Трициклический

      Юнги безусловно счастлив, что их субботние вечера с Тэхёном вернулись, но иногда ему не хватает на них сил, поэтому тщедушно радуется, когда Тэхён отменяет их встречу в эту субботу. Он собирается просто остаться дома, приготовить рамён и посмотреть баскетбол. В этом плане отлично всё, кроме внезапного отсутствия рамёна. Внезапного, потому что у него всегда есть стратегический запас.       Юнги приходится сделать над собой усилие и выйти из дома, потому что заказывать доставку ради двух пачек лапши ему кажется глупым. В конце концов, у него есть две ноги, к тому же здоровые, чтобы немного прогуляться и проветрить мозги — психотерапевт настаивает на том, что ему нужны регулярные пешие прогулки и физическая активность.       До ближайшего круглосуточного — а сейчас ночь пятницы — идти минут пятнадцать, то есть туда и обратно — полчаса, плюс прогулка внутри самого магазина, и Юнги считает, что этого более, чем достаточно. Его психотерапевт должен быть доволен и горд им.       Но Юнги не горд собой, когда зависает напротив стеллажа со сладостями, замечая любимые моти Чимина — со вкусом персика и лимона. В меру сладкие и приятно кислые — так их описывал Чимин. И предпочитал любым другим сладостям, какие бы Юнги ему ни покупал.       Ещё больше он не горд собой, когда берёт пачку этих самых моти и идёт на кассу, не переставая на них смотреть. Он кладёт их на ленту вместе с двумя пачками рамёна, продолжая тупо пялиться на несчастный десерт, не замечая, что перед ним в очереди уже никого нет, а его продукты всё равно не спешат пробивать. Наверное, он выглядит жалко сейчас — с совершенно разбитым выражением лица, в помятой толстовке и с растрёпанными отросшими волосами. Боже, он едва справляется с тем, чтобы приводить себя в порядок перед работой.       Чимин с усилием проглатывает ком в горле и отмирает, дрожащими пальцами забирая с ленты упаковку любимых сладостей.              — Добрый вечер, вам нужен пакет?              Ему хочется кричать от того, как тупо это, блять, звучит. Любовь всей его жизни, которого он бросил год назад, сейчас стоит перед ним, в грёбанном севенэлевен, в котором он работает уже полгода и ненавидит это больше всего на свете — ложь, потому что больше всего на свете он ненавидит себя, — и первое, что он Юнги говорит — это «Добрый вечер, вам нужен пакет?».       Хотя, впрочем, что он ещё может сказать? «Привет, Юнги, давно не виделись, прости, что разбил тебе сердце». Юнги о своём разбитом сердце даже внешним видом кричит, и Чимину мерзко от того, что в этом виноват именно он. Чимин прекрасно знал, в каком состоянии был Юнги до их отношений, знал и мнение психотерапевта об их отношениях, даже пытался заставить Юнги не прекращать терапию, но безуспешно. И в итоге он оправдал самые ужасные ожидания врача Юнги. Так что да, себя он ненавидит явно больше этой работы. Может быть, поэтому на ней и работает.              — Да, маленький, пожалуйста, — Юнги заторможено поднимает взгляд. Его разум не сразу обрабатывает знакомо звучащий голос, непривычно худое лицо того, чьи мягкие щёки он так любил целовать, и откровенно дерьмово обесцвеченные волосы, с которых полностью вымылась нежная розовая краска.              У Чимина всё внутри обрывается, когда Юнги смотрит на него своими полными боли и отчаяния глазами. И то, как звучит его «маленький», словно он говорит не о пакете, а использует привычное когда-то для Чимина прозвище, душит, хотя Чимин убеждён, что никогда для Юнги по-настоящему маленьким не был — во время их отношений он был откровенно полным.       Чимин не знает, что делают в таких случаях бывшие, чьё расставание было резким, сумбурным и болезненным, но знает, что должен делать на своей работе, поэтому начинает пробивать покупки и складывать их в пакет слегка дрожащими руками. Ему горько от надежды на то, что моти с персиком и лимоном теперь любит и Юнги тоже, а не его новый парень.              — С вас четыре тысячи семьсот вон, — обычно Чимин берёт купюры с подставки для денег, а Юнги, вообще-то, обычно платит картой, но сейчас Юнги держит купюру в руке и протягивает её Чимину, явно не собираясь класть.              Это абсолютно малодушно — то, как он цепляется кончиками пальцев за ладонь Чимина, когда тот забирает деньги. Ему кажется, что он к чертям провалится в ад, если сейчас его отпустит, не сделает ничего, хоть… чего-нибудь.              — Пожалуйста, — просит Юнги, сам не зная, о чём.              — Юнги… — шепчет Чимин тихо и испуганно. Краем глаза он видит старшего смены, и не хватало ему ещё, чтобы его уволили с очередной дерьмовой работы. Тогда ему придётся идти работать на завод — и тогда шанс того, что он работу будет ненавидеть больше, чем себя, кратно возрастёт. — Я на работе, пожалуйста, отпусти.              Юнги бросает взгляд вбок, замечая коллегу Чимина, и шумно выдыхает, заставляя себя отпустить прохладную ладонь. Чимин быстро отсчитывает сдачу и кладёт её на подставку. Юнги смотрит на монеты и кивает.              — Я подожду.              Он уходит, оставляя сдачу, и останавливается сразу же, как оказывается за дверьми. Юнги понятия не имеет, во сколько у Чимина заканчивается смена, но он подождёт. Прямо на скамейке у входа, сжимая в руках пакет от только что пережитых эмоций.       Можно было бы пойти и поесть рамён внутри, заодно, возможно, немного понаблюдать за Чимином, но аппетит отбило, и Юнги не уверен, что сможет так долго просто смотреть на того, кого вообще больше увидеть никогда не надеялся. От нервов к горлу даже подкатывает тошнота. Зачем он здесь? Что он Чимину скажет? Для чего ждёт? Ему разбили сердце, изменив и бросив, хотя, возможно, Юнги был абсолютно низко готов простить, потому что Чимин значил для него всю жизнь — а он как преданный (во всех смыслах) пёс сидит и ждёт, замерзая из-за ночного холода.              — Иди, — старший смены кивает Чимину, сменяя его для перерыва на ужин.              И Чимину впервые не хочется уходить на перерыв, который он каждый раз ждёт как глоток свежего воздуха. Он медленно выходит из-за кассы и нервно сжимает пальцы в замок перед собой, подходя к окну. Юнги в самом деле ждёт его вот уже почти три часа. Чимин ёжится, выходя на улицу — там довольно прохладно.              — У меня перерыв, — говорит Чимин негромко, почти неслышно, останавливаясь возле Юнги, который поднимает на него взгляд, полный грусти и боли. Всё ещё. Он совсем не изменился с их последнего разговора, когда Чимин эту грусть и боль в них поселил.              Юнги кивает на лавочку рядом с собой и достаёт из пакета упаковку моти.              — Хочешь? Твои любимые.              У Чимина предательски сжимается сердце. Он опускается на лавочку, глядя перед собой. У него кусок в горло не полезет, но он кивает. Руки и рот чем-то нужно занять, чтобы не было так неловко. Сахар отлично поможет.       Юнги аккуратно открывает упаковку и протягивает её Чимину.              — Спасибо, — Чимин облизывает слегка обветренные губы и откусывает небольшой кусочек. Он забыл, какие они на вкус. Как и вкус многого в этой жизни. Может быть, и вкус самой жизни — тоже.              Они сидят в тишине. Юнги смотрит на свои руки, всё ещё не зная, что сказать, а когда всё же решается посмотреть на Чимина, замечает, что тот слегка дрожит.              — Чёрт, прости, — вздыхает он, снимая толстовку под непонимающим взглядом Чимина. — Тут холодно, — он накидывает её на плечи Чимина, оставаясь в одной футболке. Они всё ещё могли бы зайти внутрь, но никто из них этого не предложит — никому не нужны лишние взгляды и тишина магазина.              Чимину хочется заплакать. Он аккуратно берёт края толстовки на своих плечах в руки и кутается в неё, словно в плед. Вещи Юнги и раньше были для него довольно большими, а теперь и подавно, но ему нравится. А ещё Юнги всё ещё пользуется тем же парфюмом. Одними губами Чимин говорит тихое «спасибо».              — Давно ты… работаешь здесь? — это самое простое и безобидное, что Юнги может спросить. Он игнорирует холод и сдерживает дрожь в теле. Он может посмотреть на Чимина — так близко — и это главное.              — Полгода, — Чимин сам не верит, что так долго продержался. Каждый день после работы он просто падает на кровать и едва заставляет себя подняться, чтобы помыться. Денег хватает ровно на съём крошечной однушки, которой для него одного, конечно, достаточно; коммуналку и еду. На последнем даже стараться экономить не приходится.              — Ни разу не видел тебя, — голос Юнги звучит разочарованно. Полгода он ходил в этот магазин и ни разу Чимина не встретил.              — Я работаю в основном по ночам — ставка больше, а людей меньше, — Чимин пожимает плечами. Это два самых важных фактора в его работе — заработать на своё жалкое существование и встречать поменьше людей.              Юнги понимающе мычит и осознаёт, что ему нечего сказать. Нечего спросить. Ситуация ощущается абсолютно нереальной и словно бы неуместной. Очевидно, они никогда больше не должны были встретиться, им предстояло забыть друг друга раз и навсегда и построить новую жизнь; но вот они — сидят ночью на скамейке у круглосутки, Чимин ест свои любимые моти с толстовкой Юнги на плечах и рассказывает о своей новой работе. У него потухший взгляд, который когда-то светился и даже словно искрился, грозясь зажечь огонь внутри каждого сердца, которое он встречает; неестественно впалые щёки, и голос такой, будто у него сил осталось ровно только на то, чтобы дышать, и то через раз.       Юнги это так сильно знакомо — и то, что человек, которого он так сильно любит, может быть в том же состоянии, как и он сам, пугает. Раньше Чимин был его жизнью, а теперь, кажется, её не осталось в самом Чимине. И хоть Юнги нечего сказать и спросить тоже нечего — он понимает, что не отпустит Чимина просто так.              — Ты далеко живёшь? — Юнги всё же находит, что спросить.              Чимин неоднозначно пожимает плечами.              — Полчаса на метро и ещё минут пятнадцать пешком. Двадцать, если набегался на работе, — он усмехается, откладывая упаковку сладостей. Юнги замечает, что он не доел даже одну штучку.              — Я провожу тебя до метро? Ну, после твоей смены?              Чимин прикрывает глаза, силясь не потерять связь с реальностью. Ему схватывает горло от того, как Юнги к нему добр, как старается быть ближе даже после того дерьма, что он сделал. И он просто не может позволить этому человеку сидеть здесь до рассвета и ждать, когда он отработает свою грёбаную смену, поэтому Чимин отрицательно качает головой.              — Я не смогу работать, если буду знать, что ты тут сидишь на холоде. У меня ещё четыре часа смены.              Юнги может всё равно остаться. Всё равно дождаться. Он думает сделать так сначала, но потом понимает — нет. Он никогда и ничего против воли Чимина не делал, и сейчас не станет.              — Тогда… Может, я зайду за тобой завтра после смены? Можем… выпить кофе?              Чимин до боли сжимает пальцы под толстовкой Юнги, стараясь заставить себя отказаться. Он должен, чёрт возьми. Должен отказаться и больше никогда не появляться в жизни Юнги, не портить её своим никчёмным присутствием, но, Боже, как он устал. Ему кажется, что этой ночью он просто бросится под поезд в метро, если не согласится.              — Хорошо, — он рвано вздыхает. — У меня завтра как раз дневная смена. Закончу в восемь вечера.              Они синхронно вздрагивают, когда за ними раздаётся стук в окно. Чимин резко оборачивается, а затем подскакивает.              — Прости, мне пора возвращаться.              И убегает, забыв вернуть толстовку. Но Юнги она и не нужна — крошечная, тёплая надежда, которая возникает внутри прямо сейчас, греет его достаточно.              

*

      

      В новой квартире всё по-новому. Отсутствие постороннего шума и ортопедический матрас дарят Тэхёну просто волшебный сон, который наполняет его чистой жизненной энергией.       Переезд — это небольшая встряска, глоток свежего воздуха, которые оказались просто необходимыми. Тэхён снова начинает уделять время своему внешнему виду — перебирает одежду и составляет образы на каждый день. Ему нравится выглядеть хорошо; обращённые на него взгляды питают его самолюбие и придают уверенности.       Стоя напротив зеркала, Тэхён немного закатывает рукава футболки и смотрит на свои бицепсы, отмечая, что они слегка сдулись. Стоит вернуть занятия в зале в список полезных привычек.       Полезные привычки — не конёк Тэхёна. Об этом он думает, нарезая сыр под сухое красное, собираясь смотреть фильм с человеком, который планомерно раскачивал его эмоциональное состояние. Если же посмотреть вглубь и быть честным с самим собой — Тэхён сам его раскачивал. Определиться было сложно. Позвал ли он Чонгука, потому что ему было просто приятно проводить с ним время? Или хотел подружиться с ним? Переспать? Без обязательств? Начать встречаться?       Тэхён вздыхает. Его последние отношения были так давно, и вряд ли этот опыт будет актуальным сейчас. Он сам сильно изменился, остепенился и сосредоточился на карьере. Даже когда-то регулярный секс на одну ночь стал редкостью, а затем и вовсе исчез. Тэхён не жалеет — это позволило ему серьёзно заняться карьерой, которую он желал не меньше счастливых отношений или хорошего секса.       Теперь же он чувствует в себе достаточно сил, чтобы совмещать эти сферы жизни. Мешала лишь лёгкая неуверенность, которая Тэхёна — вообще-то, крайне уверенного в себе человека, — порядком раздражала. Неуверенность в том, что это действительно то, что нужно сейчас; в том, каким он видит человека рядом с собой.       Тэхён привык планировать. Просчитывать на десятки шагов вперёд. В его руках было ведение стратегии развития одной из крупнейших и богатейших компаний Кореи на три года вперёд — то же он пытался сделать со своей жизнью: рассчитать, предсказать и сделать успешной.       А Чонгук… Это непосредственность, лёгкость и щепотка хаоса; человек, которого в долгосрочное планирование уложить сложно. Поэтому Тэхён не уверен. Возможно, он в том возрасте, когда ему нужен кто-то стабильный. Кто-то, чьи шаги он сможет спрогнозировать вперёд на десятки.       Если подытожить и смело признаться — Тэхён не уверен в том, чего он хочет. За годы усердной работы он успел привыкнуть откладывать свои желания в угоду карьере.       Если копнуть чуть глубже, то это и было причиной того, почему мир вокруг потерял краски. Тяжело удержать их, когда собственноручно вымываешь из жизни всё яркое, желанное и необходимое.       Тэхён стоит над тарелкой закусок, сжав лезвие ножа полотенцем, не вытерев его до конца и зависнув от этого внезапного осознания. Оно не расстраивает, потому что цель, ради которой он всё это делал, достигнута — значит, всё не зря; но порядком шокирует и обескураживает.       Юнги рассказывал ему иногда, как видит этот мир; и сейчас картинка перед глазами Тэхёна была ужасна похожа на то, что тот описывал. Отличие лишь в том, что у Тэхёна есть силы и энергия что-то делать и менять.       Это позволяет отмереть и расслабленно выдохнуть. Первый шаг — осознать. Второй — изменить. Третий — удержать.              Чонгук лёгкий и весёлый. Расслабленный и беззаботный. Как и всегда, он проносится мимо Тэхёна вихрем, хозяйничает с упаковкой пиццы и садится на диван с довольной улыбкой, делая приглашающий жест рукой.       И он рад, что Тэхён никогда не узнает, какая буря беспокойства внутри заставляет его таким быть; как он волновался, собираясь сегодня на эту встречу; как дрожали его руки, когда он собирался позвонить в дверной звонок.       Это перестало быть весёлым после слов Намджуна о том, что Чонгук Тэхёну нравится. Намджун, конечно, был пьян и в целом тот ещё сплетник — Чонгук сразу это понял, но его слова затаили в Чонгуке надежду, которая так сильно его теперь раздражала.       Он не хочет влюбляться, не хочет вступать в отношения, не хочет радоваться тому, что нравится кому-то вроде Ким Тэхёна — ужасно притягательному, состоявшемуся мужчине, который умеет себя подавать, умён и воспитан. Не хочет противоречить себе и думать о том, что, может быть, они не просто посмотрят фильм. И даже не просто переспят. А сходят на пару свиданий и потом ему, Чонгуку, Тэхён предложит встречаться.       Он не хочет на это надеяться. Не хочет носить в себе эту крохотную раздражающую надежду, потому что не хочет болезненно терять её чуть позже.       И нет, он не может от неё избавиться. Она — причина, по которой Чонгук становится зажатым, держит дистанцию и молчит больше обычного, но пьёт тоже больше, чтобы расслабиться.       Тэхён замечает, но не комментирует. Рядом с Чонгуком волшебным образом удаётся не думать. Не беспокоиться. Поэтому он сам кладёт ладонь Чонгуку на плечо и притягивает к себе, заставляя привалиться к своему боку.       Чонгук улыбается, в мгновение начиная чувствовать себя пьяным и слабым. Сегодня фильм смотреть совсем неинтересно, его напряжённый мозг никак не хочет обрабатывать поступающую информацию, особенно когда рядом сидит кое-кто более желанный и интересный для внимания.              — Ты не говорил, что руководишь департаментом, — Чонгук говорит негромко, болтает вино в бокале и делает маленький глоток. И ещё один, немного подумав.              — Не привык хвастаться, — Тэхён улыбается, глядя на Чонгука через на мгновение почерневший экран телевизора.              — Это многое говорит о человеке, — отвечает Чонгук медленно. Он задумчиво хмурится. — Ким Тэхён и Ким Тэхён — руководитель в большой корпорации — это два разных человека.              — Ещё одна причина, по которой я не говорю об этом людям при знакомстве, — цокает Тэхён и ставит свой бокал на столик.              — Словно ты айдол, — Чонгук смеётся. На самом деле Тэхёну бы очень пошло быть айдолом — его внешность буквально просит о сцене или обложке журнала.              — Это был запасной вариант, — Тэхён тоже смеётся, слегка сжимая Чонгука рукой, которой всё ещё обнимает его за плечи.              Тело Чонгука медленно расслабляется — вино и тёплое, крепкое прикосновение делают его мягким. Он кладёт щёку Тэхёну на грудь и прикрывает глаза, неосознанно сжимая в руке край его футболки. Часто он делает так со своей пижамой, когда не может уснуть. Сейчас же его словно укрывает мягким, воздушным одеялом уюта, спокойствия и защищённости. Чонгук и сам не знает, почему. Это ощущение кажется ему странным, особенно рядом с другим человеком, но думать об этом не хочется; хочется насладиться моментом, пропитаться этим волшебным чувством и сохранить в себе как можно дольше.              — Когда я попросил меня обнять… — Чонгук облизывает слегка пересохшие губы, говорит негромко, боясь спугнуть такую трепетную атмосферу. — Ты обнял.              Тэхён согласно мычит, вспоминая. Он делает последний глоток из своего бокала и ставит его, пустой, на подлокотник дивана. Воспоминания неоднозначные: объятья были для Тэхёна приятными, даже особенными, но Чонгук после них сник и ушёл, что оставило неприятное послевкусие.              — А если поцеловать попрошу? — Чонгук приподнимает голову и смотрит на подбородок Тэхёна. — Поцелуешь?              Это звучит так просто, словно неподдельный детский интерес, когда ребёнок проверяет, что можно, а что нельзя — или все ли яблоки сладкие. Губы Тэхёна растягиваются в небольшой улыбке, и он опускает голову, чтобы встретиться взглядом с Чонгуком, чьи глаза блестят ярко, заинтересованно, а на лице читается ожидание.       Это мягкое, медленное касание. Чонгук неосознанно задерживает дыхание и нетерпеливо подаётся вперёд слегка. Тэхён улыбается ему в губы и поглаживает большим пальцем щёку, стремясь успокоить и притормозить — он чувствует, что несмотря на спокойствие и внешнюю расслабленность, у Чонгука внутри ещё много невыплеснутой энергии и эмоций.       Но Чонгуку такого касания, чтобы успокоиться, мало. Он настойчиво углубляет поцелуй, перехватывая инициативу, и ловко садится Тэхёну на бёдра, обнимая за шею. Тяжело вздыхает, чувствуя жар чужого тела.       Тэхён даёт Чонгуку пару секунд, позволяет своевольность, а затем кладёт ладонь ему на поясницу, большим пальцем устраиваясь на талии, и сжимает; второй рукой накрывает шею сзади, поглаживая с нажимом.       Чонгук вздрагивает, тело предаёт его, расслабляясь снова, становясь мягким и податливым, как он сам. Инициативу передавать совсем не хочется, он привык вести, когда так сильно хочется, но от касаний Тэхёна, того, как крепко и вместе с тем аккуратно он держит его, сильно ведёт. Дыхание становится более глубоким, медленным и редким, делая едва заметное возбуждение всё более ощутимым. Тэхён скользит пальцами с его шеи на острую челюсть, бережно сжимая её, заставляя уступить ещё больше, и Чонгук жалобно стонет, чувствуя, как власть и контроль полностью ускользают от него.       Тэхён целует медленно, глубоко и властно, из-за чего внутри Чонгук слегка дрожит. Пальцы, которыми он забирается ему под футболку, скользя рукой по крепкой груди, тоже дрожат, но от жара чужого тела успокаиваются.              — Чшш, — шепчет Тэхён в губы напротив. Чонгук уже не тянется вперёд настойчиво, а послушно ждёт, едва заметно потянувшись вслед за прекратившимся касанием. — Не спеши.              Чонгук открывает влажные глаза, голову от яркой и такой реальной картинкой перед ним обносит. Ему некуда спешить, но он не привык тормозить, держать себя в руках. Ему нужно всё и сразу. Срочно. Сейчас. Безотлагательно. Тэхён слегка улыбается, видя во взгляде напротив смятение и лёгкое возмущение, и берёт Чонгука за запястье, отстраняя его руку от своего тела, кладёт её себе на шею. Чонгук пьяно следит за этим действием и на автомате, заученным движением поглаживает ладонью мягкую кожу. Замедляется, желая почувствовать. Слегка приоткрывает рот, дыша через него и теряя взглядом фокус. Он сжимает шею Тэхёна ладонью, растирает большим пальцем, скользит назад, снова сжимает, чувствует, как ладонь на пояснице одобрительно поглаживает сквозь одежду — ему бы хотелось, чтобы Тэхён коснулся под.       Замедлиться — это что-то незнакомое. Чувствовать медленно — тоже. Гонка в погоне за удовольствием и ощущениями — вот, к чему привык Чонгук. И то, что с ним делает Тэхён сейчас, непривычно и непонятно, но, честно, гораздо лучше всего до. Чонгук не умеет касаться медленно, осторожно и ласково — поэтому сейчас его движения слегка дёрганные и нервные. Хочется сорваться и снова побежать, догнать, достичь удовольствия.       Ждать и получать — не его конёк. Добиваться, забирать, догонять, ловить — вот в чём он хорош. По ощущениям — сейчас пойман он. Мозг паникует, но алкоголь, взгляд и прикосновения Тэхёна заставляют успокоиться.       Каково это — получить? Каково это — не гнаться? Чонгук не знает. А узнать — пугает.       Чонгук шумно выдыхает и соскакивает с бёдер Тэхёна на диван, закрывая лицо руками. Было мало алкоголя. Или мало касаний. Не хватило, чтобы перестать паниковать. Чонгук так, как предлагает Тэхён, не умеет. И пробовать страшно до тошноты.              — Чонгук? — Тэхён подаётся вперёд и касается его колена осторожно. Тот не реагирует, дыша часто и загнанно, заставляя переживать. — Гук-и? — зовёт он нежнее.              Чонгук часто мотает головой и встаёт, глядя на Тэхёна. Его ресницы влажные, а взгляд растерянный и напуганный.              — Прости, я… Не должен был просить о таком, прости, — он оглядывается, словно пытаясь понять, не забыл ли что-то, и спешит к выходу.              — Чонгук! — кричит Тэхён, подскакивая и догоняя его. — Я обидел тебя? Сделал что-то не так?              Чонгук оборачивается, тяжело дыша, словно пробежал стометровку, и снова машет головой.              — Всё в порядке, правда, ты ничего... такого не сделал. Я просто… Сам, мне нужно домой.              Он нервно кусает губу и низко кланяется.              — Прости.              Чонгук не был трусом. Новое казалось ему привлекательным и интересным, новое хотелось попробовать и узнавать. Почему в этот раз оно напугало его — Чонгук не знает.       Может быть, это невидимая грань между новым и неизвестным, а неизвестность всегда пугает. Чонгук не знает, что его ждёт после смерти. Ново ли это? Да. Но также — неизвестно.       Новый аттракцион или булочка с другим кремом — супер. Поездка в новую страну — ещё лучше. Новые чувства — способ узнать себя глубже и почувствовать больше.       Но то, что предложил Тэхён… вело в неизвестность. Каково там, когда отдаёшь контроль, расслабляешься и доверяешь? Чонгук не знает. И научен горьким опытом — там плохо; но понимает, что так не со всеми, уверен, что с Тэхёном будет как-то иначе.       И это как-то очень пугало.       Узнать хочется. И хочется ужасно — это Чонгук понимает уже дома, кутаясь в одеяло после горячего душа. И что пересилит — страх или любопытство — он пока не знает. Пока по жизни ведёт любопытство, сильно отрываясь по счёту. Рациональный страх от многого его уберёг, но слишком часто проигрывал любопытству, которое загоняло его в самые неприятные и даже опасные обстоятельства. Чонгук не жалел. Любой опыт — ценность, в этом он убеждён.       Единственное, чего он не понимал, почему его разум этому опыту противится, из раза в раз заставляя страх бороться за первенство сильнее, из-за чего Чонгук всё чаще и чаще отступает и ищет защиты — как сейчас, под одеялом.              Тэхён смотрит на закрытую дверь, а внутри него поднимается ярость. От непонимания, растерянности и оборванного возбуждения. Что он опять сделал не так? Ничего — Тэхён уверен. Чонгук сам этого хотел, сам проявил инициативу, и Тэхён не перегибал, не принуждал, не пугал, а Чонгук соскочил и убежал, как напуганный кролик, словно Тэхён пытался его заживо сожрать.       Может быть, в каком-то совершенно ином, переносном смысле Тэхён этого и хотел. И грех его за это осуждать, потому что стоит честно признаться, что Намджун был прав, — Чонгука не хотеть крайне сложно.       Тэхён шумно выдыхает и проводит рукой по лицу, разворачиваясь и уходя в гостиную. Он прибирается, грохоча от злости посудой. Почему он вообще так бурно реагирует на, по сути, безобидную ситуацию? Чонгук не сделал ему ничего плохого. Да, убежал в довольно интимный момент — но не оскорбил, не ударил. Даже косо не посмотрел.       Обычно Тэхён сдержан и спокоен даже в самых стрессовых ситуациях. Та ответственность, что лежит на его плечах каждый рабочий день, воспитала в нём настоящую стрессоустойчивость.       Тэхён винит во всём неоднозначное поведение Чонгука, но в глубине души колется сомнение — что, если это из-за собственных чувств, надежд и ожиданий? Будь это другой человек, тот же Кибом, Тэхён не был бы так раздражён. Потому что он к Кибому ничего глубоко личного и трепетного не чувствует. А вот к Чонгуку… Вполне возможно. И эти чувства в нём сейчас и нарушают тот прочный, устойчивый баланс, выработанный годами. На этот баланс давно не покушались такие простые, но крайне сильные чувства, как влечение, симпатия, желание. Конечно, Тэхён всё это испытывал регулярно, но лишь в сексуальном плане. Сейчас же то, что он чувствовал, метило в сердце и цепляло личность. И навык этому противостоять или принимать, справляясь спокойно, он очевидно растерял.       Ложась спать, Тэхён закрывает глаза, так и не заметив, как в серость ночного пейзажа за окном тонкими мазками пробиваются яркие краски.