Тени, что не исчезают

Апрель. 2015 год.       Я смотрела на своё отражение в зеркале, приподняв тонкую ткань футболки, и кончиками пальцев проводила по животу. Он был таким же плоским, как и обычно, но внутри меня уже что-то происходило, чего я не могла видеть, но знала, что там теперь была жизнь.       Мысль о том, что внутри меня был ребенок, до сих пор пугала. Не столько сама беременность, сколько осознание, что однажды придётся рассказать об этом Томмазо. Или, что ещё хуже, он узнает сам. Почему-то мне не хотелось, чтобы он был частью этого. Я не могла представить, что он разделит со мной этот момент так же радостно. Никогда не замечала, чтобы Томмазо был на самом деле счастлив, а улыбка, которую я видела на его лице появлялась только тогда, когда он мучил меня.       Сколько времени у меня будет, прежде чем это станет очевидным, что даже слова не потребуются? Три месяца? Пять? Достаточно, чтобы подготовиться, и насладиться этим моментом, не делясь ни с кем. Конечно, было страшно, что придется выдать себя, как только Томмазо снова решит избить меня, но теперь я должна заботиться о ребенке и понимать, что не могу пойти на такие риски, лишь чтобы подольше сохранить беременность в тайне от него.       Горло сдавило, когда я представила, в каком мире будет расти мой ребёнок. Сколько жестокости он увидит, и сколько боли придётся испытать. Но, возможно, у него будет шанс. Недавно из Наряда сбежала Джианна. Она исчезла где-то в Европе, и Маттео все еще не мог её найти. А значит, возможно, это не так сложно, и я смогу сделать так же. Томмазо никогда не был настолько одержим мной, как Маттео Джианной. Может, он просто объявит меня предательницей и оставит в прошлом? Может, у меня действительно был выход…       Быстро вытерла ладонью щеки, когда почувствовала, как по ним скатились слёзы. Затем снова посмотрела на себя в зеркало, провела рукой по животу, теперь уже с лёгкой улыбкой. Я пыталась разглядеть в отражении хоть какие-то изменения, но пока их не наблюдалось. Однако тело уже не казалось прежним. Теперь я воспринимала его иначе и понимала, почему в последнее время меня тянуло к еде, а тело требовало заботы, которую я раньше никогда ему не давала. Беременность всё ещё оставалась роскошью, которая, казалось, не была предназначена для меня. Но, несмотря ни на что, жизнь сама преподнесла мне этот дар.       Отражение в зеркале больше не привлекало внимания. Бессмысленно пытаться почувствовать то, что пока невозможно ощутить, но мысль о том, что однажды удастся услышать его сердце и поймать первое движение уже засела глубоко внутри.       Я вышла из ванной и направилась к спальне. Это все еще оставалось единственным местом, где я чувствовала себя в безопасности, когда Томмазо не было дома. Иронично, учитывая сколько боли мне пришлось пережить в этих стенах.       Моя рука крепко сжимала тест. Я все еще не знала, что с ним делать, но нужно было избавиться от него, чтобы Томмазо ни в коем случае не нашел его раньше, чем я ему расскажу.       Лёжа в кровати, я закрыла глаза, обхватив себя руками. Раньше казалось, что моя жизнь кончится, если я забеременею от Томмазо. Теперь понимала — она просто изменится. И, возможно, впервые за долгое время, изменения не будут в худшую сторону. Если только удастся найти способ убрать Томмазо из жизни.       Губы стали сухими, и язык машинально провел по ним, а в голове вспыхнула мысль, которую раньше я не позволяла себе даже допустить.       А если солгать? Сказать, что ребёнок не от него? Что он сделает со мной тогда? Выбросит? Откажется?       Если это действительно сработает, то появится шанс на свободу, и я смогу оказаться как можно дальше отсюда. Но это будет значить, что придётся оставить Вэл и Летицию в прошлом, отчего внутри всё болезненно сжалось. Разве можно назвать это свободой, если я не смогу больше быть с единственными людьми в мире, которых люблю?       Эти мысли нужно выбросить из головы. Всё равно не придумать план, который обеспечил бы нам спокойную жизнь. Глупо было полагаться на то, что Томмазо с легкостью отпустит меня, даже если я ничего не значила для него. Это будет слишком сильным ударом по его репутации, которую он так тщательно выстраивал все эти годы, поэтому лишь из-за этого он станет меня искать и не факт, что после я смогу остаться живой.       Тест с хрустом треснул в пальцах, когда хватка стала слишком сильной. Резкая боль от пластика, впившегося в кожу, вернула в реальность, заставляя вспомнить, где я и что только что пришло в голову.       Мои губы дрогнули, а сердце сжалось от нового осознания, которое теперь уже невозможно было игнорировать, когда рука снова коснулась живота.       Я хочу, чтобы это была девочка.       Грязная эгоистичная мысль, от которой стало тошно. Разве мать может желать одного ребёнка больше, чем другого? Разве имеет право заранее любить кого-то сильнее?       Но дело было не в любви, а скорее, в страхе.       Меня действительно волновало будущее, которое ожидало, если ребенок окажется мальчиком. Что если в нем когда-нибудь появится тот же холод и жестокость, что и в глазах Томмазо? Все же я не могла надеяться на то, что он возьмет все мои качества. А даже если и так, Томмазо и жизнь в мафии сделают из него подобных себе.       Женщины в мафии так или иначе всегда оставались в тени. И если я возьму все в свои руки, то смогу подобрать жениха для неё более тщательнее, чем мои родители. Но сын… он станет частью этой жизни с самого рождения. Его сломают и заточат в эти стены так же, как это сделали с Фабиано. Ему было всего пять, а уже приучали к жестокости. В десять он знал о делах Синдиката больше, чем о детстве, которое вряд ли испытал, как это положено нормальному ребёнку.       Я так сильно ненавижу себя за то, что приходилось думать о таком, но ничего не могла поделать, ведь знала, с чем вскоре придётся столкнуться. Пальцы сжались в кулак, но даже это не помогло унять дрожь. Грудь сдавило так, словно воздух внезапно стал тяжелее, и каждое движение давалось с трудом. Надо взять себя в руки.       Я с трудом поднялась с кровати и подошла к шкафу. Внутри висел халат, давно забытый среди шелка и дорогих платьев, которые выбирала не я. Натянув его на себя, засунула тест в карман и затянула пояс потуже, будто так можно было спрятать не только вещь, но и саму себя от того, что происходило вокруг, хоть в доме было тихо.       Шаги стали тяжелыми, как будто силы внезапно покинули тело, когда я возвращалась к кровати. Не думала, что устану просто от того, что целый день находилась дома, ничего не делая, но теперь этому было логическое объяснение.       Вернулась в постель, натянув одеяло до самого подбородка. Мысли всё ещё рвали сознание на части, но с каждой минутой они становились тише, медленнее. Глаза слипались, тело обмякло, а разум, не выдержав всего, что свалилось на него за один день, просто отключился. Мне действительно нужно было отдохнуть, и желательно так, чтобы к завтрашнему дню меня никто не трогал.       Сон был глубоким, обволакивающим, словно сознание наконец позволило себе отдохнуть, спрятаться в темноте, где не было ничего. Тело перестало ощущаться, мысли растворились, и, пожалуй, впервые за долгое время не было даже снов. Только пустота.       — Бибиана! — резкий приглушенный голос пробрался в мое сознание, нарушая спокойный сон.       Глаза резко распахнулись, а сердце забилось с тяжелыми ударами, отдавая неприятной вибрацией в висках. Несколько секунд ушло на то, чтобы осознать, где я, прежде чем до конца проснуться, а затем понять, что голос принадлежал Томмазо.       Тело само напряглось, но двигаться сразу не получилось — будто мышцы отказывались повиноваться. Лишь тогда поняла, что всё это время сжимала халат у самого живота, даже во сне пряча то, чего ещё не существовало.       — Бибиана, мать твою!       Звук шагов внизу заставил меня вскочить. Поняв, что нельзя медлить, я поправила пояс и быстрыми шагами направилась вниз, стараясь не выглядеть слишком напряженной.       Томмазо стоял в центре гостиной, уже сняв куртку и небрежно бросив её на спинку кресла. В его позе было что-то угрожающее, особенно во взгляде, в котором смешались раздражение и что-то, чего я не могла разобрать. Обычно в таком настроении мне стоило опасаться, ведь это значило, что что-то пошло не по его плану, и он захочет выплеснуть эмоции на мне. Рука хотела автоматически потянуться к животу, чтобы, в случае чего, защитить его, но резко остановилась на полпути, понимая, что такая деталь не останется незамеченной.       — Ты глухая?! — рыкнул он, даже не взглянув на меня. — Долго собиралась?       Я молча подошла к креслу, подняла куртку и встряхнула её, выполняя свой привычный ритуал. Пальцы сжимали ткань крепче, чем нужно, но я надеялась, что он этого не заметит.       — Данте нашёл предателей, — бросил Томмазо, снимая часы и швыряя их на стол. — Антонио, оказывается, жив. Жена Данте что-то говорила тебе о нем?       — Нет, она мало что рассказывала о своем бывшем муже… — едва выдавила я, совершенно не понимая, о чем он говорил. Как Антонио мог быть живым, если он мертв? Данте и Томмазо видели тело, когда его хоронили. Это невозможно. Но Томмазо не выглядел так, будто говорил чушь — его злость была слишком настоящей.       — Подонок хотел убить Данте и захватить власть вместе с Фрэнком и Раффаэле, — последнее имя ему трудно далось, но я лишь внутренне улыбнулась.       Не стоило говорить, что Раффаэле всегда вызывал во мне отвращение. Ему было всего двадцать два, но иногда казалось, что в его жилах текла не кровь, а тот же яд, что и у его отца. Скудери словно передавали друг другу проклятие, и Раффаэле не стал исключением.       — А Валентина? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать.       Томмазо сжал кулаки, его грудь тяжело вздымалась, будто он с трудом сдерживал что-то в себе. Вены вздулись на шее, а глаза потемнели до такой степени, что в них не осталось ничего человеческого.       — Была на перестрелке, — сказал он, но теперь в его голосе было больше раздражения. — И ты, сука, задаёшь мне вопросы будто я должен знать, что с ней?!       Я даже не успела осознать смысл его слов, как вдруг почувствовала резкую боль. Голова дернулась в сторону, а перед глазами вспыхнули красные пятна. Воздух будто застрял в легких, в ушах зазвенело, а щека тут же запылала от удара.       Я инстинктивно сделала шаг назад, но удержала равновесие, не позволяя себе рухнуть прямо перед ним. Томмазо даже не смотрел на меня, будто пощечина не значила ровным счетом ничего.       — Иди в спальню, — рявкнул он, срывая галстук и бросая его туда же, где уже лежали часы.       Горло сдавило, слезы жгли глаза, но я сжала зубы и молча пошла вверх по лестнице, чувствуя, как он смотрел мне в спину. Я приложила ладонь к горящей щеке и как только закрыла за собой двери в спальню, присела возле дверей, совершенно не понимая, что делать дальше. Руки все еще дрожали, но одна из них почти сразу нашла живот. Губы сами собой разжались, но ни слова не сорвалось. Только тихий, почти беззвучный вздох, полный страха.       Если я скажу ему, что беременна, ничего не изменится. Если Томмазо узнает, что внутри меня растет ребёнок, он не прекратит избивать меня, как бы сильно я на это не надеялась. Но слезы тут же прервались, как только телефон завибрировал, и я вспомнила о Вэл. Переживания за неё с новой волной захватили меня, что я даже забыла о собственном состоянии.       Я ничего не знала о том, что с ней происходило после перестрелки, но хотелось быть уверенной, что, несмотря на свои разногласия, Данте все же позаботился о ней. Нужно позвонить Вэл как только смогу и узнать, что с ней, а пока я лишь достала телефон и отправила ей сообщение.       На экране по-прежнему значилось одно слово — доставлено. И ответа так и не было. Возможно, Валентина просто не видела сообщение или не могла ответить, но тревога уже успела разрастись во мне, хотя я знала, что нервничать нельзя. Она была в курсе, как я переживала за неё, поэтому точно бы написала мне, в случае чего.       Подойдя к кровати и опустившись на нее, я натянула одеяло, пытаясь согреться. Ночью в доме всегда было прохладно, но сейчас холод шёл изнутри. Глаза закрылись, но сон больше не приходил. Мысли цеплялись одна за другую, рисуя перед глазами худшие варианты.       Время тянулось мучительно долго. Я не знала, сколько прошло минут, но с каждым ударом сердца страх только усиливался. Томмазо не был из тех, кто быстро остывал, если он всё ещё зол, то просто так это не оставит, пока не удовлетворит свои потребности. Меньше всего хотелось, чтобы он начал приставать ко мне, ведь я все еще не была готова рассказать ему о беременности. Пощечина хоть и была болезненной, но не становила прямой угрозы ребёнку.       Где-то внизу хлопнула дверь. Тяжёлые шаги звучали глухо, но становились всё ближе. Сначала у лестницы, потом в коридоре, а затем совсем рядом. Дверь в спальню открылась, и я почувствовала, как по спине пробежался холод. Тело напряглось, но лицо оставалось спокойным. Нужно было притвориться, что я уже спала.       Томмазо не сказал ни слова. Матрас прогнулся, когда он лёг рядом. В воздухе повисла неизвестность, ведь я понятия не имела, что будет дальше. Несколько секунд ничего не происходило, но потом рука Томмазо легла на бедро. Слишком большая и неприятная, но поделать с этим я ничего не могла.       Казалось, кожа под ней перестала дышать. Желание сдёрнуть её было нестерпимым, но малейшее движение могло обернуться против меня. Нужно было лежать неподвижно, не выдавая ни одной эмоции и не показывая, что не сплю. Я боялась, что если выдам себя, то у него появится желание продолжить свои касания, пока все снова не дойдет до большего. Секс с ним — самое худшее и мерзкое, что я когда-либо испытывала в своей жизни.       Но Томмазо не двинулся дальше. Его дыхание постепенно выровнялось, а хватка ослабла. Похоже, сегодняшние события его настолько вымотали, что он просто вырубился, как только его голова коснулась подушки. Я улыбнулась, понимая, что спасла себя и своего ребёнка на еще одну ночь. Рука легла на живот, слегка поглаживая его сквозь тонкую ткань пижамы, пока я окончательно не уснула.

𓇢𓆸

      Громкие удары в дверь ворвались в сознание, вырывая из сна без всякого предупреждения. В груди что-то неприятно сжалось, пока я все ещё пыталась понять, что происходило.       Комната была погружена в полумрак, но, повернув голову, я увидела, что время на часах доходило к семи утра. Слишком рано для визитов, учитывая, что у нас никогда прежде не было таких ранних гостей.       Рядом раздалось недовольное бормотание, и Томмазо шевельнулся, но пока не проснулся окончательно. Я затаила дыхание, надеясь, что он снова провалится в сон. Плохо начинать день, когда он зол.       Не теряя времени, я скинула одеяло, натянула тонкий халат и направилась к лестнице, стараясь двигаться быстро, но бесшумно, чтобы не давать лишних поводов проснуться Томмазо.       Когда подошла к двери, рука сама собой легла на живот. Казалось, что так я хоть немного защищу ребёнка, даже если опасность была снаружи. Стук повторился, на этот раз громче и настойчивее.       — Кто там, черт возьми?! — голос Томмазо прозвучал сверху, хриплый от сна, но уже достаточно раздраженный таким ранним визитом.       В голове пронеслись худшие варианты того, во что могло превратиться утро, если я открою дверь. Я протянула руку к замку, но в ту же секунду, когда дверь распахнулась, всё остальное исчезло из мыслей. Передо мной стояла Вэл целая и невредимая, несмотря на все мои вчерашние переживания.       Облегчение ударило так резко, что я даже не осознала, как убрала руку с живота, открывая ей дверь шире.       — Вэл? — голос вышел тише, чем хотелось.       Она выглядела напряжённой, взгляд быстро метнулся за моё плечо, словно проверяя, одна ли я.       — У меня мало времени, — также тихо произнесла она, сжимая что-то в руке.       Я опустила взгляд и увидела небольшой флакон. Почти незаметный, но от одного его вида внутри всё сжалось. У меня были плохие предчувствия. Вэл еще ни разу не заявлялась ко мне так рано, да еще и без предупреждения, а значит то, что она собиралась сказать, действительно важно.       — Никто не знает, что у меня есть яд, — я заметила, как она зацепилась взглядом за синяк на моей щеке от вчерашней пощечины, после чего её голос стал более решительным. — Надеюсь, ты понимаешь, что с этим делать. Если действительно хочешь освободиться от Томмазо — не тяни. Сделай это за завтраком, пока я могу прикрыть тебя.       Где-то наверху скрипнула кровать, раздался звук шагов, сообщая, что Томмазо собирался спуститься.       Я резко схватила флакон, пряча его в карман халата, и встретилась с глазами Вэл прежде, чем до меня дошло то, что мы делали. Она предлагала убить Томмазо, и я соглашалась на этот шаг. Моя рука снова коснулась живота, и взгляд Вэл последовал за ней. Она улыбнулась и прошептала губами «поздравляю», понимая какой результат я вчера увидела на тесте. Нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга. Я улыбнулась, осознавая, на что она шла ради меня, хоть от страха ноги совсем отказывались удерживать меня.       — Что, нахрен, здесь происходит?! — взревел Томмазо, и я резко обернулась к нему, опуская руку вниз.       — Простите, что побеспокоила вас. Биби вчера не могла дозвониться мне, и я пришла, чтобы сказать ей, что со мной все хорошо, — я уже давно сбилась со счета, сколько раз Вэл приходилось спасать меня, а за сегодняшнее утро она успела сделать это дважды.       — Данте устраивает собрание сегодня, я так понимаю, что ты не скажешь мне ничего по этому поводу?       Валентина лишь отрицательно кивнула головой. Я знала, как сильно она презирала Томмазо, может, даже на том же уровне, что и я.       — Мне правда нужно спешить. Увидимся, — коротко бросила она, махнув мне на прощание, а потом развернулась и быстрым шагом направилась к машине.       Я смотрела ей вслед, переваривая всё, что только что произошло. Вэл не стала бы рисковать просто так. Она знала, на что шла, когда передавала мне этот яд. Я не могла подвести её.       — Давай я приготовлю тебе завтрак, — произнесла, обернувшись к Томмазо.       Голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. Я не знала, как и когда именно должна это сделать, но упустить шанс было нельзя. Валентина сделала слишком многое, чтобы я смогла довести это до конца.       На кухне было тихо. Только слабый треск масла на сковороде и приглушенный шум воды из крана. Я достала пузырек из кармана халата, но пальцы не спешили открывать его. Я никогда раньше не убивала и было чертовски страшно делать это впервые. Вдруг он заметит? А что если яд не подействует, и Томмазо как-то узнает, что я пыталась убить его? Как бы жесток не был человек, я не знала, на что это похоже.       Яичница почти была готова, а я всё ещё стояла, сжимая в руке маленький флакон. Но один взгляд вниз на живот тут же развеял сомнения во мне.       Я вспомнила вчерашнюю пощечину, вместе со всеми прошлыми избиениями и извращенствами, которые мне пришлось пережить, находясь в браке с Томмазо. Он был ужасным человеком, и даже это слово не описывало всего того, что он сделал за свою жизнь. Может, я бы и дальше терпела его, если бы речь шла только обо мне, но сейчас я не могла быть такой эгоистичной и думать, что произойдет со мной после его смерти.       Мой ребёнок никогда не должен знать, кто его отец.       Я вылила содержимое пузырька в еду, наблюдая, как яд растворялся в теплом масле.       — Ты там, блядь, уснула? — голос Томмазо раздался откуда-то сзади, заставляя меня вздрогнуть. — Сколько можно возиться с грёбаным завтраком?       Я быстро захлопнула пузырёк и сунула его обратно в карман, стараясь не выдать себя. Яд уже смешался с едой, а значит, отступать больше некуда.       — Я хотела с тобой поговорить, — тихо произнесла, стараясь сохранять спокойствие.       Томмазо даже не взглянул в мою сторону, продолжая что-то высматривать в телефоне.       — Мне некогда слушать твой бред, — отрезал он, явно не собираясь тратить на меня время.       Я сжала пальцы в кулак, пытаясь не дать страху взять верх. Еще пару минут, и его больше здесь не будет.       — Это важно, — сказала твёрже, делая шаг ближе. Мне нужно сказать ему это, чтобы он умирал, зная, что не сможет увидеть то, ради чего так долго мучил меня все эти годы. — Я беременна.       Его рука замерла, но он не сразу поднял взгляд на меня, будто было совершенно плевать на то, что я только что сказала.       — Ты лжёшь, — холодно бросил он, наконец отрываясь от экрана.       — Нет, — я покачала головой, надеясь, что голос звучит уверенно. — Я сделала тест вчера, и он показал две полоски. Должно быть, тесты до этого были испорчены.       Томмазо откинулся на спинку кресла, окинул меня оценивающим взглядом, словно впервые видел. Затем его губы медленно расплылись в улыбке.       — Всего-то нужно было хорошенько тебя вытрахать, сука! — его голос стал ниже и опаснее, но впервые я больше не чувствовала страха от этого. — Молись, чтобы это был мальчик. Мне нужен чертов наследник от тебя!       — По всем прогнозам так и будет, — сказала спокойно, будто подтверждая очевидное. — Я знаю, как сильно ты хотел ребёнка, а из-за моих глупых действий ты получил его только сейчас.       На его лице появилось что-то, похожее на удовлетворение.       — Мне нравится, что ты осознаешь свои ошибки.       Я лишь послушно кивнула, натянув подобие улыбки, прежде чем вернулась обратно к плите. Аккуратно переложила яичницу на тарелку, добавила ломтик хлеба, вместе с салатом и поставила перед Томмазо. Он посмотрел на тарелку, затем на меня, словно пытаясь уловить в моем лице что-то подозрительное. Неужели он учуял запах яда?       — Долго возилась, — заметил он, но все же схватил вилку со стола.       — Хотела, чтобы всё было идеально, — как можно мягче ответила я, наблюдая, как он делал первый укус.       Я сжала руки под столом, чтобы скрыть их дрожь. Всё ещё могла передумать и выбить вилку из его рук, сказав, что пересолила, но мысль о ребёнке заставила сидеть неподвижно.       Томмазо жевал неторопливо, не обращая на меня особого внимания. Потом взял хлеб, обмакнул его в остатки масла и снова поднес ко рту. Я старалась дышать ровно, хотя сердце бешено колотилось.       Томмазо доел последний кусок хлеба, вытер пальцы о салфетку и, откинувшись назад, посмотрел на меня с ленивым удовлетворением, рассматривая мой живот. Я наблюдала за ним, стараясь сохранять ровное дыхание, но внутри всё сжималось от напряжения. Сколько времени должно пройти, прежде чем яд начнет действовать? Я понятия не имела, но знала, что он уже внутри него.       Я наклонилась вперёд, будто собираясь сказать что-то важное, но в этот момент Томмазо резко схватился за горло, его лицо исказилось, а глаза расширились. Он кашлянул, но звука почти не было, только хриплый срывающийся вдох, словно ему не хватало воздуха.       — Что за нахрен?.. — его голос звучал так, будто он не верил в происходящее, а тело просто отказывалось подчиняться.       Я смотрела, как он судорожно цеплялся за край стола, его пальцы сжались в кулаки, а затем снова разжались. Он попытался встать, но ноги не выдержали, отчего Томмазо упал передо мной на колени.       — Яд, — произнесла, пытаясь сымитировать его тон в моменты, когда ему будто абсолютно плевать на то, что происходило.       Взгляд Томмазо встретился с моим, полным ненависти и отчаяния, но я больше не боялась.       — Ты… сука… — выдохнул он: голос был рваным, и в нём больше не чувствовалось угрозы.       Я склонила голову набок, наблюдая, как он хватается за горло и как судорожно раздуваются его ноздри; как он пытается осознать, что смерть уже здесь, внутри него, и что осталось совсем немного.       — Я позабочусь о том, чтобы моя дочь не знала о тебе, — сказала я, чувствуя, как внутри меня не было ничего, кроме странного спокойствия. — Твоя память не будет жить с ней. Ты всего лишь донор своей спермы и никогда не станешь ни для меня, ни для нее чем-то большим.       Томмазо застонал, его тело дернулось, он попытался что-то сказать, но губы уже не слушались. Я наклонилась ближе, улыбаясь, позволяя последним словам стать гвоздями в его гробу.       — У меня будет дочь, Томмазо, поэтому твой никчемный род сгниет вместе с тобой! — на самом деле я все еще понятия не имела, кто у меня будет, но видеть, как он умирал, зная, что на нем все закончится — лучшее, что я могла себе только представить.       Его голова резко дернулась вбок, затылок ударился о спинку кресла, а из рта вырвался глухой, почти жалкий хрип.       Я смотрела на него, считая секунды, не дыша и не шевелясь, просто наблюдая, как из него уходила жизнь. Еще одна судорога, последнее конвульсивное движение, и — всё. Его тело застыло, взгляд остался пустым, устремленным в потолок, но в нём больше не было жизни.       Однако как только из его рта потекла слюна, перемешанная с кровью, ощутила, как живот скрутило. Я резко вскочила, чувствуя, как к горлу подступила тошнота, и всё внутри скрутилось от мерзкого привкуса металла во рту. Добежав до ванной, я опустилась на колени перед унитазом и согнулась, судорожно хватая ртом воздух. Прежде еще не чувствовала себя настолько грязной и порочной.       Меня рвало, выворачивая желудок наизнанку, пока не осталось ничего, кроме сухих спазмов и истощенного дыхания. Я вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза покраснели, а лицо было бледным, но в нём не было ни капли сожаления. Никакого раскаяния и никакой боли. Я просто смотрела на себя и понимала, что всё — кончено. Томмазо был мёртв лишь благодаря шансу, который мне предоставила Валентина.       Я встала, подошла к окну и села на стул, уставившись на пустой двор. Я знала, что отсутствие Томмазо не останется незамеченным. Люди Данте, как и он сам, рано или поздно поймут, что он исчез, и они, конечно же приедут сюда, чтобы выяснить, что случилось. И я буду находиться здесь, притворяясь, что скорблю по умершему мужу.       Все так и случилось, как я предполагала. Спустя каких-то сорок минут во дворе раздался шум, и, подойдя к окну ближе, я увидела несколько черных машин, которые оказались на подъездной площадке. У меня было мало времени, чтобы действовать, но я заранее придумала, что буду делать.       Вскочила со стула, чувствуя, как сердце забилось чаще, но вовсе не от страха. Времени было мало, а я должна была сыграть свою роль идеально. Подбежав к двери, я быстро провернула замок, оставляя её незапертой, а затем вернулась в гостиную, туда, где в кресле застывшим телом лежал Томмазо.       Я медленно опустилась на колени рядом с ним, глядя на его безжизненное лицо, и позволила себе представить, что передо мной не он, а кто-то, кого я действительно могла бы любить. Кто-то, без кого мой мир бы рухнул. Этого было достаточно, чтобы ком в горле стал ощутимее, а глаза защипало. Гормоны делали своё дело, и вскоре слёзы скатились по щекам.       Я накрыла лицо руками, подавшись вперёд, и всхлипнула почти беззвучно. Потом снова, на этот раз громче. Я раскачивалась, как сломленный человек, охваченный нестерпимой болью. Плач стал громче, превращаясь в рыдания, которые сотрясали меня, словно удары.       Раздался первый стук в дверь. Я вздрогнула, как будто от неожиданности, и вскрикнула, сжав пальцы в кулаки. Еще один стук, но настойчивее. Я уже содрогалась в истерике, моя грудь вздымалась, дыхание сбивалось, а из горла срывались короткие прерывистые вздохи.       Дверь наконец-то распахнулась, и я услышала, как шаги гулко раздались по дому, а затем кто-то громко выругался, увидев тело Томмазо, и несколько человек рванули внутрь. Сквозь пелену слёз я увидела фигуру мужчины, который остановился прямо передо мной, но не поднимала взгляда.       — Блядство, — его голос звучал осторожно, будто он не знал, как ко мне обратиться. Конечно, не каждый день приходится иметь дело с убитой горем женой, но он не должен был причинить мне вреда. — Что здесь случилось?       Я лишь покачала головой, издав протяжный, сдавленный звук, словно пыталась что-то сказать, но не могла. Вздохи срывались с моих губ, слёзы потекли по лицу, а плечи задрожали.       — Ты можешь говорить? — мужчина попытался ещё раз, но я лишь беспомощно уткнулась в свои ладони, продолжая рыдать, и его сомнения, кажется, развеялись. — Чёрт, её нельзя здесь оставлять.       Следующее, что я почувствовала, — как сильные руки подхватили меня и подняли с пола. Моё тело было расслабленным, словно вся сила покинула его, и я позволила ему нести себя, не сопротивляясь. Голова упала ему на грудь, рыдания не прекращались, а внутри меня не было ничего. Ни страха, ни вины, ни даже облегчения. Только пустота.       Но где-то в глубине сознания мелькнула тревога. Эта истерика… она не могла навредить ребёнку? Даже если я играла на публику, слезы были настоящими.       Всю дорогу, я продолжала плакать, придерживая свою роль скорбящей жены до конца. Я не понимала, куда мы ехали, но вряд ли бы мужчина повез меня в клуб Синдиката, или другое похожее место. Он не имел права причинить мне вред, даже если в его голову хоть на секунду закралась мысль, что это я стала причиной смерти Томмазо.       Точно не знала, сколько времени прошло, но достаточно, ведь я уже устала плакать, поэтому просто притворилась, будто устала и положила голову на подлокотник, притворяясь, что события сегодняшнего утра настолько сильно истощили меня, что я даже не могла нормально сидеть. Машина остановилась и следующее, что я увидела, был дом моих родителей. Он привез меня к ним. И хоть это было последним местом, где я сейчас хотела оказаться — не могла с ним спорить.       Мужчина точно так же провел меня к дому, слегка поддерживая за плечи, чтобы я не упала. Когда дверь открылась я практически заставила себя посмотреть на маму сквозь затуманенные глаза. Это ведь была их с отцом вина, что я оказалась в такой ситуации — они отдали меня замуж за Томмазо, понимая, насколько жесток этот человек. Но ненависти внутри меня хватило, чтобы убить его.       Мама тут же изменилась в лице, но я не могла сказать насколько искренне это было, она тоже хорошо умела играть на публике. Мужчина передал меня в ее руки, и та, что-то спросив у него, повела меня в гостиную. Она ничего не стала выпытывать, а когда в дверном проеме появился отец — ничего не объяснила. Он лишь посмотрел на меня, будто я была здесь нежеланным гостем, а затем развернулся и ушел куда-то, и мама последовала за ним, оставляя меня в одиночестве. И лишь тогда я позволила себе остановиться плакать. Сейчас за мной никто не следил, а значит можно передохнуть.       Я сидела в тишине, уставившись в одну точку, пока напряжение всё ещё сжимало плечи. В доме родителей всегда было холодно, даже сейчас, когда стены, казалось, должны были меня защищать. Здесь не было уюта или тепла. Только пустота и натянутая вежливость, которой, как они думали, могли меня обмануть. Даже в доме Томмазо я чувствовала себе более защищенной, чем здесь.       Где-то в глубине сознания зашевелилась мысль — я убила человека. Человека, с которым прожила годы, который был моим мужем. Я отняла чью-то жизнь хладнокровно и без сожаления. Но когда эта мысль начала тянуть меня вниз, а внутри что-то дрогнуло, я положила руку на живот, напоминая себе ради, кого все это было сделано.       Там, под моими пальцами, билось что-то новое. Жизнь, которая теперь не зависела ни от кого, кроме меня. Я больше не была игрушкой Томмазо, и могла не бояться, что он однажды разозлится настолько, что оставит меня истекать кровью на полу. Я была свободна. И мой ребёнок тоже был свободен.       Почувствовав это, я выдохнула и закрыла глаза, позволяя себе на секунду расслабиться. Пусть впереди ещё было слишком много проблем, но я сделала всё правильно и имела право насладиться этими спокойными минутами, пока Данте не заявился сюда.       Звук шагов вернул в реальность. Я приоткрыла глаза и увидела, как в комнату вошли родители. Мама держала чашку чая, отец — упаковку успокоительных. Он молча протянул их мне, словно это было самое логичное, что он мог сделать в такой ситуации.       — Тебе нужно выпить, — голос у него был ровный, но в нём не было ни капельки сочувствия. Как отец мог так жестоко обращаться со своей дочерью наблюдая за тем, как она страдала?       Я даже еще не видела своего ребёнка, но уже любила его больше собственной жизни и готова была сделать всё ради него. Поэтому никак не могла понять своих родителей и то, как они относились ко мне как к совершенно чужому человеку.       — Нет, — я медленно покачала головой, не глядя на него. — Я беременна.       Это признание зависло в воздухе, но не вызвало никакой реакции. Ни удивления, ни радости, ни даже раздражения. Они просто переглянулись, и всё, как будто я сказала что-то обыденное, не стоящее их внимания.       Где-то глубоко внутри я, наверное, ожидала, что они хоть как-то отреагируют. Что мама улыбнётся, а отец хотя бы кивнёт, но ничего этого не было. Просто молчание. Но чему я удивлялась? Если бы им было хоть немного не всё равно, они бы не отдали меня замуж за мужчину, который был старше меня на тридцать лет.       Я отвела взгляд и сделала глоток чая, согревая ладони о чашку. Теперь мне не оставалось ничего, кроме как ждать, и я лишь могла надеяться, что Данте проявит милосердие, позволив мне жить… хотя бы до тех пор, пока я не рожу.       Дверь снова открылась, и я услышала приглушённые голоса в коридоре. Джованни и Рокко я узнала сразу же, ведь достаточно провела времени возле них, чтобы теперь уметь распознавать их голоса. Они о чем-то тихо говорили с родителями в коридоре, наверное, чтобы я не услышала, но даже без слов было ясно, зачем они сюда пришли.       Я сильнее сжала пальцы на чашке, заставляя себя сделать ещё один глоток, прежде чем протянуть руку к тарелке и взять конфету. Если люди Данте уже были здесь, значит решение давно принято, и мне оставалось только ждать.       Но если бы на моём месте оказался кто-то из них, никто бы даже не моргнул. Томмазо давно заслужил свою смерть, и я лишь сделала то, что сделал бы любой из них, окажись он в моей ситуации. Разница лишь в том, что я — женщина.       Мама бесшумно вышла из комнаты, но спустя минуту вернулась с одеялом и молча накинула его мне на плечи. Я вздрогнула от неожиданности, но не отказалась, просто сильнее сжалась в тёплой ткани, будто она могла защитить меня от всего, что должно было случиться. Мама ничего не сказала, даже не задержалась рядом, словно этот жест не значил для неё ничего. Просто сделала то, что по её мнению должна была сделать, и снова исчезла в коридоре.       Спустя еще одну чашку травяного чая в доме появился Данте, а вместе с ним Вэл. Она тут же появилась в дверном проеме и бросилась ко мне, обхватив руками так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я замерла на секунду, прежде чем так же крепко сжать её в ответ, уткнувшись лбом в плечо.       — Я сделала это, — выдохнула я, не зная, что ещё сказать.       — Всё хорошо, — быстро ответила Вэл, поглаживая меня по спине, будто боялась, что я прямо сейчас рассыплюсь в её руках. — Это было правильным решением. У тебя не было выхода.       Через несколько секунд в комнату вошёл Данте. За ним — мои родители, Джованни и Рокко. И только сейчас, при виде всех их в одной комнате, я действительно начала нервничать. Взгляд метался от мамы к Вэл, но ни одну из них я не имела права просить о помощи, да и что они могли сделать? Валентина и так уже помогла мне большим, чем собственная мать. Я должна была с этим справиться, даже сквозь страх перед Данте.       — Я хочу поговорить с Бибианой наедине.       По тому, как Вэл напряглась, я поняла, что она не хотела слушаться приказа Данте как остальные, которые без единого слова покинули комнату.       — Я останусь.       Глаза тут же встретились с ней, а затем я едва заметно покачала головой. Всё в её взгляде кричало, что она не хотела меня оставлять, но я должна справиться без нее. Вэл сжала мои ладони, прежде чем нехотя поднялась на ноги и ушла вслед за остальными, закрывая дверь.       Я осталась один на один с Данте, совершенно не понимая, чего ожидать от него следующим. В комнате повисла тишина, от которой все внутри меня перевернулось. Лишь от одного его вида мне стало не по себе, и к горлу снова подошла тошнота.       — Я убила его, — скрывать было нечего, да и я не хотела лгать ему, ведь не думала, что Валентина утаила это. Но ни один мускул не дрогнул на лице Данте от моего признания, только взгляд стал темнее.       — Ты понимаешь, что это очень серьезное заявление? — сглотнула, ощущая, как пальцы сжались на животе; напряжение в теле невозможно было скрыть, но я заставила себя говорить спокойно.       — Да.       Изменила бы я свое решение, даже если Данте решит убить меня в качестве наказания? Точно нет. Они судили меня так, будто я была виновата в случившемся, когда всего лишь хотела обеспечить спокойную жизнь.       — И ты понимаешь, что с этим я обязан также наказать Валентину? — я почувствовала, как холодный страх, скрытый под кожей, начинал пробиваться наружу.       Взгляд не отрывался от его лица, хотя в груди всё билось       — Она здесь не при чём, — мне хотелось думать, что брак Валентины сработал, но что если это было далеко от реальности и на самом деле Данте мог убить ее за это, расценив как предательство, ведь не имел к ней серьезную привязанность, как к своей прошлой жене?       — Валентина мне всё рассказала.       — Ты ведь знаешь Томмазо не хуже меня, — голос дрожал, и я почувствовал, как на щеки упали слезы, которые уже давно намеревались вырваться наружу. Я и так никогда не отличалась особой выдержкой, но сейчас, когда меня захлестнули гормоны, сдерживаться было бессмысленно. — Если бы у тебя была дочь, ты бы отдал её замуж за человека, похожего на него?       Вопрос повис в воздухе, но Данте не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, когда лицо оставалось непроницаемым. Но ему и не нужно было отвечать, так как мы оба с ним знали ответ на этот вопрос. И за это я ненавидела своих родителей, ведь им было просто плевать на то, что со мной происходило все эти годы. Они даже ни разу не поинтересовались моим состоянием, хотя часто видели синяки на теле, оставленные Томмазо.       — Я не прошу тебя о помиловании, но прошу понять, что я всего лишь хочу, чтобы мой ребёнок вырос в безопасности. Без него, — я вытерла слезы тыльной стороной ладони, несмотря на то, что они продолжали непрерывно скатываться.       Данте втянул воздух, но не ответил сразу. Он молчал, и мне показалось, что слышно, как быстро билось мое сердце. Несколько секунд тянулись мучительно долго. Он не торопился говорить, и это было хуже всего. Все же не зря люди прозвали его холодной рыбой, ведь даже в такой ситуации он не терял своего хладнокровия.       — Ты беременна? — спросил он наконец.        Я кивнула. Слишком резко, будто этот жест мог что-то изменить. В тот же миг почувствовала, как напряглось тело, как оцепенели мышцы. В комнате снова стало слишком тихо, воздух словно сгустился, становясь тяжелее, давя на меня. Еще минута здесь и меня точно вырвет.       — Вчера узнала, — добавила я, потому что его молчание выворачивало наизнанку.       — Я не стану убивать тебя, Бибиана, — наконец сказал он, и мое сердце дернулось. — Хоть и должен сделать это, как хороший Босс, все же ты отравила моего лучшего капитана.       Не знала, стоило ли мне благодарить его за это. Не знала, станет ли он когда-нибудь сожалеть о своем решении. Но одно было ясно — Томмазо больше не будет в моей жизни. И этого было достаточно.       — Спасибо, — голос прозвучал слишком тихо, но я действительно была благодарна ему за то, что он дал мне второй шанс на жизнь без Томмазо в ней.       Данте качнул головой, устремляя взгляд куда-то на стену, лишь бы не на меня.       — Не стоит меня благодарить. Я не делаю это из доброты, — мне хотелось спросить, что теперь будет со мной, но я не была уверена, что готова услышать ответ. — Ты хочешь жить здесь?       — Нет. Если можно, я бы осталась в доме Томмазо.       Он снова кивнул и это вызвало во мне легкую улыбку. Да, в доме Томмазо со мной произошло много ужасных вещей, но не было в мире худшего наказания, чем остаться под опекой родителей. Я никогда не была им интересна и всегда знала, что они отдали меня Томмазо лишь, чтобы побыстрее избавиться. Поэтому остаться здесь означало снова жить в страхе, что в одно мгновение родители снова обещают меня кому-то.       — Хорошо.       Я сжала пальцы, прежде чем задать следующий вопрос, который значил даже больше, чем моя смерть.       — А что насчет моего брака? Меня снова выдадут замуж? — слишком хорошо знала этот мир. Женщина без мужа — это всего лишь вакантное место, которое кто-то обязательно захочет занять.       — Пока ты сама этого не захочешь — никто насильно не отдаст тебя. Я обещаю, что позабочусь об этом, — либо он говорил так, потому что не хотел, чтобы я снова убила одного из его преданных людей. В любом случае обещания Данте были всем в Синдикате, а поэтому если он так решил, то меня больше никто не тронет. Этого было достаточно.       Данте больше ничего не сказал. Он только смотрел, будто оценивая, стоило ли мне верить в его слова. Но я знала — если он дал обещание, его не посмеют нарушить. Он сделал выбор, и отныне моя жизнь принадлежала мне.       Я сидела на диване, укутавшись в пушистое одеяло, словно это могло спрятать меня от всего, что пришлось пережить. Горячие слезы медленно катились по щекам, но я не пыталась их сдерживать. Меня не трясло, я не рыдала в голос, просто позволяла слезам стекать, потому что впервые за долгое время мне не нужно было бороться за выживание.       — Отдохни, Бибиана. Пока что ты в безопасности.       Он развернулся и направился к двери. Через несколько секунд щелкнул замок, и в комнату вошли остальные. Первой была Валентина. Она ворвалась внутрь, едва Данте отошел в сторону, и тут же оказалась рядом со мной. Ее пальцы осторожно скользнули по моим волосам, но я почувствовала его сильнее, чем все удары, которые когда-либо приходилось выдерживать.       Я едва заметно улыбнулась. Вэл ничего не сказала, просто села рядом, оставаясь со мной в этой тишине, в которой, как ни странно, не было больше страха. Я услышала, как вошли родители, как их шаги приблизились, но даже не подняла голову. Они были здесь, потому что так нужно, а не потому что им было не все равно.       Джованни и Рокко зашли следом. Их присутствие ощущалось иначе. Рокко молчал, но я чувствовала, как его неодобрительный взгляд скользил по мне. Однако его презрение было безразлично мне. Я больше не была под властью Томмазо и могла спокойно выдохнуть. Впервые за долгое время я действительно почувствовала, что смогу жить вместе с ребёнком в безопасности.       Данте и Валентина сегодня подарили мне самый большой подарок в жизни, который я никогда не забуду и всегда буду благодарить их за то, что дали мне шанс на лучшую жизнь.