Трициклический

      Чимин всей душой любил дождливый Сеул: для него это особенные по своей атмосфере дни, которые он был рад проводить дома за готовкой сытных супов или кружкой горячего ароматного чая, сидя у окна и наблюдая за бушующей стихией.       Но сегодня и в ближайшую неделю — дни не будут такими. Он больше не варит супы и посидеть дома за кружкой чая вряд ли удастся. Впереди — рабочая неделя, которая загрузит его сильнее обычного из-за заболевшего по вине всё тех же дождей сменщика. Максимум, что он сможет позволить себе перед тем как отключиться в кровати от усталости, — стакан воды, потому что не нужно ждать, пока в нём заварится чай.       А ещё Чимин не посмотрел сводку погоды утром, поэтому вечером, по пути от метро до дома, вымокает до нитки. Погода испортилась не на глазах: Чимин ехал в метро, пока небо затягивали густые тёмные тучи, из которых сейчас на него льётся дождь словно из ведра. Или котла, в котором он после смерти будет гореть в аду.       Тепла хочется так невыносимо сильно, что он снимает одежду по пути в ванную, оставляя её на полу, и сразу встаёт под горячий душ — от контраста температур кожу словно обжигает, особенно в некоторых чувствительных местах, заставляя его сморщиться. Чимин вынуждает себя привыкнуть, не меняя температуру воды на более прохладную, и медленно согревается. Он думает о тёплых объятьях, которые дарил ему Юнги в их последнюю встречу, и от воспоминаний становится тоскливо до рези в глазах. Выключив воду, он кутается в два тёплых полотенца: одно вокруг талии, второе — на плечи.       Спальня, как и весь дом, встречает неожиданным холодом. Чимин ёжится, переступая с ноги на ногу — пол ледяной, а чат жильцов учтиво сообщает о сломавшейся системе отопления.       Кровать — не менее холодная, и Чимин снова начинает дрожать, сжимая одеяло у лица в кулак. В окно бьют крупные капли дождя, а в памяти всплывают подобные зябкие дни, которые он проводил дома с Юнги или в одиночестве, но вечером — обязательно с ним.       Сейчас одиночество ощущается глубже, чем когда-либо. По ощущению присутствия Юнги рядом ломает в стократ сильнее после того, как Чимин снова почувствовал — каково это. Пробирающий до костей холод словно старается ужалить сильнее, потому что никто не обнимет, не согреет и не защитит.       И никто в этом, кроме Чимина, не виноват.       Чимин знает это, усвоил уже очень давно. И наказывать себя тоже научился. Или просто глушить моральную боль физической — он разбираться в причинах совсем не хочет — хочет лишь облегчения и тепла, которое даёт себе в самом буквальном смысле.       С худых плеч соскальзывает мокрое, холодное полотенце, второе, уже ненужное, остаётся лежать под одеялом, а в руках вспыхивает тонкий поток огня — не просто тёплый — горячий. Обжигающий.       Чимин никогда не мог терпеть долго, но мог часто. Изящный, танцующий язык пламени касается холодной кожи, ласкает и гладит, согревает — лишь первое мгновение, которое перетекает в мучительно тянущиеся секунды. Обжигает. Чимин стискивает зубы и сдавленно мычит, заставляя руку слушаться, но в конце концов, конечно, отдёргивает.       И снова — кожу жжёт, но боль не отступает, а тело всё ещё пронзает холодом.       Поэтому — ещё раз.       И ещё.       Ещё.       Ещё.              Пока не становится тепло. И пусто — совершенно иначе. Приятный вакуум заполняет душу и сознание, заставляя забыть обо всём, что терзало душу. Чимин откидывается на холодную постель, которая теперь приятно холодит кожу, и закрывает глаза, забываясь спокойным сном — жаль, что не вечным.              …Под конец недели, сидя в кровати и обнимая свои колени, Чимин думает, что сойдёт с ума. Бешеный темп работы загнал его в состояние, которое он не ощущал никогда — столько бессилия и морального опустошения буквально вытягивают из него жизнь и осознанность.       Если же судить по тому, что за этот год кожа его бёдер во второй раз начинает стягиваться сухими корочками, то закономерен вывод: такое состояние у него не впервые, но тогда, по мнению Чимина, причина была более весомой. Он накрывает ладонями бёдра сзади, запрокидывая голову и глядя в потолок.       Мысль о близости его пугает. Несмотря на то, что в объятьях Юнги он чувствует себя комфортно, а поцелуи и целомудренные прикосновения не вызывают страха, Чимин понимает несколько фактов:       Первое — если Юнги настроен серьёзно вернуть их отношения, секс рано или поздно случится.       Второе — Чимин не сможет перед Юнги раздеться в ближайшее время.       Третье — когда (и если) сможет — не сможет переломить страх внутри себя и отдаться. Это, абсолютно очевидно, не в его силах.       Чимина пугает даже просто моменты, когда Юнги внезапно оказывается рядом. Ему нужно видеть, как тот приближается, как смотрит, как собирается обнять и поцеловать. Лишь чувствуя этот мнимый и крохотный контроль над ситуацией, он может не избежать приступа паники.       Четвёртое и самое важное — ему с этим что-то нужно делать.       Как можно быстрее, потому что Юнги не должен это заметить. И, тем более, начать догадываться о причинах.       Наверное, Чимин пошёл бы к психологу ещё год назад, но тогда он не видел в этом смысла, откровенно думая, что скоро не выдержит и убьёт себя, а когда начал чувствовать себя стабильнее (стабильно дерьмово) — стала очевидна вторая вещь: у него нет денег на психолога. Люди вокруг как-то вертелись, зарабатывали, могли позволить себе намного больше, находясь в одинаковом с ним положении, а Чимин не видел смысла становиться таким же, не видел смысла менять что-то в своей голове. И вот теперь, когда смысл появляется, он ударяется об отсутствие возможностей.       Однако фортуна и смекалка Чимина — вещи пускай и непостоянные, но меткие. До его истощённого мозга вдруг доходит простая мысль: он такой не один. И люди, попавшие в похожие ситуации, обычно пытаются объединиться и помочь друг другу. Он часто такое видел. В Сеуле точно должно быть сообщество, подходящее ему.       И Чимин не ошибается — таких даже несколько. Выбирает он самое ближайшее к его дому, которое оказывается, к тому же, не таким большим, что хорошо — Чимину проще в маленьких компаниях. В большой он просто потеряется.       Стоит ли говорить, каких усилий ему даётся заставить себя пойти. Двигатель у этого один — Юнги.       Юнги, который наверняка хочет вернуть то, что было раньше, человека, который дарил ему счастье, наполнял жизнью, а не отнимал вообще всё хорошее своим отвратительным состоянием. Чимин должен вернуть себе себя, чтобы снова не разочаровать Юнги, чтобы снова стать для него незримой опорой и больше никогда не оступаться.       Его пальцы дрожат, когда он кладёт ладонь на дверную ручку и уже слышит негромкие голоса — их нельзя назвать подавленными и грустными, и это Чимина пугает — словно все там уже нормальные. А он нет.       Чимин отдёргивает руку, понимая, что не сможет. Даже ради Юнги он не зайдёт туда. Чужой смех бьёт по ушам, рассыпая представление о людях внутри как о таких же подавленных и сломленных, как он. Чимин делает шаг назад и касается чего-то мягкого, вздрагивая и резко оборачиваясь.              — Привет, — с улыбкой говорит парень, наверное, его возраста, но совершенно другой: ухоженный, красивый, улыбчивый. Он словно светится, улыбаясь даже глазами. Взгляд Чимина привлекают два передних зуба, что чуть больше остальных — знать бы ему, почему его мозг в стрессовой ситуации фокусируется на мысли «как у кролика. Милого мягкого кролика», ведь одет парень в плюшевый белый свитер. — По твоему лицу и глазам вижу, что ты собирался сбежать, и обычно организаторы говорят «мы не должны заставлять, человек сам принимает решение: готов он или нет», но я, знаешь, привык полагаться на интуицию, а она буквально вопит мне «не дай ему сбежать», так что пошли, — длинные пальцы тут же обвивают его запястье мягко, но крепко, а мелодичный голос словно гипнотизирует, и Чимин безвольно шагает внутрь, совершенно не осознавая, что делает. — Меня, кстати, Чонгук зовут. А тебя?              — Чимин, — выходит едва слышно, и он прочищает горло, а затем повторяет: — Меня зовут Чимин. И я правда хотел сбежать, — признаётся он почему-то.              — Почему? — Чонгук оборачивается к нему и отпускает руку, когда понимает, что Чимин не сбежит.              У него своеобразная аура. И хотя Чимин в такие вещи никогда особо не верил, но по-другому объяснить то, почему этот парень так сильно завладел его вниманием, моментально успокоив дрожь в теле и страх, не может. Чонгук всем своим видом источает лёгкость и уверенность. Ему хочется доверять.              — Потому что, — он смотрит на людей, которые сидят за общим столом чуть дальше. — Они смеялись. А мне… Не хочется смеяться. Я не смогу.              Чонгук склоняет голову набок, разглядывая Чимина. За те полгода, что он тут волонтёрит, и месяц, который сам проходил терапию, он видел много таких, как Чимин — их лицо и тело покинула жизнь и радость, в них нет ни капли сил и что приводит их сюда — одному Богу известно, в которого Чонгук, кстати, не верит. И не все могут вернуться к прежним себе, но если им удалось хоть немного помочь — это уже достижение и повод порадоваться. О тех, кому не удалось и они покинули их навсегда — Чонгук думать не хочет.              — Они такие не всегда. Когда только приходят — не смеются. Разве что только в качестве защитной реакции. Просто им становится лучше. И смеются, кстати, не все. У нас двое новеньких за эту неделю, так что… — Чонгук хочет положить ладонь на его плечо в ободряющем жесте, но останавливается, вспоминая правила. — Ты не один. Теперь уж точно.              Никому из присутствующих не хотелось бы быть здесь. И никому из них на самом деле не хотелось бы слышать «Ты не один, у нас двое новеньких», потому что это означало одно — кого-то ещё сломали. И это не остановится на паре людей, не закончится за пределами этой комнаты. Таких людей сотни, тысячи. И никто из них не желает прибавления даже ещё одного человека, которым сегодня оказывается Чимин.       Он скромно приветствует всех, представляется и садится на место рядом с Чонгуком, сжимая пальцы в замок под столом.              — Кофе или чай? — спрашивает Чонгук, останавливаясь у своего места.              — Чай, если можно, — Чимин поднимает на него робкий взгляд.              — Конечно, можно, — Чонгук улыбается, ощущая как дыра в груди стремительно разрастается. Есть что-то такое в этом взгляде, что заставляет его испытывать не только сострадание. Что-то такое, что возвращает его на пару-тройку лет назад, Чонгук предпочитает не считать. — Чёрный, зелёный? Ещё есть травяной: с альпийскими травами или успокаивающий сбор с мятой.              — С мятой, — отвечает Чимин и отводит взгляд, немного разглядывая помещение. Оно простое и светлое, с белыми стенами и вкраплениями ярких красок в виде фотографий в рамках, постеров и подбадривающих цитат. От созерцания его отвлекает вернувшийся с чаем Чонгук. — Спасибо, — Чимин снова коротко улыбается ему и оборачивает пальцы вокруг горячей кружки, от одного лишь запаха начиная чувствовать себя лучше.              Чимин не говорит. Он лишь слушает, и от этого волшебным образом становится легче. Для него оказывается настоящим откровением ощущение того, что кто-то его по-настоящему понимает. Что кто-то чувствует то же, что и ты. Проходит через то же, что и ты. Но… Лишь одно он не может понять: «Ты не виноват_а» слышит он несколько раз, и это каждый раз режет по ушам. Он ёжится, видимо, слишком заметно, потому что Чонгук наклоняется к нему и спрашивает шёпотом:              — Ты хочешь что-то сказать?              Чимин не думал, что сможет сказать сегодня что-то, но чувство протеста в нём слишком сильно. Он обводит всех взглядом, и когда понимает, что люди обращают на него внимание и замолкают в ожидании, говорит:              — Я виноват.              Кто-то переглядывается, кто-то вздыхает, и Чимин понимает — они слышат это часто, а ещё — не верят.              — Меня изнасиловали, потому что я это заслужил, — продолжает он. Сначала он не верил, что не сможет заговорить, а теперь — не может замолчать. — Потому что я сам спровоцировал.              Края дыры в душе Чонгука начинают неистово ныть, расползаясь свежей, кровавой раной. Он никогда не реагировал на подобные слова таким образом, и это сбивает его с толка. Он должен что-то сказать, должен помочь, как любой здесь организатор. Лишь проходящие терапию ничего не должны, а он — должен. Но ощущение такое, что если он откроет рот, то его стошнит кровью.              — Почему ты так думаешь? — спрашивает Чонгук хрипло, пересиливая себя.              — Потому что это правда, — Чимин говорит это легко и просто, пожимает плечами и делает глоток тёплого чая. Для него это простая истина.              — Жертва насилия никогда не виновата в совершённом, — нарушает молчание психолог, беря ситуацию под свой контроль.              И Чимин закрывается. Он опускает взгляд на кружку и молчит, слушая совершенно правильные доводы, которые в свой адрес воспринимает как нотацию. Безусловно — это то, что должны слышать люди, которые не виноваты.       Виноватые же должны страдать. Чимин понимает это и надеется лишь на то, что тут ему помогут хотя бы перестать причинять себе вред. Может, не в этот раз, потому что он больше не поднимает головы и толком не слушает, глубоко погружённый в процесс самобичевания и судорожные попытки найти выход из сложившейся ситуации. Он не выдержит слушать весь этот бред про собственную невиновность, когда знает правду. Ему нужно лишь… перестать оставлять следы. И смочь довериться Юнги. Для этого не нужно обманывать себя и внушать себе всякий бред. Просто пережить, справиться, принять и попытаться двигаться дальше.              …Чонгук знает и второе самое главное правило — не заводить с пришедшими личных отношений, потому что это может негативно отразиться на каждом в отдельности. Их встречи — лишь здесь, а сообщения и звонки — только экстренные, по делу.       Но как он нарушил первое, так нарушит и второе. Он всё ещё доверяет своей интуиции, а она говорит ему, что происходящее на групповых встречах — Чимину не поможет. А ещё ему хочется понять, почему его старая травма так сильно реагирует на Чимина, хотя уже давно не причиняла ему неудобств.       Чонгук догоняет Чимина на улице, по пути к метро, и окликает его.       Чимин оборачивается не сразу — он всё ещё очень глубоко внутри себя и проблем, шанс исправить которые кажется ему теперь мизерным.              — Ты занят сейчас? — спрашивает Чонгук, слегка запыхавшись. — Хотел позвать тебя на прогулку или поужинать.              «Зачем?» — первое, что думает Чимин. Очевидных причин, зачем это нужно такому человеку, как Чонгук, у которого друзей наверняка пруд пруди, он не видит. Однако и коварных умыслов — тоже.              — Я не занят, — отвечает он, поправляя сумку на плече. — Тут неподалёку парк, можем выпить кофе там. Я знаю одно кафе с вкусным. И десерты там неплохие.              Для него происходящее — необычно. У него никогда не было много друзей: кто-то остался в Пусане и при редких встречах им уже не о чем было говорить, кто-то уехал в другие страны и от общения остались лишь переписки; а с теми друзьями и знакомыми, которых он успел завести на учёбе — связь оборвалась после отчисления. Так что новое знакомство — это неловко, волнующе и всё же приятно. Возможно, потому что Чонгук — приятный.       Чимину нравится слушать его и молчать. Нравится узнавать о том, как он переехал в Сеул, как поступил учиться, как познакомился с лучшим другом, с которым живёт, и как устроился на первую в своей жизни работу. Это звучит как нормальная жизнь, которой у Чимина никогда не было, но он не завидует, а слушает с тёплым чувством радости в груди. Чонгук выглядит как человек, который заслужил хорошее.              — Можно… немного личный вопрос? — нерешительно спрашивает Чимин, садясь на лавочку — от долгой ходьбы устают ноги, а им и так несладко пришлось в эту рабочую неделю.              — Задавай, — кивает Чонгук, садясь к Чимину в полоборота.              — Как ты попал в этот центр помощи? Как волонтёр? Или…              — Или, — отвечает Чонгук и отводит взгляд. — Я обычно не рассказываю свою историю на терапии, потому что чаще всего люди приходят с чем-то более серьёзным. Но пришёл я так же, как и ты — за помощью. Мне помогли, и я решил, что хочу помогать тоже. Психолог проекта сказала, что у меня хорошо получится и позволила мне работать даже с новенькими.              — Поэтому ты позвал меня сегодня? — догадывается Чимин.              — Нет, — Чонгук качает головой. — Признаться честно, мне этого вообще делать нельзя. У нас есть правила, но… Я почувствовал что-то особенное и не смог воспротивиться своему желанию узнать тебя ближе.              — Что ты почувствовал? — спрашивает Чимин нерешительно, но глядя на Чонгука с надеждой в глазах.              — Что наши истории до странного похожи, — честно отвечает Чонгук. — Ты говорил ровно то же, что говорил я на первых встречах. Да, такое говорят многие, но чаще всего они в это не верят. А я был убеждён и считал это истиной. Как и ты сейчас.              Чимин опускает взгляд на свои ладони, которыми обнимает тёплый стаканчик с кофе.              — А сейчас? Ты уже не считаешь так?              — Уже нет, — Чонгук задумчиво смотрит на горизонт. — Но переубеждали меня долго.              Чимин молчит. Он не знает, возможно ли переубедить его.              — Ты… Расскажешь? — спрашивает он тихо, не поднимая взгляд. — Почему ты тоже был уверен, что виноват?              Чонгук скользит взглядом по сгорбленной фигуре Чимина, безошибочно узнавая в ней себя.              — Потому что он так сказал, — его голос звучит спокойно, даже сухо. — Потому что если ты соглашаешься поехать с парнем в отель, то подписал «договор» и не имеешь права передумать. Если за твой коктейль заплатили, то ты должен. Если одеваешься откровенно, то ищешь одного — чтобы тебя сняли, как шлюху. Провоцируешь. Если танцуешь слишком развязно — провоцируешь. Если целуешь и трогаешь в ответ — провоцируешь. Если начинаешь пытаться оттолкнуть — играешь и провоцируешь на грубость, — Чонгук облизывает губы. Чимин не двигается. Кажется, даже не дышит, слушая. Чонгуку не больно вспоминать — больше нет. — В итоге он ограничился тем, что прижал меня к кровати и довольно позорно кончил в штаны, сказал «Вот как сильно ты меня возбуждаешь», а я воспользовался моментом и сбежал. Мне… повезло, — заключает Чонгук, не сводя глаз с Чимина.              Который смотрит на него стеклянным, нечитаемым взглядом и задаёт вопрос, который разносит душу в щепки:              — Но разве он был не прав?              Чонгук отвечал на этот вопрос десятки раз. Твёрдое и уверенное «Нет». Чимин же спрашивает так, что уверенность растворяется, позволяя старым чувствам заполнить его до краёв. Они душат, подкатывая к горлу словно солёной, заполняющей изнутри водой. Нет. Нет. Конечно же он был не прав! Чонгуку хочется закричать это — но он лишь смотрит на Чимина в ответ, не ощущая, как быстро начинает биться сердце, разнося в каждую клеточку тела липкое и мерзкое чувство вины.              — Нет, — выходит совсем не так уверенно, как должно. Совсем тихо. — Он не прав, — уже твёрже. Чонгук сжимает кулаки, заставляя взять себя в руки. — Никакое твоё поведение и никакие обстоятельства не дают права брать тебя силой и винить в том, что ты сам его спровоцировал. Нет — значит нет. Неважно, когда ты его сказал и что было до, — он смаргивает пелену перед глазами и запивает горечь во рту кофе. Наваждение после сказанного отступает, оставляя после себя лишь стойкое чувство расбережённой вновь раны.              Чимину кажется это заученными фразами. Фразами для снятия с себя ответственности. Чтобы перестать чувствовать себя плохо и избавиться от чувства вины, что душит его изо дня в день. Чонгуку хочется верить, хоть и сделать он этого не может. Но Чимин даёт себе шанс, крохотную надежду, что такое может случиться однажды, и кивает.              — Спасибо, что поделился. Возможно, однажды я смогу думать и говорить так же. Благодаря тебе, — и улыбается слабо, но искренне.              Такая реакция Чонгука удивляет — он не думал, что Чимин примет это хотя бы на долю процента, поэтому в ответ улыбается радостно, а затем осторожно спрашивает:              — Хочешь рассказать тоже?              Чимин прикусывает губу, задумываясь. Теребит картонный манжет на стакане пальцем, и качает головой.              — Не сейчас. Может, в другой раз. Это… непросто.              — Я понимаю. Это действительно так, — Чонгук поддаётся порыву и всё же сжимает чужую ладонь своей. — Я рад, что мы познакомились. Ты кажешься мне добрым и хорошим человеком, Чимин.              — Спасибо, — отвечает он негромко, глядя на чужую ладонь — не менее изящную от того, что больше. Ему не удаётся сказать, каким мягким и прекрасным человеком кажется ему Чонгук — слова просто не идут, хотя обычно он на них не скуп. Но то — с близкими, а Чонгук всё же для него пока что незнакомец.              — Я могу надеяться, что мы ещё встретимся? — спрашивает Чонгук, отпуская его руку.              — Определённо, — Чимин смотрит в глаза Чонгука, полные тепла, нежности и искреннего желания помочь. — Правда, у меня не так много свободного времени, но мы можем обменяться номерами и я напишу тебе, когда буду свободен.              — Отлично! — радостно восклицает Чонгук и смеётся из-за своей бурной реакции. — Буду ждать с нетерпением.              Домой Чимин возвращается с чувством, что что-то точно изменилось. В хорошую сторону или нет — он не знает. Но жизнь сдвинулась с мёртвой точки, и это кажется самым большим достижением за прошедший год. Странным образом он всё ещё слышит смех Чонгука, а закрывая глаза, видит его улыбку. Может быть, он не сможет довериться целой группе людей, прошедших через то же, что и он, но Чонгуку — вполне возможно.              Всю оставшуюся неделю Чонгук в перерывах от работы и коротких встреч с друзьями латает вскрывшуюся рану. Он бережно заботится о ней, как его учили когда-то и как он учит теперь сам: прислушивается к себе и делает как можно больше приятных вещей.       И совершенно оправдано за всем этим забывает о предложении пойти на свидание от Тэхёна. Его мысли заняты совершенно другим, в основном, собой и Чимином, с которым он переписывался все эти дни, а завтра планирует встретиться, что его очень радует — честно признаться, Чонгук боялся, что тот больше не объявится. Такое часто случается.       В пятницу он задерживается допоздна, чтобы довести свежий отчёт по аналитике до идеала — это его первый, сделанный полностью самостоятельно, и он хочет быть уверен, что в понедельник утром предоставит Кибому повод для гордости своим протеже, а не стыда. Закончив, он откидывается на стуле и закрывает лицо руками, расслабленно выдыхая.              — Наконец-то, — шепчет он в офисной тишине и вздрагивает, когда слышит звук открывающейся двери.              Конечно, дольше всех на работе в пятницу задерживается не он, а Тэхён.              — Я ухожу, значит — ты тоже, — говорит он безапелляционно и кивает на выход.              Его неделя была крайне тяжёлой — из-за подписания новых договоров на него свалилась куча работы, причём далеко не простой. Единственное время, когда он успевал подумать о Чонгуке — перед сном пару минут, пока не проваливался в сон. Ну и сейчас, пока они молча идут к лифту.              — Подвезу тебя, — и это не терпит возражений тоже.              Хотя Чонгук и не стал бы возражать, потому что ужасно устал и валится боком сначала к стеклу в лифте, а потом в кресло машины Тэхёна, занимая позу словно для сна.              — Спасибо, — подаёт он наконец голос, когда Тэхён тоже садится внутрь.              — Устал?              Чонгук в ответ лишь мычит, силой оставляя глаза открытыми.              — Не перерабатывай так сильно, иначе выгоришь, — Тэхён смотрит на него и проводит рукой по его мягким, слегка взъерошенным волосам.              От этого ласкового жеста у Чонгука сами собой закрываются глаза и расцветает улыбка на губах.              — Больше не буду, — обещает он, понимая, что так уставать от работы — действительно слишком для него.              Тэхён ненадолго задерживает на уставшем лице взгляд, отмечая залёгшие тени под глазами, которые не перекрывает даже лёгкий тон, который использует Чонгук. Он гладит его по щеке большим пальцем, расслабляясь от этого и чувствуя себя правильно. Именно так должен заканчиваться каждый его рабочий день.              — Ты не ответил.              — М? — Чонгук резко открывает глаза, пробуждаясь — он успел задремать за эти секунды от незамысловатых тепла и нежности. — Ты что-то спросил?              Тэхён тихо смеётся, кивая.              — Да, спросил, — и снова гладит Чонгука по щеке, вглядываясь в по-детски наивные глаза. Глубокие и чёрные с открытым взглядом, полным тепла. — Ещё в понедельник. Пойдёшь ли ты со мной на свидание завтра?              Чонгук приоткрывает рот, растягивая долгое «а». Он хотел тщательно всё обдумать и принять решение, но сейчас, без лишних мыслей, он чувствует, что лишь один ответ правильный:              — Да, конечно, — и тому подтверждение счастливая улыбка напротив. — Только я договорился завтра встретиться с другом. Если ты не против, может, заберёшь меня, когда мы закончим? Я скину адрес.              — Без проблем. Буду рад, если ты познакомишь меня со своим другом, — искренне говорит Тэхён. Ему интересно посмотреть на друзей Чонгука, которые не Сокджин. Для него это важно, если у них начнутся серьёзные отношения.              — Если он не будет против, — обещает Чонгук и грустно вздыхает, когда Тэхён убирает руку, чтобы положить её на руль.              По дороге он изо всех сил держится и не спит, лениво рассказывая, как прошла неделя, и слушая о том же Тэхёна. Чонгук понимает, что Тэхён наверняка устал сильнее, потому что то, о чём он говорит, кажется куда более сложным, но внешне он более бодрый, и Чонгук этому даже немного завидует.              — До завтра, — Тэхён наклоняется и оставляет на его губах лёгкий, мягкий поцелуй, который ощущается абсолютно правильно ими обоими.              Чонгук с удовольствием бы его продлил, но момент не располагает, да и сил нет, поэтому он снова благодарит Тэхёна и покидает машину. Если не возвращаться внутрь своего сознания и не думать, то происходящее — идеально.       А если немного, всё же, подумать — то такая беспечность доведёт лишь до одного: нового нескончаемого потока боли. Хорошо, что сегодня у него нет на это сил, и он засыпает с лёгкой счастливой улыбкой на лице.