Каркнул ворон: "Никогда"

— Хайд хочет охотиться, — говорит Тайлер Уэнсдей перед уроками, когда они завтракают в столовой. Его лицо сосредоточено, будто он пытается понять собственные эмоции. Встречи со Шварцем пусть продолжаются, перестали приносить сколько-то ощутимый результат после того как они с Уэнсдей сошлись. Джош говорит, что это нормально. Но такое резкое пробуждение хайда застает его врасплох. Уэнсдей кладет ладонь поверх его руки, руководствуясь скорее интуицией, чем здравым смыслом: как будто нежность может удержать монстра. Он даже не зверь. Фактически. Но порой ему так не кажется. — Пропустишь занятия? — тихо спрашивает она. Уэнсдей знает о том, что он чувствует. Что хайд будет искать выхода, пока не произойдет трансформация — сдерживающий эффект снадобий имеет обратную сторону. Да, ему стало спокойней после бала, но так как он находится в академии, рисков быть не может. Они смогут проверить, действительно ли Тайлер сможет сосуществовать с хайдом и как именно, только с наступлением каникул, когда ученики разъедутся. Уэнсдей уже знает, где будет она. Тем более, что снадобье разрабатывалось при участии ее матери: семья точно прибудет сюда в полном составе, раз уж Тайлеру отсюда хода нет — пока что. — Да, — кивает он и раздраженно отпивает чай. — Он злится. Я злюсь. — Вы злитесь, — напоминает она, и Тайлер чувствует, что даже это короткое одергивание ей удалось смягчить. Для него. Джош действительно советовал принять себя: они пришли к этому перед балом, но слишком легко и приятно было забыть о монстре внутри, когда тот умиротворенно спал. Что Тайлер и сделал — этот месяц был тем, кем помнил себя до осознания собственной природы. Лучшей версией. Подумав, он шумно выдыхает через нос и ставит кружку сбоку от себя. — Я злюсь, — констатирует он. Потому что так и есть: хайд — его часть. Это он и есть. Противоречивый, спящий до поры, но он. Уэнсдей посылает ему короткий взгляд и сдержанно кивает, возвращаясь к своему чаю, но едва чувствуя вкус. — Буду у себя, — Тайлер делает глубокий вдох и выдох, сжимает ее ладонь и поднимается с места. — Если меня нет в комнате, на всякий случай не заходи… — В соседнюю. Я помню, — подтверждает она. Тайлер только надеется, что Уэнсдей действительно сдержит слово. Она заходит к нему на обеде — сам он в столовую не идет, под кожей зудит раздражение, но ни успокоиться, ни трансформироваться не получается. Благодарно кивнув, Тайлер ест принесенные, завернутые в салфетки сэндвичи. Тело требует разрядки: хочется крови, выброса энергии, агрессии, чего-то, чтобы наконец почувствовать, как напряжение уходит. Уэнсдей оставляет его, чтобы уйти на фехтование, и еще несколько часов он мечется по своим комнатам, прежде чем темнеет и он может уйти на пробежку по лесу, не рискуя напугать никого из учеников. — Ну же, — стиснув зубы, бормочет он. — Черт, мне надо… Аргх! Он бессильно рычит, потому что несмотря на все потуги трансформироваться не получается. Пробежка, отжимания, пресс, подтягивания на одной из толстых веток после того, как поднялся на дерево — ничего не помогает. Прослонявшись полночи и рыча на луну, он возвращается к себе и после быстрого, горячего, едва-едва снимающего поверхностное напряжение душа Тайлер забирается в кровать к Уэнсдей. — Завтра, — говорит она тихо. Спрашивать очевидные вещи вроде: «Ничего не вышло?» — не в ее природе. — Надеюсь, — глядя в потолок, отвечает он. Глубокие вдохи и выдохи помогают успокоить сердцебиение, но невидимые под кожей мышцы все еще сводит жаждой. Уэнсдей сдвигается к нему и закидывает ногу ему на бедро. Он понимает, что она делает, только когда прохладная ладонь неловко ложится ему на живот и движется ниже. — Не надо, — Тайлер перехватывает ее руку и склоняет голову, чтобы твердо посмотреть в глаза. — Не сейчас. Уэнсдей позволяет себе моргнуть. Между ее бровей появляется едва заметная складка. — Тебе нужно сбросить напряжение. Это самый легкодоступный и разумный вариант. Он знает. И чувствует себя конченым мудаком за то, что отказывает ей, потому что в любое другое время даже не стал бы думать; и не думал с их первой ночи. По крайней мере, он мог бы нормально объясниться. Только сейчас ему не хочется быть мягким. Злость вытесняет все рациональные чувства. — Я не буду рисковать, — отрезает он, зная, что Уэнсдей должна понять и так. Она кивает и смещает руку выше, ему на грудь. Ее тело напряжено, показывая, как ее задел отказ, несмотря на то, что причины очевидны. И все-таки она не уходит. — Люблю тебя, — зло выдыхает он, уже не понимая, злится на факт, на нее или на самого себя. Уэнсдей не отвечает, но спустя несколько мгновений заметно расслабляется. Еще через полчаса она спит у него на груди, полностью обмякая и обернув руку вокруг него. Он же едва смыкает глаза, чтобы проснуться от кошмара. Лорел — блядская Лорел, елейно улыбаясь зовет его, подманивает пальцами и хлопает себя по колену, будто отдает команду собачке. Ее голос неясен, размыт, но узнаваем по льстивым и неискренним интонациям, сковывая внутренности отвращением. За собственное доверие, за то, что оказался заложником ситуации. Пускай он рано или поздно обнаружил бы себя. — Нет! — рычит он, рывком садясь на кровати, и Уэнсдей тут же поднимается рядом. Ее сдержанности хватает на то, чтобы дать ему время успокоиться, понять, что это сон и выдохнуть, пускай тело потряхивает холодом и страхом. Он больше не хочет быть ничьим пленником — лучше сойти с ума, чем знать, что тобой могут командовать, а ты ничего не сможешь сделать. — Просто кошмар, — тихо говорит он, утирая с тела липкий, холодный пот. — Лорел. Они оба знают, что это не «просто». — Она в коме, — бесцветно говорит Уэнсдей. — Родители проверяли. Твой отец проверял. — Ты? — Нет. Она знала, что если приблизится, то закончит начатое. Что-то останавливало от этого: и пока она не разберется, что, пообещала себе ничего не предпринимать. К тому же, как сказал отец, это важно для дела Тайлера — Гейтс ключевой свидетель. Главная обвиняемая. Он кивает и уходит в ванную. Позавтракав в столовой, они вновь расходятся: Уэнсдей идет на уроки, а он мечется по комнате, чувствуя, что вчерашние ощущения быстро усиливаются. Такого с ним еще не было. Мысли путаются, необходимость выплеснуть энергию и дать волю скованным человеческой плотью мышцам заставляет стискивать зубы до эмали. К моменту, когда Уэнсдей возвращается, он — сплошной комок нервов и резким кивком показывает ей не приближаться. Понаблюдав за ним час и едва продвинувшись в эссе по Анатомии, она поднимается с места. — Хочешь поговорить? — Нет, — он отмахивается сразу, не замечая, что Уэнсдей сама пытается инициировать разговор по душам. — Посмотри что-нибудь в телефоне? — ее саму дергает от того, что она это предлагает. — Нет. — Жестче отсекает он, докипая до грани. — Я могу взять несколько книг, нужно искать информацию о во… — Плевать я хотел на этого ворона! — срывается он, резко разворачиваясь к Уэнсдей. Его лицо бледное, под глазами темные круги, скулы выпирают, на виске испарина. Волосы дыбятся, как шерсть, спина согнута, а дыхание сбивчивое, тяжелое. Она видит, что ему тяжело, тянется ладонью к щеке — зная, его это успокаивает, почти привычный их жест, когда они наедине, но Тайлер дергается, глаза загораются яростью. Совсем не так он описывал реакцию хайда, себя, — на нее раньше. — Не стоит считать меня загнанным зверем, — тихо, предупреждающе говорит он, и от этого тона по телу Уэнсдей проходит волна мурашек. — Я все еще способен свернуть тебе шею… прямо сейчас… если только захочу. Она напрягается, когда Тайлер нависает над ней, глядя темными глазами внутрь нее — выуживая внутренности без слов. — Ты не хочешь, — ей удается сказать это, не дрогнув, только ни себя, ни его внешне ровный тон не обманывает. Его губы кривятся в презрительной, многообещающей ухмылке. — Пока, — выдыхает он. И Уэнсдей верит — верит, что безопасность рядом с ним иллюзорна. Понимает, что доверилась ему дважды — значит, кроме себя винить некого. Только сейчас ей и не хочется. — Растяжимое понятие, — позволяет себе короткий ответ она. Ухмылка Тайлера меркнет. Его верхняя губа дергается в холодной, едва сдерживаемой ярости. — Только если ты веришь в сказки про силу любви. Эти слова бьют сильнее любой пощечины, оставляя истекать кровью и понимать, что смерть неизбежна, как ни сопротивляйся. Что любовь — это пытка, неизвестность, которая всегда кончается одинаково, даже если путь может быть обманчиво приятным. Слова стрянут в горле, Тайлер склоняется ниже, его плечи напряжены, будто перед прыжком. Она уже видела его таким — и коснись он ее, она готова задействовать силу. Но прежде чем его пальцы касаются ее горла, лицо искажается, что-то неуловимо меняется, и он разворачивается, быстрым шагом удаляясь в другую комнату. — Ты не должна доверять мне, — слышится напоследок, и затылок от его тона, убежденного и измученного, колет прохладой. Скрипит замок. Доски. Он запирается наверняка. Все затихает. Ей удается выдохнуть, после чего несколько часов проходят в леденящей тишине — ни единого звука не раздается по ту сторону до самого вечера. Лишь собственные, роящиеся мысли. Неверие: потому что его признания были искренними. Смятение: учитывая все происходящее и все, что было между ними, Уэнсдей не может не думать о том, что он прав. Злость на саму себя: что она так легко приняла его, вне зависимости от того, как работают гормоны — а не должна была. Обида: потому что пускай он не нанес ей физического вреда, его слова ощущаются как предательство. Им нужно поговорить об этом. Или нет? Лучше ей самой быть наготове: но как, если они спят в одной кровати? Если Тайлер действительно в чем-то замешан, ее резкое отстранение будет подозрительным — но и противопоставить хайду что-либо, если тот трансформируется при ней, она не сможет, даже если принесет оружие с собой. Но он ушел. Он не стал наносить ей вред: и пусть часть ее ненавидит себя за слабость, Уэнсдей знает, что хочет ему доверять. Ее видения прекратились, и она не видела, чтобы он наносил вред ей — это должно быть достаточным, чтобы не принимать скоропалительных решений. Внезапный рев заставляет ее вздрогнуть: когтистая лапа скребет в дверь дважды, прежде чем громоздкие шаги удаляются. Трансформация произошла — Тайлеру должно стать легче. Ей есть о чем подумать. Ее собственное тело, наконец, начинает расслабляться и напоминает, что она не ела. Выдохнув, Уэнсдей идет в столовую. По крайней мере, в автоматах что-то точно удастся купить. И Тайлеру — тоже.

***

Она читает пару вытащенных из тайной библиотеки книг. Тайлер вернулся только под утро — изможденный, еле волочащий ноги и постучавшийся в дверь из коридора замка. Видимо, он решил не пытаться бороться с той защитой, которую устроил в соседней комнате. Уэнсдей наблюдала за ним молча: весь в грязи и крови, Тайлер берет бутылку с водой по пути к кровати и грузно усаживается на нее. Пальцы скручивают крышку лениво, и он выпивает все парой глотков. Потянувшись к прикроватному столику, он достает оттуда протеиновый батончик, когда Уэнсдей, хмурясь, подходит ближе и усаживается на край его стороны кровати. — Я взяла сэндвичи, — тихо говорит она. Тайлер поднимает на нее настолько опустошенный взгляд, что желание настаивать пропадает. Его пальцы борются с упаковкой, и он вздыхает. — Надо… сказать Уимс, что приступ закончился. Я обычно говорю, когда возвращаюсь. Или оставляю записку под дверь, — говорит он тихо и, вздохнув, тянется, чтобы отложить батончик в сторону. Уэнсдей забирает его и дергает за фольгу сама. Не поддается. Производитель явно знает толк в пытках. — Я скажу, — обещает она, и Тайлер ложится на подушку, тихо выдыхая. Уэнсдей качает головой и отходит к его рабочему столу, чтобы взять ножницы и срезать край упаковки. Когда она возвращается к кровати, чтобы отдать ему батончик, он уже спит. Ей остается только положить тот на тумбу и пойти в ванную за тазиком и тряпкой: меньшее, что она может сделать, это аккуратно обтереть грязь с его тела. Уимс она сообщает о возвращении Тайлера часом позже, удостоверившись, что тот спит крепко и что у него сбоку стоят еда и обновленная бутылка с водой. Директриса вскидывает бровь на ее появление, но позволяет войти в кабинет. Уэнсдей осматривается: ей давно стоило найти предлоги бывать здесь чаще, только она согласна с Донованом — странного действительно ничего нет. И если Уимс действительно что-то скрывает и умна, даже порывшись в бумагах они ничего не найдут. Но и ставить такую защиту просто так никто бы не стал. — Вы будете с ним? — уточняет женщина, величественно глядя на нее, как будто ее вовсе не заботит такое внимание к окружению, а не цели визита Уэнсдей. — Да. Она колеблется, но врать не собирается. Что-то подсказывает ей, что нужно оставаться рядом. Впрочем, интуиция — обманчива. Это не то, на что Уэнсдей привыкла опираться, тем более, что у Донована все в порядке. Ее подозрительность начинает играть против нее. — Хорошо. Будьте рядом. Хайд спал дольше обычного, я сделаю отметку в журнале и сообщу мистеру Шварцу. Психолог Тайлера. Может ли тот быть замешан? Уэнсдей проверяла его: Джош Шварц, горгона, женат, двое детей. Никогда не был замечен ни в чем подозрительном, в психологию пришел следом за своей женой. Переехали из Нью-Йорка около десяти лет назад. По возрасту находятся где-то между ними и их родителями. Пережил свою травмирующую историю. Если кто и может понять Тайлера, это он. Нет, по логике он не должен быть связан с этим никак. Тем более, что есть семья: судя по его истории, рисковать ими он бы не стал. Уэнсдей кивает, замечая почти прозрачный силуэт ворона, сидящего на столе Уимс. Тот смотрит на нее спокойно, вздернув клюв. — Директор Уимс, — спокойно обращается она, и женщина молча призывает продолжать. — Почему ворон стал едва виден? Уимс переводит взгляд на птицу. Ее лицо не выдает ничего. — Он меняет цвет и плотность с начала семестра. Боюсь, причин я вам не назову, мисс Аддамс. Уэнсдей кивает, зная, что большего ей не добиться. По крайней мере, Уимс подтвердила, что тот меняется. Может ли он работать как оболочка замедленного действия? Тот ли это ворон, что оставлял послания? Она колеблется, борясь с гордостью, но все-таки решает попробовать. Худшее, что произойдет — Уимс начнет раздражаться. Не так уж непривычно для них. — Директор, — обращается она, и женщина вскидывает голову. — Да, мисс Аддамс? — То пророчество на стене замка. Вы слышали о подобном? Его сделал ворон? Уимс хмурится, складывая руки в замок и опуская на них подбородок. Уэнсдей терпеливо ждет: первая реакция сдержанная, можно рассчитывать на ответ. — Пророчества — для изгоев явление частое, но скорее для медиумов, — медленно говорит женщина то, что ей известно и так. — Пророчествующие сущности встречаются редко, но их слова более… определены, скажем так. Формулировки могут быть расплывчатыми, однако тем или иным образом, исполняются всегда. Между ними воцаряется тишина, и Уэнсдей приходится повторить вопрос. — Его действительно сделал ворон? Ваш ворон. Уимс медлит, после чего качает головой. — Не могу сказать. В ту ночь, когда ворон каркнул во время бала, а вы с мистером Галпином отсутствовали в зале, если вы об этом, в округе школы все было спокойно. Я лично выходила на улицу. — Значит, пророчество могло написать что-то другое. — Могло, — Уимс хмурится. — Поэтому вам стоит быть осторожной, мисс Аддамс. Вам и мистеру Галпину. — Как и всем ученикам, — парирует Уэнсдей. — Другие ученики не имели в прошлом мишени на своих спинах и не имеют склонности заниматься тем, чем их не просят. — Если бы люди не раздували тайны и не скрывали информацию, многое вызывало бы куда меньше любопытства, — сухо говорит она. Уимс вздергивает бровь. — Я не могу позволить ученикам рыться в моем кабинете. После вмешательства полицейского департамента в прошлом году мне пришлось месяц восстанавливать бумаги. — Какая жалость. Всего лишь месяц. — Верю, что вы были бы более аккуратны, — Уимс склоняет голову, показывая, что она прекрасно знает ее интерес. Не то чтобы это было секретом для любого, кто знает о ней хоть что-то. — Мать Тайлера, — решает зайти с другой стороны она. — Она жива? Уимс заметно теряется: Уэнсдей видит и растерянность, и раздражение. Хорошо. Так она отвлечет ее — и, возможно, узнает чуть больше. Насколько ей известно, Франсуаза Галпин мертва; дядя Фестер лично убедился в этом, проверив записи «Уиллоухил». Мертва около 10 лет: скончалась год спустя после того, как ее забрали в учреждение. — Нет, — отрезает Уимс. — Чем вызван ваш вопрос? — Простым любопытством, — парирует Уэнсдей, разворачиваясь на каблуках, и выходит из комнаты. Фран мертва, это было ясно и так. Ворон каркал явно для них с Донованом, думает она в очередной раз — что это значило? Пророчество об их сыне? Уже тогда — о Тайлере и ней? Или смерть Фран внесла коррективы в то, что должно было произойти? Какой вообще срок действия у пророчеств и делал ли их именно ворон? Она думает над этим весь день, вновь двигая фигуры и записки на доске улик, а после записывая вопросы в блокнот. Тайлер просыпается один раз: съев сэндвич и ожидающий его батончик, засыпает снова — благодарно сжав ее ладонь. Уэнсдей это все не нравится. Что-то точно происходит. Телефон Тайлера звонит ближе к вечеру. Она хмурится: сам Тайлер спит, никак не реагируя на пиликанье. Через минуту звук затихает, но спустя пять минут ему звонят снова. Наверняка Донован. Поколебавшись, Уэнсдей берет трубку. — Это Уэнсдей, — сразу говорит она. — Тайлер спит. На том конце повисает тишина. — Это Донован, — раздается голос мужчины через несколько секунд. — Я в больнице. — Что случилось? — напрягается она. Предчувствие. Ее предчувствие сработало. Слышится хриплый вздох. — Небольшая автомобильная авария. Я в порядке. Просто скажи Тайлеру, что через пару дней меня выпишут. И будьте осторожны. Уэнсдей не успевает ничего сказать, потому что Донован кладет трубку. Как мило. «Порядок» у этой семьи она знает не понаслышке. Вечер еще не поздний: приемные часы наверняка не окончены, и даже если да, она найдет способ пробраться. Главное узнать номер его палаты. Убедившись, что Тайлер спит крепко и сейчас точно никуда идти не сможет, тем более, что ему нельзя покидать академию, Уэнсдей оставляет ему записку и уходит. Время навестить шерифа.

***

Найти госпиталь ей не составляет никакого труда: в Джерико он единственный, город просто-напросто мал, чтобы позволить держать большую инфраструктуру. У ресепшена ожидают несколько людей. Миловидная женщина, выслушав каждого из них и вручив нужные бланки, поправляет что-то под стойкой и поворачивается к Уэнсдей. — Мне нужен Донован Галпин. Женщина заметно теряется. — К нему нельзя. Вы родственница? — Дочь, — Уэнсдей врет, не думая, но администратор смотрит на нее с подозрением, и ей приходится добавить. — …в законе. Невестка. Разумеется, каждая собака в городе должна знать, что у шерифа только сын. Скандал удалось замять, значит, того по идее пропустили бы — должны и ее. — Четвертый этаж, палата 410, — помедлив, решает женщина. — Но тебя могут не пропустить. Уэнсдей решает не уточнять, что это значит, чтобы не вызывать подозрений. Разберется на месте. И раз уж она здесь, нужно бы узнать номер палаты Лорел: насколько ей известно, особые случаи находятся на пятом этаже, под охраной (если одного разленившегося полицейского можно так назвать). Возможно, с этим ей поможет Донован. Одернув плащ и сжав в руке зонт, она следует к лестнице. — Пап, а тетя будет рада гостинцам? — слышится сбоку бойкий мальчишеский голос. Уэнсдей резко поворачивает голову, слушая тихие объяснения взволнованного мужчины. Раз она назвалась его невесткой и навещает его вместо Тайлера, должна ли соответствовать протоколу и принести ему что-то? Фрукты? Овощи? Донельзя нелепый стереотип — вкусы у всех разные, точно так же, как и предписания врача. Помедлив, Уэнсдей движется в сторону мужчины с сыном. У тех, насколько она может судить, довольно увесистая сумка… с чем-то. — Продайте мне часть того, что у вас в в сумке, — в лоб говорит она и не понимает, почему на нее смотрят недоуменно. Мальчик закусывает губу, обдумывая предложение, но решают все слова отца. А тот хмурится, озирается по сторонам и только потом неловко спрашивает: — У тебя случилось что-то? Кто-то в беду попал? Его голос сердоболен. Это хорошо. Уэнсдей смотрит на него, не мигая. — Нет, он жив. Вы продадите мне продукты? Она не знает, что не так с людьми, но на ее предложение соглашаются только на третий раз: какой-то взъерошенный мужчина, спешащий в родильное отделение, просто отдает ей один из своих пакетов и даже не берет деньги. Возможно, ей сразу стоило начать с фразы «я навещаю отца»? Люди, при всей своей черствости, похоже, еще ценят жалостливые истории. Нужно будет уточнить у Энид. Дойдя до четвертого этажа, она сразу видит нужную дверь: у нее стоит женщина в форме, на ее груди нашивка с фамилией «Сантьяго». — Я к шерифу Доновану, — сообщает Уэнсдей. — Вы мисс Аддамс, верно? — женщина, в которой она узнает заместителя шерифа, щурится и приоткрывает дверь. — Шериф, к вам мисс Аддамс. Из палаты раздается невнятное ворчание, и Сантьяго хмыкает, прежде чем отступить в сторону и кивнуть на дверь. Уэнсдей проходит внутрь. — Добрый вечер, шериф, — бесцветно здоровается она. Донован смотрит на нее с почти забытым скептицизмом и недовольством. Так, как было в прошлом году каждый раз, когда он видел их с Тайлером вместе. — Это вам, — говорит она, подходя ближе и укладывая пакет сбоку от мужчины. Тот вздыхает. Его левая рука зафиксирована медицинской повязкой, на лбу небольшая ссадина, но выглядит он неплохо, даже свежо. Возможно, из-за отсутствия формы: на нем только белая футболка и темно-синие больничные брюки. Уэнсдей могла бы сказать, что ему даже идет. — Я тронут, — бормочет Донован тоном, который и близко этого не выражает. Возведя глаза к потолку, здоровой рукой он берет пакет и вытаскивает из него несколько фруктов: апельсины, яблоки… и следом, к ужасу Уэнсдей, извлекает розового цвета увесистую плитку шоколада. Но на этом ужас не кончается. На огромной картонной обертке фольгированными золотистыми буквами высечено сердце и подпись: «Моя любовь к тебе навеки». — Не ожидал… — протягивает Донован, сканируя ее взглядом, и его лицо приобретает странное выражение. — Думал, тебе мой сын нравится. Уэнсдей моргает, не понимая, как выходить из этой ситуации. Шериф смотрит на нее молча, ожидая реакции, но что она может сказать? Кто знал, что невестка — не худшее, что о ней могут подумать? С губ мужчины срывается хриплый смешок. Глаза Уэнсдей расширяются: он шутит. Открытия сегодня не заканчиваются. — Как он? — спрашивает Донован, его лицо вновь серьезнеет, становится усталым. — Как вы? — спрашивает она. Ответ за ответ. — Был недостаточно осторожен. Занесло на дороге, въехал на тротуар. Лицо шерифа не выдает ничего, и если бы не присутствие Сантьяго за дверью, она бы поверила. Возможно. — Когда «просто заносит», за дверью не дежурит патрульный. И не ваш заместитель. Губы Донована дергаются в недовольной ухмылке. Ей по душе такое признание ее наблюдательности. Он потирает уставшее лицо и пожимает плечами. — Отказали тормоза. Ведется расследование, Сантьяго на всякий случай решила выставить пост у двери. Первое дежурство ее. — Что-то заметили? — Нет. — А если честно? — Нет. Донован вздыхает, и на его лице проступает тень. — У меня нет ни одного подозрения, кто и зачем мог это сделать, Аддамс, — хрипло говорит он. — Но твое предупреждение помогло мне сориентироваться сразу. Она скорее съест его шляпу, чем покажет это, но Уэнсдей чувствует удовлетворение. Значит, она может не просто видеть — ее предчувствия не врут. — У тебя были видения насчет меня? Она качает головой. Шериф недовольно хмурится. Уэнсдей думает, сказать ли ему, что она видела Тайлера — но решает, что Доновану и без этого сейчас хватит стресса. А вот ей нужно действительно держаться ближе, и раз она убедилась, что его отец здоров, можно возвращаться в академию. — Будьте осторожны. Она почти ругает себя за бессмысленное предупреждение: это очевидно. И еще очевиднее, что кто бы за этим ни стоял, в следующий раз подготовится тот лучше. Единственное их преимущество — они знают, что что-то происходит. Минус — вечно быть готовым нельзя. Каждому нужен отдых и сон. Даже лучшим. — Вы с Тайлером тоже. Он спит? Донован выглядит искренне обеспокоенным, хоть и пытается это скрыть. У него даже голос меняется, хрипотца уступает место твердым нотам. Уэнсдей кивает. — Спал. Он позвонит, когда проснется, — обещает она. Донован отвечает ей коротким кивком. Когда он начинает разворачивать розовый шоколад, она разворачивается и идет к выходу: один вид этой упаковки вызывает у нее тошноту. Ментальную, разумеется. — Уэнсдей, — шериф окликает ее у самой двери, заставляя повернуться. Он выглядит так, будто ему сводит зубы, хотя шоколад в его руке хоть и открытый, но еще целый. Ужасная картина. — Я рад, что ты рядом.