Декабрьская Гермиона Грейнджер

      — Драко! Ты вообще слушаешь меня? — зло произнесла Пэнси.       Малфой взглянул на Паркинсон. Она держала в руках очередное платье, которое не подходило для празднования Рождества в фамильном особняке.       — Он проклинает стол Гриффиндора, не мешай, — усмехнулся Блейз.       — Странное совпадение, что каждый раз, когда я говорю о Рождестве, он пялится на неё, — прищурилась Пэнси, замечая, что Малфой её уже не слышит.       — Пэнс, ты просто не понимаешь прелести отношений с грифиндорской принцессой, — подмигнул ей Тео.       Паркинсон закатила глаза и отдала платье домовику, который сразу же аппарировал. Пэнси взяла со стола бокал, делая несколько глотков сока, а после вновь посмотрела на Драко.       — Он и до этих отношений так делал. С первого курса, — недовольно ответила она. — А ещё с первого курса обещает приехать ко мне на Рождество.       Сидящая рядом Дафна подавилась и взглянула на подругу, которая уже переключилась на неё.       Но Драко их не слушал. Всё время он внимательно рассматривал Гермиону, которая сидела за столом Гриффиндора и скучающе перекатывала овощи на своей тарелке. Рядом с ней шёл оживлённый разговор её друзей, которые, казалось, даже не замечали, что Грейнджер отмалчивалась.       Её взгляд был пустым, будто она ушла отсюда и находилась далеко, там, где царили лишь её собственные мысли. Это пугало Драко, озадачивало и заставляло сомневаться в том, так ли она была рада этим отношениям, как он.       С того вечера на квиддичном поле прошло несколько дней, и прямо ответить, как она себя чувствовала, Драко не мог. Сначала она была весёлой, радовалась, шутила, приходила к нему ночами и ложилась рядом, желая ощутить его как можно ближе. Он видел улыбку на её лице, слышал размеренное дыхание и то, с каким трепетом она прикасается к нему, словно наслаждаясь каждой минутой.       Спустя пару дней Гермиона шла к нему уже более зажатая, с опаской укладывалась на кровать и поджимала колени к груди. Постепенно улыбка сошла с её лица, а задумчивый взгляд стал сопровождать всё чаще. Девушка, что он любил, всегда брала ответственность, была упряма и не часто считалась с чужим мнением. Но сейчас Грейнджер боялась быть инициативной, постоянно сидела в башне, ни с кем не говорила и читала книги. Словно пряталась от всего внешнего мира и совершенно не хотела с ним взаимодействовать.       И одной из вещей, которые чертовски раздражали его в этой ситуации, стало то, что придал этому значение лишь Драко. Её друзья — люди, которые твердили, что никогда её не оставят, — были безразличны и не видели дальше собственного носа. А ведь, возможно, они были ей нужны прямо сейчас. Он был ей нужен прямо сейчас.       Драко встал со своего места и направился в сторону стола Гриффиндора. Гермиона этого не заметила, продолжая смотреть в тарелку.       — Чего тебе, Малфой? — грубо произнёс Рон.       Но Драко проигнорировал выпад Уизли и сел рядом с Гермионой, он едва коснулся её плеча, как она вздрогнула и наконец-то подняла голову. Грейнджер ощутила, что жизнь вокруг неё продолжалась, мир суетился и существовал, игнорируя её погружение в собственные раздумья. В поисках точки опоры для осознания происходящего Гермиона зацепилась за рождественские игрушки и мысленно начала перебирать список помещений, в украшении которых участвовала. Здесь она не была.       — Кто украшал Большой зал? — спросила она отстранённо, словно это не имело большого значения.       Хотя Драко и все здесь сидящие знали, что подобное было для неё важно.       — Слизеринцы, — ответил Малфой, пытаясь заглянуть в её глаза. — Всё по твоим схемам, Грейнджер. Ни одна шишка не проскользнула мимо нас.       Сидящая рядом Джинни тихо засмеялась, вспоминая, как Гермиона тряслась из-за украшений. Однако сама Грейнджер даже не улыбнулась, она стеклянными глазами рассматривала помещение. Драко хотел понять, что она старается скрыть, но заметил лишь то, что Гермиона была потеряна, словно её мозг вытащили из головы и оставили только пустоту.       Она резко повернулась к нему. Не заглянула в глаза или улыбнулась, лишь посмотрела за его спину в сторону выхода.       — Спасибо, — произнесла она.       — Ты знаешь, что я принимаю другую валюту, — лукаво ухмыльнулся Драко.       — Я явно не выдержу этого зрелища, — сказал Гарри и уже собрался уйти.       Но Гермиона подскочила быстрее. Она судорожно начала собирать свои вещи в сумку, что-то тихо бормоча под нос.       — Занятия закончились. Ты куда? — насторожилась Джинни.       — У меня дела в башне, — бросила Гермиона.       Её дыхание было прерывистым, а ответ машинальным, словно давно заученная мантра, которую она повторяла при каждом неудобном вопросе. С некоторых пор все вопросы для Гермионы стали неудобными, начали вызывать панику и неуверенность. Давящее на горло ощущение, что она всё делает неправильно, лишь усилилось, когда Драко сел рядом.       Малфой тоже поднялся.       — Пошли, — улыбнулся он, беря Грейнджер за руку.       Гермиона выдернула ладонь и прижала её ближе к себе.       — Нет, — сказала она. — Лучше проследи, чтобы и другие украшения развесили правильно. Мне нужно побыть одной.       И Гермиона, словно снитч, вылетела из Большого зала. Последнее, что он заметил, — панику, отражавшуюся на её лице, и наполненные слезами глаза. Она бежала. Но от чего? Ответа у него не было.       Проводив её взглядом, Драко сразу же презрительно осмотрел гриффиндорскую троицу, которая, кажется, совершенно не понимала происходящего. От этого злость в Драко закипела ещё больше, ведь именно они ходят с ней постоянно. Они должны были заметить первыми, не он, сидя на другой стороне Большого зала во время обеда и слушая её слова о том, что всё прекрасно, когда они оставались одни. А друзья, которые были с ней рядом годами.       — Что с Грейнджер? — поинтересовался он.       Драко знал — они не в курсе, но желание пристыдить их, прежде чем пойти к ней, перевесило его опасения. Он смотрел на взволнованное лицо Поттера, бравого бойца, который всегда сражался за веру и понимание окружающих, а сам не смог углядеть потерянность лучшей подруги.       — С ней всё в порядке, — пожал плечами Рон.       Драко лишь раздражённо фыркнул.       — Ты и беременность её не сразу бы заметил, Уизли, — бросил Малфой. — А вот вы двое, — он перевел взгляд с Гарри на Джинни, — вообще видите, что происходит за пределами вашей счастливой жизни? Она ходит словно призрак последние пару дней, а вам будто плевать.       — Раз ты такой внимательный, — недовольно сказала Джинни, — может быть, скажешь, что с ней?       Казалось, что от этих слов Драко стал ещё злее, он уже был готов накричать на Уизлетту, как Поттер поднялся и строго посмотрел на него. Гарри всем видом давал понять, что Малфою нужно уйти отсюда, а не пытаться учить их жизни. Сам же Драко лишь отрицательно покачал головой и саркастично рассмеялся, увидев гриффиндорскую дружбу во всей красе.       — Я мог бы решить, что вы были заняты квиддичем, готовились к игре, — отпускал он последний злостный комментарий, — но, судя по нашей вчерашней победе, вы и этого не делали.       Он обвёл недовольных ребят взглядом, прежде чем стремительно покинуть Большой зал и отправиться к Гермионе.

***

      Гермиона могла любить. То чувство, которое она всячески отрицала последние месяцы, поглотило её с головой, не давая и единого шанса на вздох. Оно уничтожило разум, поработило сердце и растоптало оставшиеся крохи уверенности Гермионы в завтрашнем дне. Ведь если теория, в которую она верила, оказалась ложью, то почему все последующие её поступки должны быть верными? Правильно ли она жила? Идеальны ли были её планы, действия и желания? Гермиона устала искать ответы на эти вопросы.       Когда любовь — не благодарность — пробралась в её тело, она радовалась, словно ребёнок, отдаваясь этому чувству. Гермиона наслаждалась им и наконец поняла, чего себя лишила, когда от него отказалась. Ведь то, что она испытывала, было подобно эйфории. В один момент она осознала, что нуждается в Малфое, его обществе, душе и теле. Ей было чертовски необходимо, чтобы он просто находился рядом, заботился о ней и говорил, что она значима.       Она принимала это чувство за чистую монету и вовсе забыла о голосе разума, который уже бил в колокола, напоминая, что контроль ускользает всё дальше. Рассудок пытался её спасти, не дать утонуть в приятной агонии от свободы действий. Но она его игнорировала, рядом с Драко Гермиона испытывала то, что полностью противоречило её теории. И ей это нравилось.       Именно с этого момента появилось ощущение, которое убивало в ней положительные чувства, оставляя удушающее осознание, что она опять провалилась. Гермиона вновь не смогла отвергнуть чувство, которое принесло ей столько боли.       Это случилось утром, когда она лежала на его груди и выводила пальцем узоры на коже, слушая его равномерное дыхание и отдаваясь сильным рукам, которые опоясывали её талию. Он открыл глаза и коснулся губами её виска, жадно вдыхая аромат полевых цветов.       — Я люблю тебя.       Три слова, и последняя грань была стёрта. Он сказал о любви. Не о благодарности, а об этом треклятом чувстве, которое она отвергла и пообещала себе не испытывать. Гермиона третий раз наступала на одну и ту же ступень, словно забывая, что та обваливается каждый раз под её весом.       Первый раз Гермиона обожглась любовью на четвёртом курсе, когда Виктор Крам, галантный кавалер, ответил, что она слишком деспотична для любви. Он твердил, что в ней должна быть взаимная забота, а не поглощение одного другим. Виктор утверждал, что Гермионе нужен кто-то сильнее неё. Тот, кто сможет заботиться, а не идти у неё на поводу, подпитывать, а не забирать силы. Крам признался, что не способен стать для неё таковым — она была сильнее него.       Тогда каждый роман превратился в комедию, а понятие любви вызывало в ней не больше рвотного рефлекса. Из-за этого чувства она оголила душу, которую следом выжгли дурмстрангской метлой для квиддича.       Чёртова игра.       Второй раз это произошло после войны, когда её поцелуй с Роном оказался для него необдуманным порывом, а любовь, которую она осознала на шестом курсе, разбилась о скалы его слов.       — Ты мне как старшая сестра, которая меня поучает. Эти отношения не для меня, — ответил он и ушёл.       Да, они остались друзьями. Он продолжал считать её сестрой. А Гермиона пообещала себе, что не будет надеяться на любовь. Она создала теорию благодарности и свято верила в её существование несколько месяцев. Пока Драко Малфою вдруг не понадобилось стать её любовью, которую описывал Виктор и которой противоречил Рон.       Драко был идеалом: тем, кто подпитывал и заботился, а не забирал или прогибался.       Она отрицала любовь. Гневалась на неё. Торговалась с ней. А теперь осознала, что дело было не в любви. Гермиона не была проклята ею на вечные страдания, а всего лишь обижена за то, что дважды её выбор оказался неверным. Мысль о том, что Гермиона делает недостаточно, перетекла с учёбы и заданий на всю жизнь полностью. Она была недостаточно мила для Крама, недостаточно проста для Рона, недостаточно волшебница и гражданка магической Британии.       Всё в её жизни и натуре можно было описать одним словом — недостаточно. И её теория оказалась недостаточно верной, как и отрицание любви. Что вообще она делала верно? Ничего. С этими мыслями и воспоминаниями, что крутились по кругу который день, она продолжала жить.       Это срабатывало как переключатель. Вот вечером она спокойно ложилась спать, сегодня одна. А ночью просыпалась в страхе и шла босыми ногами в спальню к Драко. Гермиона сворачивалась калачиком у его груди, боясь, что опять не сможет сделать достаточно, — теперь уже для него.       Гермиона ломалась, проходя предпоследнюю стадию принятия, которая должна была подарить свободу. Её нужно было пережить.       Ведь Гермиона всегда делает достаточно.       Когда Драко зашёл в комнату, она лежала на своей кровати спиной к двери. Грейнджер прижимала колени к груди, чувствуя, как слёзы текут по щекам.       — Я хочу побыть одна, — тихо произнесла она, слыша шаги.       Гермиона знала, что это Драко. Никто, кроме него, за ней бы не пошёл. Ведь он её любил. Малфой не обжигался об людей, не был отвергнут той, кого любил, и всегда делал достаточно.       Она услышала звук шагов, а потом небольшую возню. Следом кровать прогнулась. Драко лёг рядом, положил ладонь на её живот и притянул Гермиону ближе. От него исходили тепло и спокойствие, к которым тянулась душа на грани погибели. Губы Малфоя легко коснулись её щеки, совершенно невесомо, а после его дыхание обдало ушную раковину.       — Я тебя не оставлю, — произнёс он.       Драко приподнялся чуть выше, и теперь его подбородок касался её макушки. Гермиона ощутила защиту. Она корила себя за подобное чувство. Он дарил ей всё, заботился, поддерживал, а она лишь изводила его всё это время. Почему он продолжать быть рядом?       — Почему? Что во мне такого? — спросила она.       — Ты просто есть, Грейнджер, — ответил он. — Мне этого достаточно.       — Я не умею любить. Все те, к кому я…       Она поджала губы, вспоминая, что каждая влюбленность приносила боль и лишь пару мгновений приятной неги. С Малфоем всё было наоборот.       — Ты нарушала формулу, — спокойно ответил он.       Драко медленно поглаживал её живот, второй рукой перебирая локоны и накручивая их на указательный палец.       — Чтобы зелье вышло сносным, нужно смешивать верные ингредиенты, — сравнивал Драко. — Ты же отличница, Грейнджер. Да, не с первого раза, но ты подобрала правильный состав. Остаётся лишь наслаждаться.       Вдруг его рука исчезла с её живота, и Гермиона вздрогнула, испугавшись, что он сейчас уйдёт, но в следующую минуту ей в ладонь вложили небольшой пузырёк. Зелье Сна без сновидений она узнала сразу. Это было именно оно. Гермиона выпила его, а после ощутила, как Драко вновь обнял её, прижимая к себе.       Гермиона чувствовала, как сон затягивал её, и, перед тем как провалиться в него, она произнесла то, что, кажется, испытывала и должна была ему сказать:       — Я люблю тебя, Драко.