмелевшие ученики успевают замучить тарантула настолько, что он с радостью заползает в контейнер и прячется в углу, сливаясь с грунтом, а довольный профессор Аткинсон ставит всем «Отлично».

***

Они лежат на его перестеленной кровати, и когда Тайлер заканчивает вписывать в небольшую тетрадь ответ на последнюю задачу, она откладывает листы своего романа и карандаш в сторону. Правок мало, но они есть: нужно будет перепечатать эту главу. — Уже соскучилась? — спрашивает Тайлер игриво, и она предупреждающе дергает бровью, как бы задавая вопрос и одновременно давая понять, что ему не стоит испытывать судьбу. — Ты можешь читать дальше. Она сохраняет нейтральное выражение лица и моргает. — Мне сложнее сосредоточиться, когда ты вжимаешься мне в бок и горячо дышишь. — Я могу и не вжиматься… — предлагает он, слишком нагло ухмыляясь. — Не можешь. Уэнсдей не знает, констатирует ли факт или приказывает. Но судя по тому, как усмехается Тайлер, он в ее ответе не сомневался — и его он вполне устраивает. — Всегда можем проверить… — низким голосом обещает он. Она знает, что могут, но также провела достаточно времени с ним, чтобы знать, что это игра. Он просто хочет полежать с ней в обнимку. Она не против. Дождавшись ее молчаливого одобрения, Тайлер снимает пижамные брюки и забирается под одеяло. Уэнсдей, сделав недовольное лицо, разбирается со своей пижамой и следует за ним. Ничего не делать рядом с ним — неоправданно приятно. Они лежат так какое-то время — почти привычное для них действие — тишина кажется комфортной, каждый наслаждается присутствием другого и думает о чем-то своем. Им не нужна музыка, не нужно обязательно заниматься сексом или слушать гул телевизора, и если подумать, такая простая, но парадоксальная вещь должна Уэнсдей напугать. Когда ей было настолько комфортно рядом с другим человеком? Когда наступил тот самый момент, когда она приняла решение снова ему доверять? — Расскажи мне про «Уиллоуихилл», — нарушает тишину она. Тайлер на долю секунды напрягается и тяжело вздыхает, прежде чем усмехнуться. Комплексная реакция. — Что именно тебя интересует? — Все. Это нелегкий вопрос для него. Он хорошо запомнил, как шел от одной стадии к другой, как ежедневно видел лишь серые стены и ощущал тяжесть наручников, как опасливо и с пренебрежением к нему приближался персонал — исключительно по строгой необходимости. — Разве ты не заглядывала? Ее скулы краснеют, и он позволяет себе улыбку. Знать, что ей было не все равно, и пускай она наверняка никогда не навестила бы его без серьезного повода извне, но посмотрела записи с камер — достаточно. По крайней мере, сейчас, когда они вместе и их история не терпит сослагательного наклонения. Сжав ее в объятиях, и дождавшись, пока Уэнсдей полностью положит голову ему на грудь, Тайлер еще раз глубоко вздыхает. — Там было… тяжело. Преуменьшение. Но и драматизировать он не собирается. — Помимо очевидных неудобств вроде того, что со мной никто особо не говорил и периодически били током при попытке трансформации, а также, что мне и туалет-то приходилось ходить в кандалах… — он фыркает, несмотря на то, что на практике это совершенно не весело. — Было странно. Однообразно. Первое время я был в ярости и не помню ничего, помимо попыток освободиться. Хайд… — он медлит, прежде чем еще раз напомнить себе очевидное и исправиться. — Я хотел на волю. И убивать. Мне кажется, проблески осознания начали появляться спустя несколько месяцев, когда я понял, что злость ни к чему не приведет. Хитрость… хитрость была тоже, но персонал держался максимально отстраненно, и это было бессмысленно. Если подумать, он и сам не знает, как все произошло. — Мне начали вкалывать какой-то другой препарат, кажется. Я стал… больше осознавать себя. Разговаривал сам с собой, пытался говорить с хайдом, злился, но, знаешь… как человек. От бессилия и попыток понять, что я сделал, чтобы заслужить такую судьбу и как я должен жить с последствиями. Он вздыхает, потому что это тяжело. Потому что в какой-то момент он понял: что вместо попыток бороться с рвущейся наружу яростью его охватывает ужас от того, причиной скольких смертей он стал. — Не то чтобы я тогда видел причины бороться. Отец пытался навещать, но его не пускали, да и я не верил ему. Написал письмо, исписав бог знает сколько листов и порвав большую их часть… Пытался понять, как жить с тем, что я убивал невинных людей, — он фыркает, потому что единственный человек, которого он действительно мог бы убить без зазрения совести, был тем, кто приказывал ему забирать жизни других. Уэнсдей сомневается, что те люди были так уж невинны: каждого человека есть за что убить, но понимает, что этот явно не то, что сейчас нужно Тайлеру. Вместо слов она приобнимает его за живот, и чувствует, что он немного расслабляется. — В общем… Не знаю, видимо, персонал действительно пытался что-то сделать. Они вкалывали мне какие-то препараты, которые не столько вызывали слабость, сколько позволяли мне осознавать себя как человека, хотя хайд стал крепнуть и все равно пытался вырваться. Я читал. Много читал. Мне разрешили увидеться с отцом. Тайлер замолкает, и она чувствует, что тогда произошло что-то важное. Мазнув большим пальцем по его животу, Уэнсдей ждет. Не нетерпеливо и с раздражением — как это было, когда Ксавье не мог выдавить из себя, что же произошло во дворе, но… почти спокойно. Понимая, что Тайлер собирается с мыслями и вспоминает произошедшее. — Отец пришел не один, с каким-то… не знаю, какой-то мужчина из министерства или вроде того. Не то чтобы у меня был выбор, но они согласились дать мне сутки на размышление, хотя по лицу отца было ясно, что это мой лучший шанс, — Тайлер ерзает, ощущая дискомфорт от этого воспоминания, но то, что Уэнсдей лишь спокойно сдвигается следом, позволяя немного изменить их позицию, помогает успокоиться. — Остальное ты знаешь. Я согласился, меня перевезли в «Невермор». Твоя мама работает над рецептом, мне дают принимать снадобье для… хм, скажем так, большим контролем над импульсами. Академию покидать мне запрещено, но это явно лучше, чем ничего. По крайней мере, здесь у него есть перспектива. Перспектива не сдохнуть в серых стенах с ограниченным доступом к кислороду. — Будет несложно договориться, чтобы каникулы ты провел у нас, — бесцветно говорит Уэнсдей. — Твои родители будут не против? Они будут в восторге — они оба знают это. Уэнсдей внутренне передергивает: впрочем, скорее от того, что мать уже наверняка в курсе. — Я переживу, — цедит она. Тайлер фыркает и перекатывается на бок, сильнее прижимая ее к себе и проводя ладонью по ее хрупкой, обнаженной спине. Такой теплой под его пальцами. — Определенно, — бормочет он в мягкие, темные волосы. Уэнсдей ничего не отвечает. Несколько минут они молчат. — Раз мы заговорили о хайде, — тихо начинает она. — На тебе всегда рвется одежда или ты успеваешь раздеться? И если ты, чувствуя признаки того, что он выйдет погулять, уходишь в соседнюю комнату и лес, значит ли это, что ты ждешь этого момента полностью голым? Тайлер смеется. Она не представляет, сколько отложенных с зарплаты в кафе денег он тратил на то, чтобы у него было несколько комплектов одежды. Несколько ему купила Лорел, но она злилась на неоправданные траты ресурсов, так что когда он понял, что происходит, то позаботился о себе сам. Сейчас, правда, такую роскошь он себе позволить не может. — Поверь, ты не хочешь знать… — низко, игриво говорит он, провоцируя. Уэнсдей упрямо молчит, прежде чем недовольно выдохнуть и игриво-раздраженным голосом подтвердить его ожидания. — Очень даже хочу.