Трициклический

      — Все мы здесь сегодня собрались… — начинает Тэхён зычно и выходит к пустой белой стене, словно собирается сделать какое-то важное объявление, — чтобы посвятить друга нашего, Намджуна Великого Натурала, в тонкости секса между двумя мужчинами, потому что, как известно, все люди от природы бисексуальны!              Намджун недовольно мычит и запрокидывает голову, закрывая лицо руками. Он это, конечно, заслужил — своими вечными подколами и шуточками, но не на такую же деликатную тему! Хотя и на неё тоже — Намджуну это просто не хочется признавать: оказаться на месте того, кого подкалывают, намного более унизительно, чем он предполагал.              — А нам точно не следовало позвать Кибома или, скажем, Чонгука? — Юнги тоже решает взять реванш и играет бровями, довольно глядя на страдальческое и возмущённое лицо Намджуна.              — Друзья, блин! — фыркает тот и бьёт ладонями по дивану. — Конечно, нет! Вы за кого меня принимаете?!              — Быть снизу — не стыдно, вообще-то, — недовольно говорит Юнги. — Хочешь трахать парня — прекрати говорить гомофобные вещи.              Намджун снова закатывает глаза. Для него это всё, вообще-то, сложно. Ему непривычно, неуютно и даже немного страшно — всё же привычное мироустройство его жизни сильно меняется сейчас, и это касается не только того, кого трахать, а будущего в целом: если он навсегда решит остаться, скажем, с Сокджином, у него не будет возможности завести с ним детей, а это, на секундочку, вносит нихуёвые корректировки в его жизненный план.              — Ладно, ладно, — осаждает Тэхён, садясь напротив Намджуна. Он замечает, как тот на самом деле нервничает, и Тэхён в какой-то мере его понимает: он тоже не сразу осознал свою ориентацию. Очень даже не сразу. В глухом городе, в котором он родился и учился все школьные годы, о геях, кажется, вообще не слышали, иначе он не понимает, как упустил эту тему из вида и тщетно пытался понять, почему у всех друзей — первые влюблённости и секс, а у него — пара попыток потрахаться, каждая из которых, в целом, удачная, но послевкусие — так себе. Лишь перебравшись на учёбу в сеульский университет и впервые увидев вживую двух парней вместе — задумался. А всё после — как снег на голову резким осознанием и, к счастью, не таким уж сложным принятием самим собой и близкими.       То ли дело Юнги — везунчик, учившийся в школе для мальчиков и довольно рано осознавший свою ориентацию. С девочками он даже не пробовал, потому что их в доступе в юношеские годы вообще не было, разве что на каникулах — но даже тогда он их сторонился, стоило им проявить хоть капельку романтического интереса, потому что понимал и чувствовал — не его. И уже в средней школе он понял, почему. И принял спокойно, просто как очередную часть себя: хоть что-то прошло в его жизни без страданий и вскинутых к небу рук с извечным вопросом «Почему я?».       И то ли дело Намджун — на четвёртом десятке такое, наверное, куда сложнее уложить в уже устоявшейся картине не только мира, но и себя самого. Так что Тэхён ему в какой-то мере даже сочувствует, поэтому перестаёт паясничать и кропотливо отвечает на каждый вопрос, а Юнги гармонично дополняет, вставляя маленькие, но очень важные ремарки по типу «много смазки не бывает» или «убедись, что он подготовился или подготовь сам» и, что самое важное: «В первый раз можешь кончить очень быстро, но не вини себя — это постигает каждого новичка анального секса». Последнее, впрочем, заставляет Намджуна загнаться, потому он точно не хочет прослыть скорострелом в первый же секс с человеком, у которого его, наверняка, была куча — причём хорошего.              — Это не сильно отличается от секса с женщиной в техническом плане, — пытается подбодрить Тэхён. — Пару раз и привыкнешь.              — Ты так говоришь, потому что уже привык, — вставляет своё замечание Юнги.              — Прекрати его пугать! — Тэхён всплёскивает руками, замечая, как лицо Намджуна всё больше и больше поникает. — Джун, у тебя всё получится, хватит раскисать.              — Я чувствую себя девственником-неудачником, у друзей которого уже несколько сотен партнёров было, а он сидел в темнице и дрочил, — жалуется он и падает лицом в диванную подушку, издавая звук умирающего кита.              — Хочешь — потренируйся, если боишься Сокджина разочаровать, — предлагает Юнги, хлопая друга по плечу.              — Ты сейчас свою жопу предлагаешь? — выгибает бровь Тэхён. — Потому что если нет — это измена в только что начавшейся романтической истории.              — С хера ли со мной тогда — не измена? — оскорбляется Юнги.              — Ну ты, типа, друг, — разводит руками Тэхён.              — Хва-а-ти-ит, — воет Намджун в подушку. — Не собираюсь я никого трахать, Юнги тем более! Сокджина, кажется, уже тоже.              — Сокджина ты не трахнешь только если тебе акула хер откусит, а акул в реке Хан не водится! — твёрдо заявляет Тэхён и со всей силы шлёпает Намджуна по ягодицам ладонями. — Прекрати распускать нюни и иди смотреть порно! Только не студийное, там всё слишком вылизано. И не в том смысле, в котором ты привык думать.              — Кстати об этом… — загадочно тянет Юнги.              — Стоп! — Тэхён зажимает ему рот. — Об этом мы пока не будем. Сначала — стандартный секс в миссионерской позе. И всё.              — Ты обрекаешь Сокджина на скукоту… — усмехается Юнги, когда ладонь Тэхёна больше не мешает язвить.              — А ты вообще на чьей стороне? — щурится Тэхён.              — На стороне хорошего секса, — деловито отвечает Юнги и вальяжно разваливается в кресле, закинув ногу на ногу.              — Которого у тебя не было сколько? Год? — хмыкает Тэхён, глядя в упор.              Вопрос бьёт точно в цель, и Юнги, коротко посмеявшись, затыкается. Хорошего секса у него действительно давно не было, потому что и Чимина в его постели тоже давно не было, а с кем-то другим выходит совсем не так.       Нет доверия, нет привычки и понимания. Это ощущается как самые первые неудачные попытки потрахаться в школьные годы — вроде как-то и выходит, оргазм получаешь, но даже подрочить иногда лучше, чем это.       За эти недели, что прошли с похода в кино, который Юнги всё ещё считает свиданием, они больше не виделись. Изредка переписывались — сообщения были унылыми: замкнутый круг из «как дела?» - «нормально, но устал на работе, а у тебя?» - «в целом, так же». Юнги мог попытаться заговорить о чём-то кроме, но он буквально чувствовал, насколько у Чимина нет сил на социальный контакт — ему ли не знать это состояние, когда сил нет ни на что кроме базовых обязанностей и потребностей.       Поэтому же ловил себя за руку каждый раз, когда порывался пойти в ту самую круглосутку и принести Чимину какой-то ободряющий подарок — знал, как сильно выбивает из неустойчивой, но хоть какой-то колеи такое вмешательство.       Однако, садясь сегодня за руль, чтобы уехать от Намджуна домой, крепко задумывается — поступал ли он правильно? Да, Юнги прекрасно знал это чувство, но он — не Чимин; и ему неизвестно, что именно дало бы Чимину сил. Не ему, Юнги, а Чимину, человеку, которого он безгранично и жертвенно любит, и до сих пор не попытался как-то подбодрить, быть может, подставить плечо, сказать банальное «я рядом», что Чимин, вообще-то, делал для него всегда — за одним лишь отличием: они тогда были близки.       Сейчас, наверное, тоже. Почти год тесных взаимоотношений, сразу ставшими чем-то из разряда мистических связей между людьми, предназначенных друг другу самой вселенной, — не может быть перечёркнут годом разлуки.       Год вместе, считает Юнги, — это гораздо больше, чем год порознь. Хоть он и ощущается тянущимся неимоверно долго, потому что одному — как в трясине. А идти всё равно надо. Не потому что хочется, конечно, но жизнь — это нестройный механизм из скучных шестерёнок с обилием хитросплетений из эмоций, мотивации, а между — смыслом или его отсутствием. Словом — всего, что заставляет тебя страдать и всё же подчиниться этому глупому концепту, движимому одним природным «живи, пока не умрёшь».       И это ещё одна вещь, от которой Юнги устал, которую он скорее назвал бы не жизнью, а смиренным бессмысленным существованием, поэтому сегодня он решает нарушить собственные правила и пишет Чимину бескомпромиссное «Я заеду к тебе через часа полтора», а затем, не дожидаясь ответа и, честно говоря, не желая его видеть, потому что боится увидеть категоричное «Нет», останавливается по пунктам: цветы, сладости, вкусный ужин на вынос, а затем ломает ещё одно правило и покупает в ювелирном Чимину подарок, который надеется приподнести ему, а не струсить и оставить пылиться дома на полке.              …Чимин очень слаб и понимает это особенно ясно, когда получает сообщение от Юнги и начинает плакать от облегчения. Нет, он не мечтал все эти дни и недели, что случится что-то подобное, даже не надеялся снова Юнги увидеть: не потому что считал проявляемый им интерес в переписке слабым, а потому что у самого не было на это никаких моральных сил. Но когда Юнги делает это — просто говорит, что приедет — с плеч падает груз, о котором Чимин всё это время даже не подозревал.       Конечно, в этом таится обычная слабость, простое человеческое желание увидеть кого-то близкого, чтобы хоть немного прогнать удушливое одиночество, и инфантильность: лишь при одном взгляде на Юнги Чимину кажется, что все его проблемы решатся одним его коротким присутствием. Сам не знает, почему, может, надеется, что они Юнги испугаются или ещё что-то несусветно бредовое, но да, Юнги — он в целом воплощение того, кто может по щелчку пальцев разложить проблемы по полочкам, а потом по одной скинуть в мусорку.       Полтора часа — это по-божески, Чимин благодарен Юнги за это время, за которое успевает привести в порядок и себя, и квартиру. Только вот в холодильнике — опять шаром покати. Остаётся уповать на спасительную доставку.       За время наведения марафета Чимин даже не успевает особо начать переживать. Лишь когда слышит дверной звонок — чувствует, как его сердце начинает стучать быстро и сильно, отдаваясь дрожью в кончиках холодных пальцев.              — Привет, — выходит совсем тихо и как-то безнадёжно, хотя должно быть радостно и с воодушевлением, но на такие эмоции, кажется, ресурса тоже нет.              Юнги не отвечает — он сгребает его в охапку, разом роняя всё, что держал в руках, прямиком на пол, потому обнять Чимина кажется первоочередной жизненной необходимостью — причём для обоих.       А для Чимина первоочередной жизненной необходимостью оказывается начать плакать. Тихо, вжимаясь в родное тёплое тело, зарываясь лицом в скомканную своими же кулаками футболку, отпуская часть той боли, что не даёт спокойно дышать — сейчас отчего-то кажется, что можно.       Возможно, дело во взгляде Юнги на эти несколько секунд после того, как Чимин открыл дверь. Взгляде, словно говорящий «Я готов разделить с тобой всё», «Я здесь, чтобы быть рядом» и даже «Буду счастлив, если ты, Пак Чимин, поплачешь у меня на груди».       Возможно, Чимину всё это лишь кажется, но не то чтобы у него есть силы трезво оценивать свои мысли сейчас.       Чимин, он по жизни почти не ошибался. Всё делал правильно, по линеечке, а затем: раз-два — фатальные ошибки, которые перечеркнули всю жизнь и, откровенно говоря, справиться он с этим не может.       Как не может справиться и его глупое предательское во всех отношениях сердце, когда Юнги, усадив немного успокоившегося Чимина на диван, ставит букет красивых и ароматных цветов в вазу на столик перед ним, кладёт рядом любимые чиминовы моти, а ещё распаковывает вкусно пахнущий ужин — до последнего, правда, Чимину нет дела вообще, это вызывает в нём лишь лёгкий приступ паники, который тут же гасится о ласковые касания и слова садящегося рядом Юнги «Тебе не обязательно есть».       И это разбивает Чимина снова, но уже без слёз, потому что такой уровень боли выразить не в силах ни они, ни душераздирающий крик, рвущийся наружу. Хочется поблагодарить, извиниться и объясниться, но выходит лишь рваный выдох. Чимину не хочется сидеть напротив стола, который обычно накрывают на ужин люди, у которых всё хорошо и они обязательно ещё посмотрят какое-то смешное шоу или интересную дораму под еду. У Чимина этого нет, и ему не хочется разбиваться о реальность снова и снова, поэтому он порывисто встаёт, открывает окно, распахивая его широко, желая впустить как можно больше прохладного вечернего воздуха, и садится на подоконник, упираясь затылком в стекло соседнего окна. Он слышит улицу и не слышит Юнги; не знает, смотрит ли он на него, потому что у самого закрыты глаза, и новый острый укол заставляет всё же распахнуть веки — вдруг Юнги ушёл из-за такого его поведения?       Нет. Не ушёл. Чимин застаёт его как раз на пути к себе. Лицо Юнги омрачено беспокойством и тяжёлыми мыслями, шаги медленные, словно он даёт себе время решить, что делать и говорить.       Юнги встаёт напротив и смотрит в глаза прямо, спокойно, без утайки.              — Расскажи мне, — это тоже абсолютно просто и прямо.              Такому человеку хочется довериться, поделиться абсолютно всем. Юнги для Чимина синоним словам «доверие», «безопасность» и, конечно же, «любовь».              — Я не хочу жить, — это тоже абсолютно просто и прямо.              От произнесённого вслух становится легче. Чимин чувствует лёгкость, которую мог бы ощутить всем телом — упади он в открытое в нескольких сантиметрах окно. Случайно, конечно же.       Юнги тисками сжимает сердце. Полные боли и принятия глаза напротив смотрят с доверием — он боится его обмануть неосторожным словом, но сегодня день откровений, кажется.              — Поэтому ты не ешь?              — Я ем, — возражают в ответ уверенно. — По необходимости.              Необходимость — понятие растяжимое. У них с Чимином оно сейчас по всем признакам разное.       Необходимость Юнги — это поддержание организма Чимина всеми необходимыми ему ресурсами.       Необходимость Чимина — закинуть в себя что-то, чтобы не свалиться в голодный обморок на работе.       Необходимость Юнги — это Чимин. И это слишком важная информация, чтобы молчать.              — Ты необходим мне, Чимин, — его голос обязательно звучал бы сломлено, если бы он мог себе это позволить. Но сейчас — нет. Как бы сильно он не был сломлен сам, он должен стать для Чимина опорой. — Чтобы жить.       Губы Чимина трогает грустная улыбка. Конечно, Юнги знает, куда давить. Ради жизни Юнги он сделает всё. Даже сам жить станет.              — Это подло, Мин Юнги, — шепчет он хрипло, касаясь кончиками пальцев чужой щеки. — Но знаешь, что мне кажется? — в этот момент он сдаётся окончательно, больше не пытаясь Юнги от себя защитить. — Если ты будешь рядом, я снова захочу жить.              — Как когда-то захотел я, — Юнги понижает голос до шёпота тоже, вставая между коленей Чимина, касаясь ладонью прохладной из-за ветра щеки, — благодаря тебе. Пора вернуть равновесие. Я задолжал вселенной многое.              Юнги красивый в уходящих лучах солнца, Чимин любовался бы им бесконечно, но такая приятная изголодавшемуся телу ласка заставляет прикрыть глаза и прижаться к тёплой ладони щекой. Холодные губы согревает тёплым дыханием, а затем — поцелуем. Так целовать умеет только Юнги: трепетно, нежно и уверенно, каждым касанием передавая то, как любит, то, как Чимин для него важен.       Так обнимать умеет только Юнги: обвивая руками, словно голодный питон, но сжимая до слёз в уголках глаз только лишь из-за того, каким драгоценным Чимин себя в этих руках чувствует, отвечая на поцелуй немного порывисто, слегка невпопад из-за накативших эмоций, и если раньше Чимин унимал шквал неподдающихся контролю эмоций в Юнги, то теперь Юнги придавал состояние Чимина мягкому балансу. Нота за нотой выстраивая в стройный, гармоничный ряд разбежавшиеся мысли и эмоции.       Таких впереди — ещё много, все они написаны словно пятилеткой: сумбурно, неровно, едва читаемо. Юнги не знает, ладит ли он с детьми, но с одним, что внутри Чимина, обязательно научится, и нотной грамоте его обучит, и писать аккуратно — неприменно тоже.              

*

             — Тайный поклонник, — невозмутимо оповещает Кибом, не отрываясь от работы, которая, если верить часам на стене и на экране телефона Чонгука, начнётся только через полчаса.              Чонгук обычно приезжает заранее, потому что не любит опаздывать, а мама с детства учила его выходить с запасом времени на разные форс-мажоры, которые действительно имели обыкновение случаться. То зонтик дома оставишь, а на улице — ливень, то поезд метро остановится в тоннеле на добрый десяток минут. И обязательно пару раз в неделю нужно вернуться домой, чтобы проверить, точно ли выключена плита. Или утюг. Хотя обе не должны стать причиной пожара, но мама говорила…       Кто-то приходит в офис ещё раньше. Это Кибом, который живёт работой и радуется своим успехам, как кто-то радовался бы первым шагам ребёнка; а ещё раньше приходит кто-то, кто поставил на рабочий стол Чонгука букет цветов. Пахнет от них весенней свежестью и сладкой пыльцой, мгновенно перенося мысли Чонгука совсем далеко — в начало марта, когда начинает цвести сакура. Это самое романтичное время года и он его всей душой любит, хоть и встречает в одиночестве.              — Тайный? — губы Чонгука трогает лёгкая улыбка, он нежно касается тонких лепестков пальцами, предполагая, от кого они могут быть.              — Доброе утро! — бодро здоровается Тэхён, быстрым шагом проходя мимо их отдела в свой кабинет.              Чонгук провожает его самым настоящим влюблённым взглядом, а в его душе уже расцветает весна.              — Тайный, — подтверждает Кибом, озадаченно переводя взгляд со скрывающегося за дверью своего кабинета Тэхёна на Чонгука. — Он только приехал, а я здесь уже минут пятнадцать. Значит, в офисе кто-то ещё, кто этот букет принёс, но я его не видел. Может, из другого отдела?              Уже распустившиеся бутоны в душе Чонгука вянут. Меланхоличная осень настигает мгновенно вместе с разочарованием и грустью.              — Вот как… — отвечает он бесцветно и отнимает руку от нежных, ни в чём не повинных цветов.              Кибом поджимает губы и стреляет взглядом в сторону кабинета Тэхёна — неужели он ни разу за всё время Чонгуку цветы не подарил, что тот так расстроился?              — Не хватало мне ещё тайных воздыхателей, — Чонгук отодвигает букет подальше, чтобы не мешал работать.              — Почему же? — старается разрядить обстановку Кибом. — Глядишь потом конфеты подложит, чай попьём.              Чонгук тихо смеётся, в очередной раз думая о том, что у него самый лучший руководитель. Или ему просто удалось найти с ним общий язык — это догадка кажется более вероятной, когда он наблюдает за тем, как Кибом, зло фыркая и ворча, с грохотом опускает толстую папку с отчётом на стол Субина.              — Хватит витать в облаках. Переделай, — он складывает руки на груди, оглядывая подчинённого с ног до головы. — Ошибки уровня стажёра, хотя даже они, — Кибом бросает на Чонгука многозначительный взгляд, — уже таких ошибок не допускают.              И, не дожидаясь ответа, он уходит, чтобы коротко постучаться в кабинет Тэхёна и скрыться в нём.              — Мне конец, — выдыхает Субин сокрушённо, сползая вниз по стулу.              Чонгук, застывший с кружкой кофе в руках, которую нёс к себе за стол, встряхивает головой и касается его плеча ободряюще.              — Уверен, он не жаловаться пошёл. У них каждый день встреча в десять, так что не переживай.              Субин в ответ благодарно улыбается и тут же отводит взгляд, кажется, смущаясь.       За все годы жизни Чонгуку в голову не приходило, что есть люди ещё более интровертные и закрытые, чем он сам. Ему даже становится немного совестно, что он не поддержал разговор с Субином у бара должным образом.              — Бедный мальчик думал, что это ты подарил ему цветы! — без вступлений заявляет Кибом, опускаясь в кресло напротив Тэхёна.              — А это не я? — выгибает бровь Тэхён, глядя на него удивлённо.              — А это… ты? — Кибом выдыхает, даже внешне сдуваясь.              — Я, — Тэхён хмурится. — С чего он взял, что это кто-то другой?              Кибом нервно хихикает и поправляет волосы.              — Ну… скажем, я логично умозаключил, что если ты пришёл на работу после нас, то это не можешь быть ты.              Тэхён всплёскивает руками в молчаливом возмущении.              — А то, что их мог доставить курьер с утра пораньше, ты подумать не смог, да? Начинаю сомневаться, что отдел управления в надёжных руках, Кей.              Кибом щурится, подаваясь вперёд, готовый защищаться. Неформальное обращение означало одно — они сейчас не рабочие вопросы обсуждают, и он не должен соблюдать субординацию.              — Ну, знаешь ли, обычно для предотвращения таких недоразумений в букеты вкладывают открытки!              — Действительно, а так непонятно, кто после свидания тебе букет дарит! — закатывает глаза Тэхён.              Тем временем глаза Кибома медленно расширяются.              — Свидания? — шепчет он, начиная улыбаться крайне лукаво.              Тэхён моментально берёт себя в руки и хлопает ладонями по столу.              — Так! — заявляет он громко и строго. — У нас, вообще-то, встреча. Показывай результаты за квартал.              — Я тоже буду ждать отчёта по результатам за квартал, — недовольно бурчит Кибом и встаёт, чтобы провести короткую презентацию.              После которой Тэхён некоторое время молчит, глубоко погрузившийся в свои мысли, и в конце концов озвучивает:              — Чонгуку не говори.              — Что? — Кибом бегает взглядом по лицу Тэхёна. — Да я никому не говорю, это же коммерческая тайна.              — Нет, я… — Тэхён вздыхает и смеётся. — Про цветы. Пускай думает, что они от кого-то другого.              — Это ещё зачем? — Кибом оскорблённо фыркает. Он тут целых сорок минут распинался, а его руководитель думал о букете?!              — Хочу знать, есть ли у него мысли, от кого он может быть. Спросишь?              — Я тебе что, тайный шпион? Или ищейка? А может, детектив? Ну, знаешь, те, которые вычисляют, изменяет ли жене муж. И…              — Друг, — прерывает поток слов Тэхён.              — … наоборот, — брови Кибома снова ползут вверх. Слишком часто для этого утра — не хватало ему ещё преждевременных мимических морщин.              — Ты мой друг, Кибом, — кивает Тэхён, постукивая карандашом по папке.              — Не то чтобы я надеялся когда-то проверить с тобой этот стол на прочность, — хмыкает Кибом, опускаясь в кресло снова. — Но заявление, прямо скажу, неожиданное. И звучит как подкуп, но… — Тэхён не перебивает его, внимательно изучая то, как тонкие черты лица искажаются под грузом раздумий, — если это важно для тебя, хорошо. Я спрошу. Но только в этот раз, потому что я сам виноват! — он грозит Тэхёну пальцем.              — Спасибо, Кей, — Тэхён дарит ему самую мягкую улыбку из имеющихся. — И за презентацию спасибо, всё, как всегда, идеально. Можешь идти.              Кибом отвешивает Тэхёну шутливый поклон и покидает кабинет, всё ещё ошарашенный внезапным признанием.              — Как всё прошло? — из заторможенности его вырывает голос Чонгука. Он с интересом разглядывает больше обычного задумчивое лицо руководителя.              — Великолепно, я на высоте, — моментально отмирает Кибом и собирается с мыслями, возвращаясь к своему внештатному заданию. — А у тебя как дела? Уже появились подозрения, от кого? — он кивает на букет.              Чонгук кусает губу молчаливо. Он в самом деле всё это время думал о том, от кого они могут быть, пока работал. И одна догадка неутешительнее другой.              — Может быть, Субин? — шепчет Чонгук наконец. — Мне показалось, что в баре он пытался подкатить… Или кто-то из бывших узнал, где я работаю, но они бы наверняка оставили внутри записку. Может, выпала?              Кибом согласно мычит, мотая на ус.              — Всё возможно. И даже то, что наш тихоня Субин влюбился, — он снисходительно улыбается. — Иначе откуда столько ошибок в матрице ассортимента? — его улыбка моментально сменяется поджатыми в недовольстве губами.              — Уверен, он сделает лучшую матрицу в своей жизни после того, как я его подбодрил, — смеётся Чонгук негромко и возвращается к работе. Её у него много, а гнев Кибома он сегодня уже видел — ещё раз точно не хочет.              Кибом делает вид, что не услышал последнюю реплику, и тоже погружается в работу. Ему ещё стоит обдумать, скажет ли он что-то Тэхёну. И если да — всё ли из услышанного стоит озвучивать. Ведь несмотря на внешнюю холодность и собранность, тот был тем ещё ревнивцем. Не из тех, что устраивают громкие сцены и бегают по пятам за второй половинкой, чтобы узнать, не врёт ли она, но определённо из тех, что могут неделями вариться в подозрениях, омрачавших не только его самого, но и отношения.              — Чонгук, скажи мне… — начинает Кибом осторожно, пока они ждут заказ в кафе неподалёку. Он часто ходит сюда на обед, а сегодня позвал своего подопечного, ведь им определённо есть, что обсудить. — Ты доверяешь мне?              Чонгук отрывает взгляд от раздела с десертами в меню: ему их выбор всегда даётся трудно.              — Конечно, — отвечает он уверенно.              — И почему же тогда ты не рассказал мне о свидании с Тэхёном…              — Тш! — Чонгук опасливо оглядывается по сторонам, волосы падают на лицо из-за того, как активно он вертит головой. — Никто не должен знать! — он заправляет выпавшие прядки за уши, ловя на себе пронзительный взгляд Кибома. — Кроме тебя, конечно же.              Кибом одобрительно улыбается и хлопает в ладоши.              — Ну наконец-то дело сдвинулось с мёртвой точки, — он важно расправляет плечи. — А то всё работа да работа… Тэхён, конечно, с возрастом только лучше, как выдержанное вино, но всё же он — не вино, и срок годности у него меньше, — он ехидно хихикает.              — Что ты имеешь в виду? — не совсем понимает Чонгук и часто моргает в замешательстве.              — Что ему пора серьёзно задуматься об отношениях. О человеке на всю жизнь и всё такое, — говорит Кибом легко, словно это почти ничего не значит, пока пространство вокруг Чонгука стихает.              Он вспоминает, что такое — свидания. Что такое — когда на первом свидании тебе говорят о заделе на второе. А потом третье… Чонгук запоздало благодарит официанта и берёт приборы в руки, не чувствуя их веса.       Это всё… действительно серьёзно.              — Да, ты прав, — выдавливает он, сосредотачиваясь на своей тарелке. Ему не хочется поднимать взгляд.              И говорить об этом не хочется. Особенно в таком ключе, словно Чонгук — человек на всю жизнь для Тэхёна. А Тэхён для Чонгука кто? Тоже любовь навечно или обуза, потому что кое-кто не умеет отказывать сильным и уверенным в себе мужчинам, как Тэхён?       Как хорошо, что Чонгук, вообще-то, умеет.       Хоть его сердце и трепещет от недвусмысленных улыбок и взглядов, а по телу разливается волнительная дрожь, когда после работы, на полу, в центре своей комнаты, он обнаруживает большую корзину благоухающих цветов, чей запах заполняет пространство. Утренний букет он оставил в офисе, на общем столе, где можно было взять всякую канцелярию: может быть, это было грубо по отношению к дарителю, но букет мозолил глаза, и он не хочет давать тайному поклоннику лишних надежд. Он самому себе-то их давать боится.              — Это от Тэхёна. Там открытка, я прочитал. «Спасибо за вечер» говорит, — комментирует Сокджин, размешивая в стакане какао. — «Встретимся в эту субботу?» спрашивает.              Чонгук вздрагивает от внезапного появления друга и зло смотрит на него, краснея ушами.              — Какого чёрта ты читаешь мои записки?!              — Ну а вдруг это мне?! — возмущается Сокджин. — У меня, вообще-то, тоже свидание было. Но никаких цветов, — он вздыхает и делает глоток какао.              — Как прошло, кстати? — Чонгук поднимает корзину, прижимая её к себе, и ставит на стол у окна.              Переодеваясь в домашнее, он слушает Сокджина, подмечая для себя, что Намджун не такой идиот, каким кажется на первый взгляд. А ещё — что был абсолютно прав, и этих двоих нужно свести, потому что в голосе и на лице друга появляется что-то совсем новое. Воодушевление, нежность… преданность? Он говорит так, словно больше не думает о свиданиях с другими людьми, и почему-то Чонгука это радует.              — А ещё я узнал, что Тэхён — твердолобый баран, — с важным видом говорит Сокджин и ставит перед Чонгуком ужин. — Сделать тебе какао?              — Что? — Чонгук в удивлении вскидывает брови и кивает. — Да, пожалуйста.              — Намджун поделился секретом, а я, как лучший друг, обязан поделиться с тобой, потому что ты с этим человеком ходишь на свидания, что я, несмотря на то, что скажу дальше, очень поддерживаю.              — Одно свидание, — замечает Чонгук, наблюдая за тем, как Сокджин греет молоко.              — Намджун сказал, что… — продолжает Сокджин, не обращая внимания. — Что Тэхён долго морозился от тебя, потому что по его мнению тебе от него нужен только секс.              Вау. Чонгук тоже чувствует что-то новое. Уязвлённые самолюбие и гордость из-за того, что Тэхён, вообще-то, был прав? Никто до этого не относился к таким намерениям Чонгука пренебрежительно — скорее, наоборот: все были рады, что после классного секса не последует скучных и никчёмных отношений.       Чонгук берёт в руки кружку какао, не отвечая. Зачем Тэхён тогда позвал его на ещё одно свидание, если ему не подходит просто секс?              — Я ему сказал, что это бред, — добавляет Сокджин мягче, замечая реакцию Чонгука. — Что ты не такой.              — Такой, — холодно обрывает Чонгук и смотрит на Сокджина выразительно, вкладывая в этот взгляд твёрдость и безразличие. — Мне не нужны отношения. Только секс. Я тебе уже говорил.              Сокджин открывает рот, чтобы ответить, но под взглядом Чонгука тушуется и смыкает губы в тонкую линию, решая не спорить. С ним это бесполезно.              — Ладно. Как скажешь, — соглашается Сокджин, стараясь скрыть раздражение, и оставляет друга наедине с его ужином.              Чонгук в одиночестве оставаться сейчас совсем не хочет. И тарелка с едой явно не составит ему нужную компанию, не забьёт мысли потоком информации о новом классном рецепте зелёного коктейля, который точно вкусный. А того, кто мог бы, он своей грубостью заставил уйти — Сокджин не из тех, кто терпит подобное отношение. Но и извинений не ждёт, за что Чонгук — не умеющий извиняться человек — ему искренне благодарен.       «Встретимся в эту субботу?». Пальцы касаются аккуратных букв, написанных, скорее всего, не Тэхёном. Чонгук закрывает глаза, натягивая одеяло, приятно пахнущее кондиционером, на голову, пытаясь спрятаться от необходимости принимать решение.       Ему хочется. Потому что понравилось. Очень сильно.       Должен ли он поддаться желанию и согласиться? Нет. Потому что это прямой путь в зарождающиеся серьёзные отношения, от страха которых по телу пробегает неприятная дрожь и в груди скручивает тревогой.       Чонгук всё ещё боится всего неизвестного.       И всё ещё обожает пробовать новое.              — Ещё целых четыре дня, — шепчет он сам себе, стараясь успокоить колотящее по рёбрам сердце.              Целых четыре дня, чтобы решить и дать ответ — только чтобы сделать это, придётся перестать прятаться под одеялом.