Каркнул ворон: "Никогда"

— Хья! — обычно молчаливая Бьянка с очередным яростным замахом едва не пробивает защиту Уэнсдей. Ее явно кто-то вывел из себя: на такое способна не просто ярость, а холодная ярость. Сладкое чувство. Только Уэнсдей предпочитает испытывать его сама, а не терпеть удары от противника, обладающего подобным преимуществом. Когда тренер Влад дает отбой, Бьянка снимает шлем и с силой отбрасывает его в сторону: звук эхом расходится по залу, привлекая взгляды окружающих. Тренер хмурится и покачивает головой, прежде чем удалиться, но ничего говорит. Все переодеваются в напряженной тишине: любящие обычно посплетничать девушки друг за другом вылетают наружу, не рискуя попасть под руку королеве сирен. Уэнсдей не хочет ничего знать о том, что у той случилось. Но чувствует, что должна спросить: из вежливости, раз уж академия так ценит единство. Мысленно закатив глаза на собственную мягкотелость, она оправляет кофту и коротко спрашивает: — Мать? Бьянка вдевает ноги в аккуратные башмаки, будто не слышит вопроса. Славно. Так даже лучше. Уэнсдей тянется к собранной сумке со снаряжением. — Сказала, что делает все из любви ко мне, — цедит Бьянка. Не ново. — Тебе так не кажется, — не вопрос, утверждение. — Не кажется, — раздраженно передразнивает она. — Странный метод: давить семестр, потом согласиться на мое пребывание здесь, чтобы сейчас снова давить. Бьянка морщится и презрительно фыркает, всем своим видом демонстрируя, как она относится к таким методам и что ее уж точно не переубедить. — По крайней мере, она действует в лоб. Терпения на большее ей не хватает, значит, ее будущие действия можно просчитать, — резонно замечает Уэнсдей. Как будто это может утешить. Бьянке не скрыться от постоянных нравоучений, не проигнорировать — она часть сообщества. И с этим придется разобраться, рано или поздно. Они выходят наружу молча: каждая думает о своем. Бьянка — кипит в бессильной злости, потому что единственная рабочая позиция — делать как хочет, зная, что мать будет продолжать попытки забрать ее из академии. Уэнсдей — мысленно проводит параллели между ними. Кажется, большинство детей проходит через бунт против родителей. С той лишь разницей, что они уже выросли, и последним пора это понять. — Уэнсдей! — кричит с пролета наверху Энид и машет рукой, как будто ее сложно не заметить. — Тут твои родители!.. Она вздергивает бровь: как иронично. Приезжать бы не стали, значит, либо Энид увидела какую-то новость о новом деле отца, либо связались через шар. — Иду, — говорит одними губами Уэнсдей, кивая. Кричать через весь замок на потеху публике она не станет. Поднявшись по лестнице и аккуратно опустив сумку у стола, чтобы позже постирать одежду для тренировок, она жестом отгоняет Вещь от шара и занимает место перед ним. — Ах, мой милый угрюмый айсберг, — сияет Гомез, сдвигаясь в сторону, чтобы Мортиша тоже могла склониться к шару. — Здравствуй, дорогая, — здоровается та. — Привет! — из-за их спин кричит Пагсли, но втиснуться ему некуда: родители немного сдвигаются, чтобы тот мог помахать ей рукой. Смягчаясь при виде брата, Уэнсдей кивает. — Что-то случилось? — прямо спрашивает она. Посреди дня они не звонили никогда, их связь приходится на выходные в отсутствие родительских дней. Ее границы родители научились уважать. — У твоего отца выезд, предложили хорошее дело в соседнем городе, и мы решили воспользоваться возможностью отдохнуть, — мягко сообщает Мортиша, горделиво глядя на мужа. — Мы будем на связи, но решили сообщить заранее. — Поздравляю, мистер и миссис Аддамс! — аккуратно выглянув из-за ее спины, вклинивается Энид. Уэнсдей с трудом удерживается от того, чтобы закатить глаза. — Обычное дело, — отмахивается Гомез. — Но ты очень мила. — Обязательно привезем вам что-нибудь, — обещает Мортиша. Энид переходит на ультразвук, тихо хлопая в ладоши, прежде чем под взглядом Уэнсдей ретироваться в свою часть комнаты. — Не стоит. Вы могли позвонить, — замечает она. — О, мы же знаем, как ты относишься к технологиям, детка, — парирует мать. — К тому же, хотели нормально тебя увидеть… Из того, что видела Уэнсдей — если судить по давнишнему звонку Тайлеру и тому, как общалась по телефону Энид, шар на «нормально» не слишком походил. Впрочем, объяснение ее удовлетворяет: технологии ей пришлось вынужденно изучить, но иметь с ними дел больше, чем требуется, она действительно не собирается. — Хорошо, — заключает она. — Темной дороги. Родители улыбаются, и Пагсли снова удается вклиниться между ними. — Я тебе тоже что-нибудь привезу! С братом она не спорит: улыбнувшись, он отключает связь и шар гаснет. Поднявшись, Уэнсдей подхватывает сумку с формой и идет в душ — постирается и заодно освежится сама. Холодная вода ощущается еще лучше в предзимнее время года.

***

Разобравшись с делами, она идет к Тайлеру. Тот как раз вернулся с пасеки Юджина — от него пахнет медом, донником и потом; привычное сочетание. Открыв дверь, он галантно пропускает ее вперед: необязательный, но удовлетворительный жест. — Как день? — спрашивает он, входя следом, и идет к креслу и маленькому столику. Присев, Тайлер тянется к пластиковой бутылке с водой и жадно пьет. Пчелы хоть и готовятся к зиме, пока недостаточно холодно, чтобы они окончательно впали в спячку — Юджин создает им лучшие условия и просто проводит время с друзьями. То, что Уэнсдей не делала, уступив Тайлеру — сперва из нежелания с ним пересекаться, а после уважая то, что у них свое мужское братство. Что бы это ни значило. Но для их цели было более чем удобно. Что будет, когда в «Неверморе» окажется Пагсли, она представлять не хотела. — На фехтовании была интенсивная тренировка, — констатирует Уэнсдей, занимая место в кресле напротив него. — Родители уехали на неделю. Сделала доклад по зоологии. Тебя что-то конкретное интересует? Тайлер тихо смеется. — Когда ты перестанешь задавать этот вопрос? Меня интересует все. Он улыбается, закручивает бутылку и ставит ее на столик, прежде чем устало откинуться на мягкое кресло. Уэнсдей нравится видеть его таким: живым, расслабленным рядом с ней — то, что он не пошел в душ сразу же, как было первое время, она тоже находит приятным. Тайлер достаточно чистоплотен, чтобы ему шел легкий и редкий запах пота. — Тогда же, когда ты перестанешь задавать этот, — парирует она. Ей нравятся такие пикировки, если это можно так назвать. Абсолютно расслабленные, лишенные привычного яда и желания превосходства. Может, потому, что она начинает верить, что с Тайлером оно уже у нее; тот показывает это, даже не стараясь. «Ах, дорогая. Только настоящий мужчина может позволить быть себе мягким с женой», — как-то пояснил на ее вопрос отец, тут же наклонившись, чтобы поцеловать Мортише руку. Пожалуй, это действительно так. Уж ему хватки в делах точно было не занимать, и все же для семьи Гомез Аддамс всегда оставался любящим мужем и отцом, готовым поощрить любую прихоть родных. Мать всегда была с ней излишне любезна; подход отца, искренне восхищавшегося всем, чем с ним делишься, нравился ей куда больше. Что самое главное — тот был лишен любого намека на то, что он знает больше, чем говорит, и все его эмоции были искренними. Тайлер, она знала, последним на него похож. И не скрывает от нее своих мыслей, даже если они идут вразрез с ее. По крайней мере, сейчас. Она все еще не выяснила, почему видела его с Уимс — и не говорила ему об этом. Может ли видение лгать? Да. Может ли у него быть причина нападать? Уэнсдей не уверена. — Ты задумалась, — мягко говорит он. — О чем? Уэнсдей поднимается с места. Внутри вновь разрастается ощущение, что что-то скоро произойдет. — У меня предчувствие, — говорит она сурово, потому что то, что обосновать его нечем, выводит из себя. Помедлив, Уэнсдей идет к дальней стене комнаты и выдвигает из-за шкафа собранную доску с уже прикрепленными к ней заметками и фотографиями. Сталкер. Ворон. Ксавье. Юджин. Уимс. Аддамсы. Галпины. Тайлер и она. Лорел. Неизвестная фигура. Схема не закончена, и в то время как почти все пункты соединены между собой, ничего конкретного из этого не выходит. Тайлер молча наблюдает за ней, и его выражение лица не говорит ни о чем хорошем. Смысл ускользает от нее: видений больше не было. Кому она может доверять? Ему или себе? Обоим? Что хотел от них ворон, если теперь они связаны — что из этого выходит? Уэнсдей смотрит на доску, пытаясь ухватить невидимую нить, которая точно есть. — Не изматывай себя, — мягко говорит Тайлер, поднимаясь с кресла и мягкими шагами ступая к ней. Он изучает все «улики» вновь, но и сам не видит чего-то стоящего, после чего аккуратно сжимает ее талию и целует плечо. Даже через ткань кофты она чувствует тепло его губ. — Я не изматываю, — говорит она твердо. Тайлер вздыхает. — Изматываешь. Нам явно не хватает информации, а ты продолжаешь каждый день смотреть на эту доску, будто что-то изменится, — тихо говорит он. — Я понимаю, почему. Но это бесперспективное занятие. Отец спрашивал про ворона у Уимс, она сказала ему, что сама не знает, один это ворон или нет. Если мы действительно ее подозреваем, нужно пробраться в ее кабинет. Но до тех пор, пока у нас нет новой информации, это… бессмысленно. Уэнсдей скрипит зубами. Она знает — но именно сейчас ей почему-то становится обидно. Может, потому, что он говорит что-то подобное не первый раз. А может, потому, что она слышала: прежде чем сделать паузу, он хотел сказать, что это занятие — дурацкое. И это пренебрежение жжет. — Я приму душ, — мягко говорит он, оставляя второй поцелуй у ее виска. — Выйду и подумаем еще раз вместе, хорошо? Она коротко кивает, но оставаться в его комнате больше не хочет. Обида разрастается, клубится, жжет. Он не поддержал — не то чтобы обязан делать это всегда, но оговорка, возможная оговорка кипит внутри и разжигает затапливающее желание сделать ему больно. Уйти. Отмахнуться. Ждать, придет ли он, чтобы показать, что она (не) права — что ему не все равно. Уэнсдей сопротивляется импульсу как может, слыша, как тихо притворяется дверь, как включается вода. «Но он ушел в душ, не убедился, что не обиделась», — шепчет что-то внутри, и этого достаточно. Зыркнув на доску, Уэнсдей убирает ее за шкаф и уходит из комнаты. «Глупо», — жжет понимание внутри. Глупо, что ушла. Глупо, что зациклилась на доске. Глупо, что ей так и не удалось понять, что за защита на двери Уимс и почему туда не попасть. Глупо, что уже неделю ничего не происходит, и под кожей зудит разрастающееся ощущение того, что она перестает контролировать ситуацию. «Глупо», — хмурится она, заходя в их с Энид комнату и бросая взгляд на то, как та сидит за ноутбуком и управляет миниатюрными болванчиками, заставляя тех поцеловаться. «Глупо», — думает Уэнсдей, опускаясь на свою кровать, зная, что еще только ранний вечер. Глупо. И все равно дуется в потолок.

***

Он выходит из душа, специально не просушив волосы до конца, чтобы потрясти ими и дать Уэнсдей повод сделать едкий комментарий о том, что он не собака. Отсутствие доски и тишина не оставляют сомнений в том, что его идее сбыться не суждено: ушла. Ему стоило проявить больше тактичности. Или нет? Тайлер не первый раз думает об этом: они практически живут вместе (как бы Уэнсдей ни пыталась это отрицать), и неизбежно чувствуют себя все более расслабленно друг с другом. Но у этого есть обратная сторона — они оба говорят то, что думают. Если Тайлер привык к ее ремаркам, то Уэнсдей… нет. Ему всегда нужно стараться учитывать ее чувства. Не задевать. Наверное, это правильно: потому что он мужчина. И все-таки, наверное, в этом также есть что-то противоречащее любви — потому что принятие такого не подразумевает. Вздохнув, он возвращается в ванную, чтобы еще раз просушить полотенцем волосы, после чего берет чистый комплект брюк и футболку. Смотрит на часы: сколько времени ей нужно, чтобы остыть? Идти лучше сразу или позже? С ней не угадать. Выждав десять минут и сделав вывод, что все равно будет весь на нервах, он решает идти сейчас. Комнату открывает она, и ему приходится просунуть ботинок в дверь, а после поймать ее руку — замах был слабый, предупреждающий, и внутри он чувствует облегчение: пошел не зря. Уговоры и извинения, впрочем, не действуют, поэтому он делает то, что первое приходит на ум: глупое, дерзкое, но безусловно работающее — подхватывает Уэнсдей на руки и несет в свое логово. — С каких пор твои подземелья стали называться «логовом»? — сухо комментирует она, когда он сообщает об этом, и внутри у него все расцветает. Попалась! — С тех пор, как я затащил тебя туда, — выдыхает он, перешагивая через несколько ступенек за раз и не обращая внимания на удивленные взгляды от пары учеников. — Я сама пришла, — фыркает она, абсолютно расслабленно находясь в его объятиях, и этого достаточно, чтобы он донес ее до комнаты. — Ну и хорошо, — просто соглашается он, наслаждаясь тем, как она щурит глаза, понимая подвох. Тайлер только невинно улыбается. Ночью, когда ее голова покоится на его груди, а ладонь неизменно лежит поверх сердца, он спрашивает. — Ты ведь в курсе, что та штука, что ты хранишь у кровати, меня не убьёт?.. Он не уверен, где именно сейчас ее дробовик, но на всякий случай не обыскивает и свою комнату. Если ей так спокойней: пускай. Но спросить про него он хотел давно. — Выстрел в голову вполне может, — следует бесстрастный ответ, сопровождающийся горячим выдохом. Тайлер хмыкает. — Расстояния, с которого дробь нанесет сколько-то значимый урон, хайду будет достаточно, чтобы откусить тебе голову, — сообщает он. — Не знаю, воодушевит тебя этот факт или предупредит. Тайлер вполне доволен своим ответом, маскирующим то, что на самом деле ему не все равно: он не заслуживает ее доверия, но все-таки хотел, чтобы рядом с ним Уэнсдей чувствовала себя спокойно. Она молчит слишком долго. Тайлер поворачивает голову, хмурясь. Помедлив, Уэнсдей говорит: — Эти патроны не для тебя. Он растерянно моргает. Ему остается только догадываться, для кого она приготовила столь грубое оружие — и не врет ли, но подобного выбора слов достаточно, чтобы заставить его фыркнуть. — Хорошо, капитан Уэнсдей Воробей. Она никак не дает понять, что поняла шутку, но придвигается ближе.