Трициклический

      Первое свидание с Чимином Юнги помнит красочно и детально: в Пусане, в его любимом кафе, — куда он ходил обычно один или с родителями — они взяли еду на вынос и пошли к месту, где впервые встретились. На лавочку они постелили мягкий плед, вторым таким же укрылись — с моря дул прохладный бриз. И устроили ранний завтрак, за которым встретили рассвет в компании друг друга. Плед, натянутый на их плечи и даже головы, выглядел как маленький домик: мягкий, уютный, и что самое главное — один на двоих.       Юнги помнит ощущения дома и уюта, которые ему всегда дарил Чимин своим присутствием. Их отголоски он ощущает по сей день — колкой тоской и тяжёлой грустью.       Сейчас, сидя в машине у дома Чимина, он надеется снова почувствовать это — тепло, любовь и нежность. А ещё он надеется, что сможет подарить Чимину похожие чувства. Хотя бы на этом свидании.       Они не обусловились — свидание это или нет, но Юнги рассчитывает, что да. Он никогда не говорил Чимину, что его устроит дружба. Только отношения.              Чимин ни за что бы не понял, что красный феррари — машина Юнги, если бы перед выходом из дома не получил сообщение с номером машины. Он не думал, что за год финансовое состояние Юнги так изменилось, хотя, по правде говоря, Чимин никогда не интересовался, сколько тот зарабатывает. Может, он давно копил.              — Привет, — говорит Чимин немного смущённо, неуклюже садясь внутрь — он не привык ездить на таких низких автомобилях.              — Привет, — Юнги улыбается. Он начал улыбаться, как только увидел Чимина, выходящего из подъезда.              У него был такой сильный соблазн купить Чимину подарок. Что-то красивое, утончённое — какое-то ювелирное украшение. Тонкая цепочка с бриллиантами отлично бы смотрелась на его шее, открытой вырезом шёлковой рубашки, но Юнги знает, что этим всё испортит: Чимин наверняка закроется и отстранится.       С Чимином нужно быть осторожнее, мягче, последовательнее. Юнги — не стратег, но знает Чимина. По крайней мере, Чимина, который был год назад. Что является небольшой ложью: Чимин, которого Юнги знает и знал, никогда бы ему не изменил.       Юнги кидает на него короткий взгляд и наклоняется ближе, чтобы пристегнуть ремнём безопасности. Он улавливает знакомый цветочный парфюм, и всё внутри отзывается — словно на свои места встают давно ищущие своего места кусочки головоломки. Словно всё как прежде. Чимин пахнет, как год назад. И он рядом, как тогда.              — Спасибо, — шепчет Чимин смущённо и поправляет ремень — он немного давит.              — Я стал водить быстрее, — Юнги заводит машину, которая отвечает приглушённым, мягким рёвом мотора. — Если тебе будет некомфортно — скажи.              Чимин не успевает ничего ответить — Юнги трогается с места так резво, что у него перехватывает дух. Он вцепляется в дверную панель и ремень безопасности, испуганно глядя перед собой. Но Юнги ведёт уверенно, плавно лавируя между машинами. Он очень сосредоточен, и Чимин медленно расслабляется, начиная осматриваться внутри, украдкой глядя на его профиль. Он изменился. Совсем немного, но стал серьёзнее, во взгляде появилась жёсткость и холод. Чимина это немного задевает — ему кажется, что это из-за него. Что его поступок изменил Юнги, сделал таким. Чимин чувствует свою ответственность.       Но не чувствует, что вправе попытаться что-то изменить. Да, Юнги не отталкивает его, напротив — ищет встречи, поддерживает контакт. Чимину всё равно кажется, что он не имеет права. Что это ему нужно отказать Юнги, прекратить общение. Оградить от себя. Юнги, успешному человеку, у которого многое впереди, не нужен такой человек, как Чимин.       Он вздыхает и отводит взгляд в своё окно. Ему тяжело далось собраться сегодня вечером, потому что он торговался с собой. Знал, что не должен идти, но он слаб и малодушен, его к тянет к Юнги, а душа так сильно ноет после того, как вспомнила — каково это, когда Юнги рядом. Когда помогает, заботится. И ещё больше хочется вспомнить, каково это, когда Юнги улыбается, обнимает, целует… любит. Чимину этого чертовски не хватает. Не только потому что он в своей жизни совсем одинок. Ему не хватает именно Юнги, а не кого-то ещё.       Но это не проблема Юнги.              — Пойдём на комедию? — нарушает молчание он, постукивая по рулю пальцами, пока они стоят на светофоре. Комедия — лучший вариант на его взгляд, учитывая настроение Чимина.              — Я не против, — тихо отзывается Чимин, не отводя взгляда от машины в соседней полосе.              — Давно был в кино? — Юнги трогается мягче: ближе к центру поток машин становится плотнее.              — С тобой, — отвечает Чимин честно, и ему становится неловко. У него словно не было без Юнги жизни. Он только работает, спит, иногда смотрит сериалы и ест.              — Я тоже.              От этого уныло и грустно, но Юнги эгоистично рад, что жизнь Чимина была так же пуста, как и его. Без отношений, любви и свиданий. Может быть, он ходит на свидания — просто не в кино, однако об этом Юнги думать не хочет. Ему хочется верить, что та ошибка, которую допустил Чимин год назад, была досадной случайностью, и они самой вселенной друг другу предназначены: никто, кроме них двоих, в их жизнях быть не должен.              — Всё ещё слушаешь песни девяностых? — смеётся Чимин, слыша знакомые слова и мотив — «Sting — Shape Of My Heart». Он помнит, что Юнги её очень любит. Песня действительно приятная. И грустная. Для Чимина — даже заунывная.              — Я не собираюсь молодиться, — смеётся Юнги в ответ, сворачивая на парковку.              — Да ты только родился, когда вышла эта песня! — фыркает Чимин. — Ты старишься, а не молодишься.              Юнги с улыбкой качает головой. Ему приятно слышать, что Чимин смеётся, пускай и в счёт «оскорбления» его музыкальных вкусов и возраста.              — Я не так молод, как ты думаешь, — он подмигивает Чимину и отстёгивает его ремень безопасности. Конечно, Чимин прекрасно справился бы сам — Юнги просто хочется уличить немного близости.              Чимин цокает и выходит из машины. Юнги действительно был серьёзен, наверное, не по годам. Он его ментальному возрасту накинул бы лет десять. Чимина это абсолютно не смущало. Даже, скорее, привлекало.       Сексуален не только ум, но и сдержанность, осознанность. Юнги словно спокойная гавань. Да, очень мрачная, тёмная и часто холодная, но Чимину в ней комфортно. Потеплее укутаться, зажечь свечи, взять кружку горячего чая — и тогда становится идеально.       Даже депрессия Юнги в какой-то степени Чимина привлекала. Он долго не признавался себе в этом, потому что это казалось совсем неправильным, ведь Юнги от неё страдал — тем не менее, она придавала его образу мысли особенной глубины. Чимин любил слушать его размышления о смысле жизни, целях мироздания. Мог делать это часами. Да, постепенно это угнетало и его самого: ведь, по правде говоря, и он сам никогда не видел смысла в своём существовании — и даже всего человечества. Просто редко об этом задумывался и всегда возвращался к мысли, что смысл в том, чтобы насладиться тем временем, что каждому отведено.       Однако, оставшись один, он всё чаще думал о том, что Юнги прав. И нет смысла в наслаждении, ради которого ты должен испытывать страдания, лишения, грусть и весь остальной спектр негативных эмоций. Без горечи не будет сладости, но для чего и та, и другая, если можно просто обойтись без них? Просто не жить. Ведь конец — одинаков. Через пятьдесят лет или пять минут — какая, по сути, разница? Чимин перестал понимать. Раньше он эту разницу чётко ощущал, понимал, для чего терпеть плохое. Наверное, потому что хорошего было больше. А теперь каждый новый день — череда уныния, боли и отчаяния. Сил бороться больше нет — вся жизнь проходит по наитию, на автомате. На почти износившемся автомате, который вот-вот рассыпется на мельчайшие детали — так, что никогда обратно уже не собрать.              — Попкорн сладкий, верно?              Чимин вздрагивает, когда Юнги вырывает его этим вопросом из размышлений. Он и не заметил, как задумался, глядя на афиши. Он кивает — Юнги всё верно помнит.              — И воду, пожалуйста.              На самом деле он не собирался есть попкорн и надеется, что Юнги сам его съест, не заметив отсутствия его вклада. Только вот Чимин не учёл, что Юнги любит солёный — так что, сев в кресло, он получает себе целое ведро на одного, пускай и небольшое.       Чёртов попкорн завладевает его мыслями. Чимин не может толком сосредоточиться на фильме, думая только о том, что должен есть. Его тошнит от одной лишь мысли. В голову даже приходит идея высыпать попкорн на пол, но рядом сидят люди, и поступить так с едой он не может.       Так что Чимину приходится. Слегка дрожащими пальцами он отправляет пару штук в рот, сразу же чувствуя яркую фруктовую сладость. Он отвык от этого, и, кажется, его мозгу нравится. Пускай это вызывает тревогу — в противовес ей по телу разливается тёплое удовольствие, а мозг почти сразу легко фокусируется на сюжете фильма, повороты которого Чимин без труда угадывает, даже не замечая, как полностью отдав внимание происходящему на экране, съедает почти всё ведро. Об этом позже напоминает тяжесть в желудке, который совсем отвык от подобной пищи. Чимин ставит ведро в ноги и делает пару больших глотков воды, а затем робко кладёт голову на плечо Юнги, чувствуя себя разморённо. От Юнги приятно пахнет древесным, тяжёлым парфюмом. Этот запах Чимин всегда любил. Он даже немного заводил его — такой мужественный и властный.       Кожа Чимина покрывается мурашками, когда он чувствует прикосновение широкой, тёплой ладони к своему бедру немного выше колена. Он смотрит на руку Юнги, затаив дыхание и испытывая лёгкий страх. Но Юнги больше ничего не делает, лишь поглаживает его по колену большим пальцем, и Чимин расслабляется, снова сосредотачиваясь на фильме.       По пути домой они весело и живо обсуждают сюжет фильма — довольно глупый, но добрый, и Чимин чувствует себя по-настоящему счастливым, глядя на Юнги, который широко улыбается и громко смеётся — Чимин надеется, что он чувствует то же самое. Ему бы хотелось, чтобы Юнги чувствовал счастье.              — Хочешь зайти на чай? — предлагает Чимин, когда Юнги глушит мотор. Он всё ещё знает, что не должен это предлагать, не должен сближаться, но это ведь... просто вежливость, верно?              — Хочу, — Юнги улыбается Чимину абсолютно точно счастливо.              Разве может он отказаться от возможности побыть рядом ещё немного?       Ведь это тот самый домашний уют — сидеть за барной стойкой и наблюдать, как Чимин делает чай, перечисляя все входящие в состав травы. Юнги — не фанат травяного чая, но с Чимином, кажется, только его и пил, потому что чёрный — вредно. Кофе — тоже вредно. А вот травяной — полезно и хорошо.              — Очень ароматно. Спасибо, — Юнги улыбается, принимая из рук Чимина дымящуюся кружку.              — Ещё и очень вкусно. И полезно, конечно, — важно говорит Чимин, садясь напротив. — Этот сбор отлично подходит, чтобы пить его перед сном. Он мягко расслабляет нервную систему.              — Так вот что нужно пить от бессонницы, — смеётся Юнги, наклоняясь к кружке и вдыхая мягкий аромат. — А то всё транквилизаторы да нейролептики.              Чимин недовольно цокает, но смеётся — чёрный юмор Юнги его по-настоящему веселит.              — Коллега на работе рассказывал, что ему помогает обнимать подушку… — вспоминает Чимин, прокручивая кружку в руках. — Мне не помогло.              — Это потому что ты привык, чтобы тебя обнимали, — Юнги смотрит на Чимина и улыбается. — Тебе нужно одеяло потяжелее. Или…              Чимин приподнимает брови, исподлобья глядя на Юнги.              — Или?              — Или спать с кем-то, кто будет обнимать, — Юнги пожимает плечами и делает глоток слегка сладковатого чая. Действительно вкусно, хоть и непривычно.              Чимин хмыкает и тоже пробует чай — его губы растягиваются в блаженной улыбке.              — Спать с кем-нибудь — точно плохая идея. Лучше одеяло потяжелее, — он хмыкает и подпирает голову ладонью. — Вкусно?              — Вкусно, —Юнги кивает, обдумывая слова Чимина.              Конечно, он бы тоже не стал спать с кем-нибудь. Обнимать — тоже. Но вот с Чимином… Он часто представлял это, когда не мог уснуть. Пользовался этим советом — обнимать подушку или одеяло. И это действительно немного помогало — правда, лишь пару раз. Чаще от этого становилось только паршивее на душе.              — Я могу дать тебе этот сбор с собой. Будешь заваривать перед сном, — говорит Чимин и, не дожидаясь ответа, встаёт.              Он открывает верхний шкафчик и ищет там закрытую упаковку — у него всегда есть про запас. Приходится встать на носочки, чтобы достать.              — Вот она! — восклицает он радостно и оборачивается, тут же замирая и широко распахивая глаза.              Юнги стоит прямо перед ним — мягко улыбается и нагло разглядывает испуганное лицо.              — Ты меня напугал, — шепчет Чимин, прижимая коробочку к груди.              — Прости, — Юнги убирает выбившуюся прядку волос Чимина за ухо и проводит большим пальцем по его щеке. — Хотел помочь достать, а ты уже и сам справился.              Чимин кивает и неловко опускает взгляд. Близость Юнги волнует его, но и немного пугает.              — Возьмёшь? — спрашивает он робко, показывая коробочку чая.              И получает короткий, тёплый поцелуй в щёку, от которого всё внутри сжимается от таких противоречивых чувств любви и животного страха.              — Спасибо, — говорит Юнги с лёгкой улыбкой и отступает.              Этой ночью он, однако, почти не спит, думая только об одном — о Чимине и его мягких губах, которые он так и не решился поцеловать.              

*

      

      «Пару месяцев». Вот, сколько длились самые длинные отношения Чонгука — утром понедельника, когда Тэхён ждёт всех в переговорке на совещание, это единственное, о чём он думает. Помещение постепенно заполняется людьми, он кивает и приветствует сотрудников, а тяжёлые мысли не покидают его.       Восемь недель. Примерно шестьдесят дней. Примерно столько у него уходит на проверку анализа конкурентов и составление плана развития для департамента каждый год. Это всегда кажется мучительно долгим, каждый день тянется и душит. Тэхён клянётся, что в следующий раз начнёт оставлять зарубки на столе, считая дни, словно узник.       Но шестьдесят дней отношений — это катастрофически мало. Что можно успеть за два месяца? Немного притереться, узнать кое-что новое, залезть в душу поглубже и, наверное, понять, что это не твоё. Так что, вполне возможно, Чонгук или его партнёр просто понимали, что они не подходят друг другу и быстро расставались, чтобы не терять время на то, что не ладится.       Однако, всегда можно попробовать побороться, притереться сильнее — разве не в этом суть первого кризиса? Что, если Чонгук просто не готов к сложностям отношений, потому что они ему, по факту, и не нужны? Отношения — это труд; не только положительные эмоции и яркие воспоминания, но и боль, слёзы, непонимание. От этого никуда не деться — Тэхён убеждён. И он не осуждает людей, для которых это — слишком. Он, конечно, может понадеяться, что станет для Чонгука тем человеком, с которым он захочет пойти дальше, преодолеть все препятствия рука об руку и приложить максимум усилий, чтобы построить крепкие отношения... Но это глупо.       Тэхён дёргает уголком губ, когда в переговорку заходят Кибом и Чонгук, и встаёт. Лучше просто взять максимум. Простой, ненапряжный максимум. И поменьше думать — думы пригодятся на работе, когда он будет пытаться донести до сотрудников, почему их план повысился на пять процентов в этом году.       Чонгук садится за стол рядом с Кибомом и открывает ежедневник. Он собирается много записывать, что на самом деле оказывается крайне сложной задачей, потому что ему постоянно хочется смотреть на Тэхёна. Уверенного, делового и властного Тэхёна. Он прикусывает губу, разглядывая его, и прячет взгляд в ежедневник, когда тот смотрит на него. Чонгуку удаётся сделать пару важных записей, хотя Тэхён, конечно, говорил гораздо больше важного.       Два месяца — вот, сколько Чонгук уже работает на новой должности, и ему безумно нравится. Эта работа определённо очень монотонная и нудная, но Чонгук это просто обожает.              — Ты ведь не собираешься увольняться? — спрашивает Кибом за обедом, садясь рядом с Чонгуком, который почти подпрыгивает от возмущения из-за такого вопроса.              — Конечно нет! С чего бы мне? — он хмурится и откладывает палочки.              — Много может быть причин, — уклончиво отвечает Кибом. — Тогда в эту пятницу отметим твой приход, — он мнёт салат палочками. — В моём отделе его отмечают не сразу! А то отметишь — и разбегаются через пару недель. Твой — уже пора.              Чонгук сдерживает смех. Он впервые видит Кибома таким обиженно-возмущённым.              — А как принято отмечать? — спрашивает он, прикидывая свои возможности.              — О, мы ходим в «наше» место! — гордо заявляет Кибом. — Бар моего знакомого. Отличное место. Мы просто заваливаемся туда всем отделом. Каждый сам за себя платит, если что, — он подмигивает Чонгуку. — Ну или Тэхён, если я его подначу.              — Тэхён тоже будет? — Чонгук слегка надувает щёки озадаченно.              — Конечно! Он же часть отдела! Часть команды! Часть корабля! — Кибом смеётся. У него сегодня хорошее настроение. И нет, не потому что в пятницу он пойдёт в бар и неприлично напьётся. — А ты что, не хочешь его там видеть?              — Нет-нет, что ты! — Чонгук машет руками: он точно не собирается прослыть невежей. — Просто… Когда такой начальник с вами, трудно расслабиться, — он смеётся.              — О, Чонгу-ки… — тянет Кибом и подозрительно щурится, наклоняясь к его лицу. — Точно не тебе его смущаться.              Чонгук шокировано моргает, глядя на Кибома, который сейчас напоминает ему хищную птицу.              — Да ладно тебе, я — могила, — Кибом самодовольно улыбается и выпрямляется.              — Между нами ничего нет! — запоздало оправдывается Чонгук.              — Угу, — хмыкает Кибом с набитым ртом. Знает он, как там у них нет. Уж ему-то не знать эти тэхёновы взгляды. — Вот в пятницу и посмотрим, — заключает он, прожевав.              Чонгук обиженно вздыхает и без аппетита ковыряет свой рис. Ещё не хватало ему слухов о том, что он спит с начальником. Почти все ребята в коллективе очень милые и отзывчивые, он легко нашёл с ними общий язык, но любой самый милый коллектив никогда не упустит возможности распустить сплетни о том, кто спит с начальником. Это слишком пикантная и волнующая тема для обсуждения. И Чонгук не хочет ей становиться.       Поэтому в баре он решает держаться от Тэхёна подальше и как можно меньше пить, чтобы не наделать глупостей.       Есть лишь одна вещь, которая безумно Чонгука манит — танцпол и коллеги на нём, которые выглядят такими весёлыми и как магнит притягивают Чонгука. Он всё вьётся вокруг, пока Тэмин силой не втягивает его в самый центр и улыбается, играя бровями.              — Счёт сегодня на тебе, да? — лукаво улыбается Кибом, приваливаясь локтём к барной стойке рядом с Тэхёном. — Уж вхождение этого сотрудника в коллектив ты точно оплатишь.              — Я ему уже зарплату плачу, — хмыкает Тэхён, ненавязчиво рассматривая Чонгука на танцполе. Тот выглядит гармонично и завораживающе в полутьме, плавно двигаясь под музыку. Он притягивает взгляд, как бы Тэхён ни старался смотреть мимо.              — О, да брось, — смеётся Кибом. — Ему компания платит, а не ты. Или… ты уже тоже? — он хитро щурится, хотя Тэхён на него, конечно же, и не смотрит.              — Между нами ничего нет, — сухо отвечает Тэхён. Эти слова его ранят, потому что ему бы хотелось, чтобы было.              — От кого-то я уже это слышал… — притворно хмурится Кибом. — Но ни одному, ни другому я не верю.              Тэхён поводит плечом и вздыхает, а затем осушает свой стакан виски и берёт третий.              — О, боже, — закатывает глаза Кибом. — Прекрати страдать и иди к нему!              — Ты забыл, что мы тут со всем твоим отделом? — Тэхён выгибает бровь, делая глоток холодного алкоголя.              — Да они такие пьяные, что завтра мать родную не узнают, — усмехается Кибом, хотя Тэхён, конечно, прав. — Меня убивает твой страдальческий вид, — говорит он недовольно.              — Тогда иди и танцуй, а не смотри на меня, — хмыкает Тэхён и слегка шлёпает Кибома по заднице, толкая на танцпол, и получает в ответ возмущённый взгляд, но Тэмин слишком быстро утаскивает очередную жертву в толпу танцующих, спасая Тэхёна от праведной ярости.              Стараниями Тэмина, который оказывается тем ещё тусовщиком, к моменту появления на танцполе Кибома Чонгук уже порядком пьян, поэтому он без зазрений совести вешается ему на шею и шепчет слова благодарности своему самому лучшему руководителю.              — Если бы не ты… — продолжает он, двигаясь под музыку, но не отпуская драгоценного начальника. — Я бы никогда не справился! Ты… самый лучший! Самый умный!              Кибом весело смеётся, обнимая Чонгука за талию. Пьяный он ещё милее, чем обычно. И Кибому нравится слушать о себе хорошие вещи, особенно если они искренние, поэтому он не перебивает Чонгука, а танцует вместе с ним, украдкой поглядывая на Тэхёна. Они с Чонгуком сейчас однозначно выглядят для него как влажная фантазия, и эта мысль льстит ему не меньше слов Чонгука, хотя он и не собирается мешать отношениям этих двоих, в которых он уверен, кажется, больше них самих.       Чонгук откидывает голову назад, держась за шею Кибома. Они кружатся в центре танцпола и он чувствует себя счастливым, смеясь и зная, что все на них смотрят, но при этом они в полной безопасности. Даже осуждать никто не будет, ведь они не делают ничего, за что их можно было бы осудить.       Ещё приятнее Чонгуку ловить на себе взгляды Тэхёна — неоднозначные, но явно заинтересованные. Ему стоит признать, что разделять работу и личные увлечения в виде Ким Тэхёна — начальника их департамента — куда сложнее на вот таких вот неформальных вечерах. Потому что будь они просто в баре, то уже наверняка танцевали бы вместе и целовались — жарко, тягуче и страстно; так, что все бы смотрели и завидовали. Но вокруг коллеги — поэтому Чонгук танцует с Кибомом. И целоваться с ним он точно не собирается, хотя обычно он не против невинных поцелуев с друзьями — это всегда вызывает шквал восхищения вокруг, и Чонгуку это нравится. Восхищение и внимание, но так, чтобы не трогали руками, словно он предмет высочайшего искусства — вот, что он любит. Трогать дозволено лишь избранным. Таким, как Тэхён.       Чонгук смотрит на него, покачиваясь с Кибомом в танце, положив голову на его плечо, и пьяно, слегка улыбается.       Он хочет видеть много восхищения в глазах Тэхёна, хочет, чтобы его образ пленил и не отпускал. Сам же он, однако, не готов к тому, чтобы его не отпускали.              — Я выйду на улицу, — шепчет Чонгук Кибому на ухо и уходит, убеждаясь, что Тэхён это видит.              Кибом лукаво усмехается, наблюдая за тем, как Тэхён, помешкав с минуту, отставляет пустой стакан и идёт следом. Остальные, вероятно, слишком увлечены танцами — в их отделе наблюдательностью вообще отличается он один, что иногда, как сейчас, даже хорошо.       Чонгук ёжится от прохладного ветра и обнимает себя за плечи, оглядываясь по сторонам. У бара пусто. На противоположной стороне дороги проходят редкие прохожие, освещаемые светом фонарей и фарами проезжающих машин.              — Куришь? — спрашивает выходящий на улицу Субин — старший бренд-менеджер, которого Кибом, кажется, упустил из виду, иначе обязательно бы перехватил и не дал увязаться следом.              — Нет, — Чонгук коротко улыбается ему уголками губ, замечая за его спиной выходящего на улицу Тэхёна.              Ему досадно, потому что Субина здесь быть не должно. Чонгук слышит, как Тэхён щёлкает зажигалкой, но не слыша, что ему говорит стоящий рядом Субин. Проводя пальцами по волосам, он неловко улыбается ему и просит повторить.              — Нравится работать с нами? — слышит Чонгук и негромко смеётся, кивая.              Смеётся притворно, потому что вопрос тупой и, очевидно, ради того, чтобы завязать беседу, которая наверняка будет неловкой. Субин — тот, с кем Чонгук поладил не сразу, а как поладил — так они особо не общались и не пересекались, потому что Субин не очень общительный, и чего увязался за ним сейчас — он не понимает.       Тэхён затягивается глубоко, опираясь спиной о стену бара и глядя на блеклые в свете города звёзды. Он слушает разговор Субина и Чонгука — последний очевидно в нём не заинтересован, и Тэхён понимает, почему. К счастью, Субин, кажется, тоже это понимает и уходит внутрь, докурив. Тэхён не знает, заметил ли он его, но ему сейчас всё равно. Он пьян и, вообще-то, не на работе.       Оттолкнувшись от стены, он подходит к Чонгуку, выкидывая окурок, и смотрит на него с лёгкой улыбкой.              — Нравится работать с нами?              Чонгук цыкает и закатывает глаза, хотя, признаться честно, из-за глубокого от алкоголя и хрипловатого от сигарет голоса по коже бегут мурашки.              — Безусловно, господин Ким. Для меня честь и удовольствие работать в такой компании, особенно — под вашим руководством, — он клонит голову вбок и смотрит на Тэхёна из-под пушистых ресниц невинно.              Тэхён басисто смеётся и качает головой.              — Мы не на работе, оставь формальности, — просит он уже мягче.              — Вокруг столько коллег, что трудно оставить их, — Чонгук поджимает нижнюю губу, делая грустный взгляд.              Тэхён наклоняется к Чонгуку, подходя ближе, и приближается к его лицу, глядя прямо в чёрные глаза, взгляд которых словно гипнотизирует. Он готов сделать что угодно, что Чонгук попросит.              — Оставим наших милых коллег? Уверен, им весело сейчас и без нас.              Чонгук медленно проходится кончиком языка по нижней губе, вдыхая запах сигарет и лёгкого древесного парфюма. Холод улицы теперь совсем не чувствуется, становится даже жарко. Чонгук моргает, но взгляд не отводит.              — Боюсь, поползут слухи, — шепчет он и кладёт ладонь Тэхёну на затылок, сжимая волосы пальцами, пока целует его горячо и коротко.              Он надеется, что Тэхён поймёт — Чонгук хочет поиграть. Он ускользает внутрь бара прежде, чем Тэхён успевает поймать его и прижать к стене, чего ему бы очень хотелось, и направляется сразу в гущу танцующих, переглядываясь с Кибомом и подмигивая ему весело.       Тэхёну приходится последовать за ним, потому что энергия Чонгука словно ведёт его за собой. Он видит только одну дорогу — к Чонгуку, среди всех, чьи лица он даже не различает.       Толпа разоряется громкими радостными возгласами, когда Ким Тэхён, обычно стоящий у бара на таких неформальных встречах, оказывается в центре танцпола.       Тэхён не сводит с Чонгука взгляд, всё же держась немного поодаль, сохраняя осторожность. Кибом, несмотря на почти крайнюю степень опьянения, держится рядом с Чонгуком, предохраняя этих двоих от глупостей. И это хорошо, Чонгук обязательно завтра это оценит, потому что сейчас он не думает вообще ни о чём, кроме жадного взгляда Тэхёна, которым тот на него смотрит весь оставшийся вечер.       Чонгуку неловко уходить первым, поэтому он позволяет себе покинуть бар лишь после того, как уходят первая пара-тройка человек. Он пьян ровно настолько, что может упасть по пути в такси, но всё ещё ясно соображает, что делает. И бдит о своей безопасности, поэтому испуганно вскрикивает, когда кто-то дёргает его за руку довольно грубо и заталкивает на заднее сиденье машины, словно Чонгук совсем не сопротивляется, а он, вообще-то, очень сопротивляется: машет кулаками, пинается и упирается коленями, пока, наконец, не видит напротив себя лицо Тэхёна. Тот сдувает чёлку, захлопывая за собой дверь.              — Дикий, — шепчет он, блокируя двери изнутри, и целует напористо, сжимая расслабившееся тело в объятиях.              Чонгук протестующе стонет — он всё ещё не пришёл в себя и ему нужно отдышаться.              — Кто так делает?! — возмущается Чонгук, разрывая поцелуй, а затем ойкает, замечая в окне машины выходящего из бара Субина — наверняка хотел за ним увязаться.              — Тот, кто наглухо тонирует свою машину, — усмехается Тэхён. Он не теряет времени и покрывает поцелуями открытую чонгукову шею, пока тот всё пытается отдышаться.              — Это… невежественно, — шепчет Чонгук уже менее возмущённо, получая удовольствие от прикосновений к чувствительным участкам кожи.              — Ты сам это затеял, — парирует Тэхён, расстегивая лёгкую рубашку Чонгука, которая бесила его весь вечер. — Дразнил… Играл… Столько времени.              Чонгук тихо, довольно усмехается, прикусывая губу и запрокидывая голову. Он позволяет раздевать себя, позволяет Тэхёну касаться и целовать своё тело жадно. На самом деле это Тэхён дикий сейчас, потому что Чонгук сделал для этого всё — раздразнил его и позволил себя поймать. Теперь ему остаётся только наслаждаться всем, что Тэхён ему даст.       А он планирует дать ему многое. Тэхён голоден до Чонгука по-настоящему. Он не знал, заинтересован ли тот в каком-либо продолжении вообще. И сегодня, получив недвусмысленный знак, почувствовал, как всё внутри срывает с цепей. Таких чувств Тэхён давно не испытывал: ярких, будоражащих и настолько настоящих, что даже не верится. Весь мир запестрил красками, такими насыщенными, что Тэхён ненароком подумал, что кто-то решил подшутить и подмешал ему в коктейль наркотики.       Но нет. Это всего лишь Чонгук. Чонгук, разжигающий в нём бурю эмоций и чувств. Тэхён не понимал — как и почему именно он, но сейчас думать совершенно не хотелось. Хотелось брать и давать. Хотелось чувствовать и жить, не задумываясь, не оглядываясь. И не заглядывая вперёд.              «Останутся синяки» — думает Чонгук, ощущая на бёдрах впивающиеся в них пальцы Тэхёна. Он, признаться честно, даже не ожидал, что тот может быть таким. Всегда сдержанный Тэхён, который даже ласкал и трахался медленно, чтобы распробовать и обязательно подчинить собственному темпу, позволяющему взять под контроль без остатка, сейчас целует и трогает всё его тело так, словно боится не успеть. Взять или насытиться, Чонгук не знает, но как же ему приятно, что кто-то хочет его так до одури сильно; что кто-то такой, как Тэхён, буквально одержим им — или его телом, это не так важно. Суть меняет, но в центре всё ещё он, Чонгук.       Которому сейчас приходится выгнуться дугой и вцепиться пальцами в дверную панель. Тэхён растягивает его тоже спешно, но так хорошо, словно делает это каждый чёртов день и знает, как ему, Чонгуку, нравится больше всего. И ему хочется больше, сильнее, ближе, интенсивнее. И он это получит.       Тэхён шумно дышит в шею, пахнущую так притягательно сладко, пока Чонгук сам подмахивает ему бёдрами, не позволяя думать вообще ни о чём, кроме себя. И о том, как сделать этому призывно стонущему созданию под собой как можно приятнее.              «Трахни меня уже» — думает Чонгук, но вслух не говорит. Его тело горит и жаждет больше близости, ему постыдно кажется, что он даже готов отдать контроль — Тэхён же, абсолютно очевидно, позу менять не собирается, так что Чонгук так и так окажется вжатым в сиденье его мерседеса — слава богу салон не из кожи, он это просто ненавидит.       Чонгук никогда не думал, что звук разорванной упаковки презерватива может отдаваться в его теле таким теплом и сладкой истомой. Он прикрывает глаза, беспорядочно оглаживая и сжимая руки Тэхёна, которыми тот закидывает одну его ногу на спинку кресла и прижимает к ней, а второй помогает себе медленно войти — сразу до конца, вырывая из чонгуковой груди приторный всхлип, который он обязательно посчитал бы порнушным, но сейчас почему-то уверен, что это — искренне.       Чонгук запускает пальцы в растрёпанные тэхёновы волосы, сжимая их довольно грубо, и настойчиво тянет к себе, заставляя прильнуть кожа к коже, так, чтобы дышать было тяжело, хотя из-за закрытых окон это и так становится тем ещё испытанием. Но сейчас всё равно. Чонгук готов задохнуться в этом жарком слиянии тел, когда всё, что чувствуешь — голое удовольствие. Такое острое, что вздрагивают пальцы, сжимающие чёрные волосы человека, который тебе это удовольствие дарит.       Чонгук не думает, но чувствует, — особенно ярко, когда Тэхён начинает двигаться, вжимая бёдрами в сиденье жёстко и сильно, заставляя стонать на каждом рваном выдохе — что прямо сейчас отдаёт этот жалкий контроль и чувствует себя, чёрт возьми, великолепно. Да, на заднем сиденье машины, пускай и s-класса; да, не со своим мужчиной, а знакомым, которого нагло подцепил в клубе пару месяцев назад. Но он соврёт, если скажет, что это не лучшее чувство за последние несколько лет, наполненных беспорядочными половыми связями и ровно нулём доверительных отношений.       Завтра он наверняка подумает, что это глупо, но сейчас, в жаркой тесноте, с горячими и страстными поцелуями прямо в холодные от стонов губы, он безоговорочно доверяет.        И позволил бы Тэхёну даже больше, чем просто быть по-настоящему сверху, но сказать просто постесняется, потому что никогда и ничего для себя в постели не просит — а просто берёт и делает то, что нравится.       Тэхён даже сейчас знает, что это глупо — так желать человека, с которым тебя не связывает ничего, кроме секса. Это сравни одержимости, которая только сильнее от знания того, что Чонгук — не его. Он уйдёт, исчезнет из его жизни в любую секунду, и это тот редкий, ценный момент, когда он может насладиться им, его близостью. Пускай только физической, но Тэхён уверен, что чувствует больше: чувствует не только физическое влечение, не только от себя — от Чонгука тоже. То, как он льнёт всё ближе, хотя между ними и так нет пространства; как целует чувственно и отчаянно; как зарывается пальцами в его волосы и сжимает руку ладонью, словно цепляясь, совершенно открытый и уязвимый, отдающийся всецело — всё это позволяет Тэхёну чувствовать гораздо больше, чем просто секс.       Возможно, это фатальная ошибка и, влюбляясь в Чонгука прямо сейчас, он наносит своей душе непоправимый вред в виде неразделённой глубокой любви к молодому парню, который здесь за хорошим сексом и только — но Тэхён не останавливается. Он хочет чувствовать эти яркие эмоции, эту сумасшедшую влюбённость и видеть всё таким, словно его жизнь раскрашивал художник, у которого в палитре были только яркие краски. Поэтому он позволяет себе это сейчас, и даже не может обозвать это слабостью, потому что нужно иметь большую силу позволить себе безответно влюбиться.       А Чонгуку нужна большая сила, чтобы очередной раз напомнить себе, что всё, что он Тэхёну может дать — это этот бешеный секс, потому что больше у него ничего нет. Он срывает голос — от оргазма, из-за которого всё тело обдаёт жаром и расслабляет следом за крупной дрожью, или от этого болезненного осознания — Чонгук не знает, но позволяет себе уткнуться лицом в шею Тэхёна, который ложится на бок рядом, и прикрывает глаза, дыша загнанно. Он может позволить себе крошечную иллюзию, которая разобьётся звонко и больно, впившись мелкими осколками в сердце, как только Тэхёну надоест их секс, но сейчас эта иллюзия имеет полное право на существование, потому что как только дыхание обоих стихает, Чонгук слышит негромкое и хриплое: «Завтра наш день, и хоть ты красноречиво забрал кролика домой, мы можем пойти посмотреть фильм в кинотеатр». И, чтобы не осталось сомнений, следом уверенное: «Это свидание, Чонгук».