Трициклический

      Времени успеть загнаться по поводу предстоящего свидания просто нет — Чонгук спит ровно до будильника, который поставил на два часа дня «на всякий случай», а затем ураганом носится по квартире, приводя себя в порядок и пытаясь выбрать подходящую для свидания одежду.       Сокджин скептически и с толикой зависти (его-то на свидание сегодня никто не позвал) наблюдает за этим, отпуская комментарии по требованию: нормальная ли рубашка, стоит ли уложить волосы волнами или выпрямить, как лёг тональник и не слишком ли блядушно накрашены глаза.       Успокаивается Чонгук лишь в момент, когда опускается за столик в кофейне напротив Чимина.              — Прости, пожалуйста, что опоздал, я очень поздно встал. Сумасшедшая была неделя, — тараторит он и, наконец, расслабленно выдыхает.              — Всего на пятнадцать минут, — отмахивается Чимин, сверяясь со временем, — ему-то его вполне хватило, чтобы загнаться, что Чонгук вообще не придёт.              — Я не успел позавтракать, поэтому тебе придётся пронаблюдать, как я смету половину меню, чтобы не выглядеть свиньёй на свидании вечером, — Чонгук смеётся, открывая меню. — Ты уже выбрал?              — Да, но я успел и позавтракать, и пообедать, — врёт Чимин. Ну или не врёт: рамён вполне сойдёт и за то, и за другое. — Так что просто выпью кофе.              — Ладно, — соглашается Чонгук. В его мозгу что-то противно щёлкает, заставляя включиться ту его часть, что работает лишь на групповых встречах. Эта часть безошибочно подмечает худобу и бледную кожу Чимина — Чонгук часто видел подобное: как люди вредят себе и перестают есть из-за насильственного опыта. У него самого было такое, но из отказа от еды быстро переросло в нервные переедания. К счастью, Сокджин вытянул его в спортзал, где сам занимался, и отдал в руки к грамотному тренеру, который оказался неплохим диетологом и даже немножко психологом.              — Так у тебя сегодня свидание? — спрашивает Чимин с улыбкой, после того, как у них принимают заказ.              Чонгук согласно мычит и берёт в руки салфетку, начиная её нервно комкать в руках. Глаза у Чимина такие мягкие и проницательные, что ему хочется открыться тут же. Вывалить все тревоги и страхи, что абсолютно неправильно. Он даже с Сокджином этим всем не делился. Но это ведь известный феномен — проще всего открываться малознакомым людям.              — И я его боюсь, — признаётся он всё же.              — Боишься? — брови Чимина взлетают вверх. — Он… плохой человек?              Лицо Чонгука становится отражением чиминова, выражая удивление и замешательство.              — Боже, нет! Я не это имел в виду, — Чонгук нервно смеётся. — Я боюсь свидания. Я не ходил на них особо и, если честно, не собирался, потому что боюсь вступать в серьёзные отношения из-за… — он замолкает, потому что официант приносит им кофе, а затем показывает на свой висок пальцем. — Тараканов. Ну или это не тараканы, а суровая правда. Я больше склоняюсь ко второму варианту.              Чимин отпивает кофе и заинтересованно смотрит на Чонгука, слегка подаваясь вперёд — он всегда старается быть к собеседнику ближе, когда пытается его понять.              — И что говорят тебе твои тараканы? — спрашивает он шёпотом, словно боится, что те самые тараканы их услышат.              — Что… — Чонгук порывисто вздыхает, кусая губу. — Во-первых, я никчёмный и гожусь только для секса, — Чимин протестующие надувается, но молчит, давая высказаться. — Во-вторых, что я погрязну в первых же серьёзных отношениях на всю жизнь, потому что очень сильно привыкаю к людям и не могу уйти, даже если мне очень плохо. А я… Не хочу так. Хочу быть счастливым.              — Насчёт второго я могу тебя понять, это действительно сложно, — Чимин кивает, разглядывая ухоженное лицо Чонгука не без восхищения и лёгкой зависти. — Но если это хороший человек и тебе с ним приятно, то если не попробуешь — можешь упустить те самые счастливые отношения на всю жизнь.              Чонгук вздыхает: конечно, Чимин прав, и ему нечем крыть, поэтому он берёт приборы, отвлекаясь на заказ, принесённый официантом. Выглядит аппетитно.              — Я боюсь боли, — всё же говорит он честно, прекратив созерцание и приступая к еде.              — Быть одному и упускать возможности тоже больно, — Чимин пожимает плечами. Уж он это точно знает. — А насчёт первого — с тобой, я уверен, не согласится ни один знакомый с тобой человек, — он хмыкает. — Сколько ты уже волонтёришь?              — Полгода, — с набитыми щеками отвечает Чонгук.              — Ты полгода уже помогаешь людям — а таким заниматься под силу далеко не всем. Я вижу, что ты светлый и добрый человек. Весёлый. Лёгкий. С тобой хочется проводить время и делиться тем, что на душе. Даже просто твоё время — уже ценный подарок для того, с кем ты свяжешь себя отношениями, поверь мне, — говорит Чимин серьёзно и облизывает губы. Его слегка подташнивает от запаха еды.              — Я не напрашивался на комплименты… — бурчит Чонгук, вытерев рот салфеткой.              — А я и не льстил тебе. Просто констатирую факты, — Чимин делает глоток кофе и отводит взгляд на дорогу за окном. Говорить людям хорошие вещи проще, чем себе. А видеть эти хорошие вещи в других — вообще не составляет труда.              — Я просто стану ему неинтересен через пару месяцев, и он бросит меня, — вздыхает Чонгук и грустно хрустит брускеттой.              — Или он поможет тебе понять, какой ты особенный и ценный, и вас будут связывать долгие счастливые отношения, — парирует Чимин. В нём просыпается твёрдость — он не позволит хорошему человеку думать о себе плохо и лишать себя возможностей, как он лишил себя когда-то.              Чонгук тяжело вздыхает. Чимин словно взывает к голосу давно и мирно спящего разума. А прислушиваться к нему — совсем нелегко.              — Я приму к сведению твои слова, — обещает он и приступает к десерту. — А какие у тебя планы на вечер?              — Тоже свидание, — Чимин тут же сникает, вновь становясь неуверенным.              — Что-то ты тоже не выглядишь счастливым, — хмыкает Чонгук, отправляя вилку с муссовым пирожным в рот.              — Потому что я не считаю происходящее между нами правильным, — Чимин грустно вертит кружку в руках.              — Но не хочешь упускать шанс? — пытается догадаться Чонгук.              — Нет, я… — Чимин вздыхает и жмурится, пытаясь собраться с мыслями. Ему нужно с кем-то поделиться, и если Чонгук был с ним откровенен — он с ним тоже может. — Это человек, с которым мы расстались после того, как… Ну, ты понял, — он начинает активно жестикулировать от нервов.              — Он тебя бросил? — шёпотом возмущается Чонгук. Ему этого парня моментально хочется покалечить за такой ублюдский поступок.              — Нет, нет, — Чимин машет руками. — Это я его бросил, — он спешит объясниться, когда глаза Чонгука всё больше округляются. — Он не знает о том, что случилось. Я сказал ему, что изменил и поэтому бросаю его. Мы год не виделись, а потом случайно встретились, и он… Всё ещё любит меня и хочет быть со мной, видимо, несмотря на мою измену. А я… Тоже его люблю, желаю ему только добра и поэтому считаю неправильным то, что происходит. Ему нужен другой… — заканчивает он совсем тихо. Рассказ словно лишает его сил.              — Но почему… ты не сказал ему правду? — шепчет Чонгук поражённо. На душе становится до боли тоскливо от услышанного.              — Я сказал ему правду, — Чимин передёргивает плечами. — Я позволил подобному случиться. Я ему изменил. Детали не имеют значения.              Чонгук шумно выдыхает. Теперь покалечить хочется Чимина.              — Знаешь, что мы советуем в первую очередь жертвам изнасилования, если у них есть любящий партнёр, в котором они уверены? — спрашивает Чонгук, становясь серьёзным.              — Что? — с надеждой спрашивает Чимин, поднимая на него взгляд.              — Рассказать им. Правду. Без своего оценочного суждения. Без взваливания на себя вины за случившееся. Твой человек, если он действительно твой и любит, сам в состоянии разобраться и понять, что случилось. Не решай за него, — Чонгук качает головой. Он старается быть мягким и не давить слишком сильно. — И даже если ты будешь с ним не согласен, это нормально. У каждого своё мнение, свой взгляд на вещи.              Чимин сжимает остывающую фарфоровую кружку в руках.       «Позволь мне решить за себя» — всплывают слова Юнги в его памяти.       «Не решай за него» — повторяет Чонгук следом, хотя сидит напротив и молчит.       И действительно, в какой момент он решил, что может сам решать, что для Юнги плохо, а что хорошо? Что ему стоит знать о нём, Чимине, человеке, которого он любит, а что — нет? Почему он возомнил о себе так много, хотя на деле ничего из себя не представляет? Чимин сокрушённо кивает, принимая поражение.              — Ты прав, — шепчет он и слабо благодарно улыбается. — Я… попробую. Наберусь смелости и попробую.              Чонгук накрывает его ладони своими, мягко сжимая, и ободряюще улыбается. Он видит, как что-то в этом человеке ломается. Видит, что его слова несут не только благоприятные изменения.              — У тебя обязательно получится. И ты можешь в любой момент обратиться ко мне по любому вопросу. Правда. Звони, когда угодно. Я… — Чонгук тихо смеётся. — Хочу быть твоим другом. И хочу тебе помочь. Считай это моим способом исцеления.              Чимин высвобождает одну руку и сам переплетает с Чонгуком пальцы, тепло улыбаясь.              — Я тоже хочу быть твоим другом, Чонгук, — говорит он серьёзно, а через секунду они вместе весело смеются, отпуская скопившееся от внутренних терзаний и этого разговора напряжение.              Тэхён подъезжает к указанному месту немного раньше и выходит из машины — ему всё ещё хочется познакомиться с другом Чонгука. Для него это большой показатель — круг общения человека, с которым он собирается сблизиться. Так или иначе, люди, с которыми ты дружишь, говорят о тебе многое. Но Тэхён не готов сталкиваться с ещё одним таким же другом Чонгука, как Сокджин, и надеется на кого-то менее экспрессивного.       В дверях кафе он замечает Чонгука и с улыбкой движется к нему, за этот короткий момент понимая, что человек, выходящий за Чонгуком, ему смутно знаком.       — Привет, — на автомате здоровается Тэхён, довольно быстро переводя взгляд с Чонгука на Чимина. Тот его, видимо, не ожидал увидеть ровно настолько же, насколько этой встречи не ожидал и Тэхён.              — Это Пак Чимин, мой друг, — Чонгук поглаживает названного по спине. — А это — Ким Тэхён, мой… — он замирает с приоткрытым ртом, пытаясь подобрать нужное слово.              — Наш статус ещё не определён, но я рассчитываю на скорое разрешение этого вопроса, — договаривает за Чонгука Тэхён и коротко улыбается Чимину. — Приятно познакомиться.              Понимая, что Чимин по какой-то причине не собирается дать знать Чонгуку, что они знакомы, Тэхён тоже этого не делает — догадывается, что что-то здесь не так. Чимин, которого он знал, открытый и честный, сразу же бы выдал их с потрохами.       И этот Чимин, что сейчас отвечает ему ответным вежливым «Взаимно», а затем «Мне пора бежать», сегодня пойдёт на свидание с Юнги. Этот Чимин скрывает такой простой факт их взаимного знакомства.       В душе поднимается тревога. Такой Чимин может быть угрозой для его лучшего друга, и Тэхён понимает: ему нужно выяснить, как Чонгук с ним связан и что он о нём знает до того, как вновь случится непоправимое.              — Вы давно знакомы? — спрашивает Тэхён, садясь в машину.              — Если честно, всего неделю, но он уже кажется мне родным человеком, — Чонгук обнимает пышный букет цветов и нюхает их, морща нос в удовольствии.              — Как интересно, — Тэхён старается выглядеть непринуждённо. — А как вы познакомились?              Повисает слишком долгая для такого вопроса тишина, и Тэхён смотрит на Чонгука, а в его душе появляется всё больше нехорошего предчувствия. Он видит, как Чонгук пожимает плечами, отвечая, наверняка, нечестно.              — Да просто в общей компании друзей, — Чонгук смотрит в ответ и невинно улыбается. — Поехали?              — Поехали, — Тэхён улыбается в ответ, понимая, что дальше продавливать нельзя. — Ты хорошо отдыхаешь на выходных?              Чонгук тихо смеётся и слегка толкает Тэхёна в плечо.              — Ты сейчас определишь статус наших отношений как цыплёнок Чонгук и его курица-наседка Тэхён. Но да, я хорошо отдыхаю, — отвечает он всё же. Ему приятно, что Тэхён беспокоится о таких вещах, хотя и сам наверняка устаёт не меньше.              — Мы заслужили хороший отдых, — кивает Тэхён утвердительно. — И ты действительно немного похож на цыплёнка, — смеётся он, тут же чувствуя ещё один толчок в плечо.              По пути до кинотеатра Чонгук приводит тысячу доводов, почему он совершенно не похож на цыплёнка. Тэхён соглашается с ними лишь у дверей кинотеатра, тем не менее заявляя, что в таком случае Чонгук похож на кролика, и Чонгук обязательно бы это оспорил, но он теряется из-за незнакомой обстановки: здание кинотеатра совсем небольшое и людей внутри почти нет. Он оглядывается в замешательстве и спешит за Тэхёном, который берёт его, зазевавшегося, за руку и тянет внутрь зала, что тоже оказывается безлюдным и гораздо меньше тех, в которых Чонгук был за всю жизнь, а перед экраном стоит лишь несколько диванчиков, на один из которых они и садятся.              — Сегодня мы тут одни, — объясняет Тэхён и наливает вино в бокалы. — Я выбрал на свой вкус, но старался учитывать и твой, — он кивает на тарелки фруктов, ягод, сыра, орехов и, конечно же, кексов.              — Это мои любимые! — восклицает Чонгук радостно и смеётся, обнимая Тэхёна за шею. — Спасибо, — он целует его в щёку, а затем сразу же берёт кекс, чтобы занять руки и спрятать взгляд — ему этот порыв моментально кажется ужасно неловким и стыдным. Для него никто такого не делал, и это ощущается как первый классный подарок в детстве. Или первая вечеринка на день рождения с друзьями и чуть-чуть алкоголем, который купили родители — «ведь вы уже взрослые, пейте хорошее».       То, что Тэхён помнит даже то, из какой пекарни он приносил к нему домой десерты, трогает до глубины души. Такая внимательность подкупает и заставляет страх близости смиренно сложить руки в бездействии.              — Я рад, что тебе нравится, — говорит Тэхён с нежной улыбкой.              В зале потухает свет и, о чудо, перед фильмом не крутят даже рекламу.              — Это мой любимый фильм ужасов. Довольно страшный. Если будет слишком — скажи, я попрошу выключить.              — С вином не страшно, — улыбается Чонгук и берёт бокал за ножку. Он бы добавил «С тобой — тем более», но на сегодня лимит стыдных ситуаций для него исчерпан.              Раньше Чонгук никогда не стыдился и не стеснялся, а сейчас, видимо, срабатывает этот дурацкий закон: когда тебе нравится человек, ты начинаешь вести себя неловко. Обдумываешь каждое действие и слово перед тем, как сделать или сказать — из-за этого поведение выходит неестественным, а непринуждённым флиртом уже и не пахнет. Но алкоголь должен помочь в этом — по крайней мере, Чонгук на это надеется, выпуская бокал из руки только чтобы Тэхён налил ещё. Правда, вскоре приходится совсем перестать есть и пить, потому что крайне увлекательный сюжет становится напряжённым и погружает в самый настоящий ужас, из-за которого Чонгук, давно разувшийся для удобства, залезает на диван с ногами и обнимает Тэхёна за руку, прижимаясь к нему вплотную.       Тэхён расслабленно гладит Чонгука по колену, вполовину утопая в своих мыслях — сюжет фильма он знает почти наизусть и особенно на нём не сосредотачивается. Последняя сцена, щедро награждающая Чонгука выбросом адреналина, стихает, в зале загорается мягкий нижний свет, и Тэхён с улыбкой смотрит на прижавшийся к нему комочек, поблёскивающий в темноте пьяным взглядом.              — Мы можем остаться здесь до полуночи, — собственный голос звучит тихо после громкого фильма.              Тэхён проводит пальцем по покрасневшей щеке Чонгука, пытаясь разглядеть в его глазах что-то кроме выпитого вина и отголосков страха.              А Чонгук, кажется, только этого касания и ждал — словно разрешения. Он рывком садится на колени Тэхёна и глубоко его целует, по ощущениям срываясь с цепи. Сказать, что он мечтал об этом последние недели, — ничего не сказать. Он вспоминал об их близости чаще, чем о необходимости поесть. Особенно давило отсутствие секса с другими мужчинами — получается, Чонгук хранит Тэхёну верность. Он этого обязательно бы испугался, если бы не одна очевидная и простая вещь — у него из-за работы нет сил ни на походы в клубы, ни на встречи с кем-то ради секса, который тоже, вообще-то, выматывает.       Возможно, это лишь самоуспокоение — раньше работа для всего этого преградой не являлась. Но об этом он не будет думать ни сейчас, ни потом.       Чонгук любит позу наездницы — это сейчас понимает Тэхён, сжимая его талию ладонями, пока Чонгук опускается на его член медленно, держась за его руки и запрокидывая голову с мягким, мелодичным стоном. А ещё Чонгук подготовился к их встрече во всех отношениях — Тэхёну это глупым образом льстит.       Тэхён скользит ладонями вверх, касается подушечками больших пальцев затвердевших от прохладного воздуха сосков, а затем очерчивает стройный силуэт вниз, накрывает ладонями ягодицы и сжимает их до ощутимой, но лёгкой боли, заставляя принять себя одним движением до встречи тел глухим шлепком — меж прелестных губ вылетает высокий удивлённый стон. Чонгук смотрит на Тэхёна с лёгким возмущением: взгляд плывёт от наглых, непроницаемых глаз до аккуратных губ, в которые снова хочется впиться поцелуем — Чонгук теряет эту мысль так же стремительно, как контроль над ситуацией, потому что Тэхён, держа его уверенно и сильно, начинает трахать его — очевидно даже не стараясь сдерживаться: толчки грубые, редкие и глубокие. Чонгук роняет голову себе на грудь, сжимая чужие руки до белых следов. Власть ускользает даже над собственным телом, которое так трепетно отзывается на грубость.       Тэхён накрывает напряжённые лопатки ладонью и притягивает вздрагивающего Чонгука к себе. Ему безумно нравится наслаждаться его лицом, выражающим лишь одно — удовольствие, но Тэхёну хочется дать не только это, поэтому он гладит его волосы с нежностью, целует в висок и шепчет абсолютно клишейное, но искреннее: «Я восхищаюсь тобой, Гукки».       Внутри Чонгука что-то с треском ломается, разлетаясь в щепки, болезненно впивающиеся во все годами выстраиваемые защитные барьеры, которые он лелеял на пару со стереотипами, к счастью, пока что стоящие надёжными опорами.       Во время секса Чонгук никогда не плакал. В тот раз, в кабинете Тэхёна, это было впервые: секс был действительно настолько хорош. Сейчас — не хуже, но слёзы в уголках глаз собираются совершенно по иной причине. Чонгук цепляется за чужие плечи, прячет лицо в изгибе шеи Тэхёна, чувствуя от этого безопасность и душевное тепло. Стонет сквозь сомкнутые губы вперемешку с жалобными всхлипами, ни на секунду не желая отстраниться.              — Не останавливайся, — шепчет Чонгук, и его тихий голос тоже ломается, выдавая, наверное, всё то, что его обладатель сейчас чувствует.               — И не подумаю, — отвечает ему Тэхён на ухо хрипло.              Ему кажется, что прямо сейчас он укрощает дикого, опасного зверя, который льнёт к нему так доверчиво, обнажая душу и собственную слабость.       Тэхён ещё после первого их поцелуя понял, что Чонгук — ведёт. Не отдаёт контроль, как дикая кошка, которая никогда не спит: лишь очень чутко дремлет, чтобы в момент внезапной опасности дать отпор.       Чонгук сейчас отпор дать не сможет. Не захочет. И это чувство власти опьяняет так сильно, что оргазм настигает внезапно и ярко, как никогда. Тэхён кусает Чонгука за плечо, заглушая низкий стон, и получает в ответ высокий вскрик, но не останавливается. Обхватывает влажный от смазки член Чонгука плотно и двигает в такт рваным, сильным толчкам, сходя с ума от ощущений и вида, что ему открывается: абсолютно потерянный в удовольствии Чонгук, на щеках которого блестят слёзы. Чонгук сжимает бёдра Тэхёна коленями, ногтями впивается в плечи и снова прячется, когда понимает, что близко. Стонет на ухо коротко, задушено, не в силах справиться со всем, что ему даёт Тэхён.       И обмякает разом, мелко и едва слышно дыша.              Тэхён смотрит в потолок, ощущая отголоски оргазма по всему телу лёгкими, горячими покалываниями. Ему интересно, как это ощущается для Чонгука, который совершенно не спешит слезть с его члена и лежит на его груди, не двигаясь. Лишь горячее дыхание в шею выдаёт то, что он ещё жив.              — Вообще-то, здесь таким нельзя заниматься, — очень кстати вспоминает Тэхён, немного приходя в себя.              Его шею щекочет звонким смехом, а следом он ловит на себе лукавый взгляд.              — Что сделано, то сделано, — комментирует Чонгук лаконично.              …На улице — холодный ночной дождь, однако Чонгуку совершенно не холодно — он смеётся и тянет Тэхёна под падающие с неба капли, обращая лицо к небу. Ему невозможно легко и хорошо сейчас, и он не хочет укрываться под зонтом, крышей или в машине. Хочется впитать телом каждую каплю, которую этой ночью дарит природа.       Он отпускает руку Тэхёна и раскидывает руки в сторону, кружась со звонким смехом на губах, который едва слышно из-за шума бьющихся о тротуар и крыши домов капель.       Тэхён смотрит на него с лёгкой улыбкой, по ощущениям промокая куда быстрее, чем счастливый Чонгук. Ему зябко, одежда начинает неприятно липнуть к телу, но он понимает, что готов стоять тут бесконечно, наблюдая за кружащимся в собственном счастливом танце Чонгуком.       Их, вымокших до нитки, не пускают в ресторан — дресс-код не предполагает таких дизайнерских изысков, зато в дешёвую кофейню с пластиковыми стульями — очень даже. Кофе на вкус не очень, но и на это Тэхёну совершенно всё равно — перед ним сидит Чонгук с измазанными взбитыми сливками губами, совершенно довольный своим наверняка ужасно сладким латте с кучей добавок — в таком и вкус дерьмового кофе и не почувствуешь.       Тэхёну нестерпимо хочется ощутить эту сладость и забыть о кисловатом привкусе собственного напитка, поэтому он, недолго думая, наклоняется через стол и целует сладкие губы, поглаживая ладонью чонгукову челюсть — всё ещё мокрую и холодную.       Чонгук медленно отстраняется после поцелуя, глядя в глаза Тэхёна счастливо и бесстрашно. Даже пустота в груди не ощущается сейчас, а недавно потревоженная рана вмиг успокаивается, затягиваясь, по ощущениям, навсегда.       Наверное, так работает любовь.              

*

             Чимин буквально сбегает. Сразу же, оказавшись за углом здания, он несётся ко входу ближайшей станции метро. Упав на свободное место в вагоне поезда, пытается перевести дух — сердце с непривычки загнанно стучит, пульс шумит в ушах и давит на виски, не давая собрать мысли в кучу.       Тэхён по какой-то причине подыграл ему, но означает ли это, что он не расскажет об их встрече Юнги? А если расскажет, знает ли он, как они с Чонгуком познакомились? И где? По идее, Чонгук не должен выдавать такую информацию третьим лицам, но если он обмолвился чем-то вроде «нужно встретиться с новеньким из клуба помощи изнасилованным», а потом Тэхён его увидел с Чимином, тогда…       Чимин обессиленно хнычет, закрывая лицо руками. Тогда это просто ужасно. После убедительных доводов Чонгука он действительно задумался над необходимостью рассказать Юнги правду — а теперь, кажется, может и не успеть: есть ли у него время всё взвесить, решиться, подготовиться? Тэхён, конечно, человек не плохой и не болтливый — Чимину он из всех друзей Юнги больше всех нравился. Однако вероятность, что он может теперь знать всю правду и поспешит рассказать её Юнги, всё равно есть — хоть и небольшая.       Чимин терзает себя этими мыслями, собираясь на свидание, и решает, что спросит у Чонгука о том, что известно Тэхёну, позже, если сегодня всё же не решится открыть Юнги правду.       Настроиться на это куда сложнее, когда в голове то и дело возникают картинки предстоящего свидания — точнее, места, где оно будет проходить. Чимин не знает, зачем вообще согласился пойти в ресторан, ведь это будет сущей пыткой. Он садится на кровать и смотрит в зеркало напротив: идеальный лёгкий макияж, любимый льняной костюм оверсайз цвета молочной кости — то, что нужно для выхода в свет. Но Чимин так от этого отвык. Он не хочет, чтобы другие смотрели на него, оценивали, шептались…       Собирая всю свою смелость в кулак, Чимин пишет Юнги, надеясь, что его комфорт для него важнее заранее спланированного вечера.              «Юнги-я 🥺 а может закажем доставку ко мне домой? Хочется побыть с тобой наедине в уютной домашней обстановке… 🥺🥺»              Юнги нежно улыбается. Он, признаться честно, сам не особо хотел в ресторан — после тяжёлой рабочей недели ему куда более приятна идея провести время с Чимином вдвоём, в тишине и уюте дома, поэтому он незамедлительно соглашается.       Квартира Чимина встречает тем самым душевным теплом, которое ты ощущаешь, возвращаясь, скажем, в родительский дом после первого семестра в университете. Или тем теплом, которое Юнги чувствовал всегда, возвращаясь домой к ним после рабочего дня — и неважно, лёгкий он был или тяжёлый, это тепло ощущалось всегда одинаково нужно и ценно. Разница была лишь в приобретаемом: в плохой день это вдыхало в него жизнь, а в хороший он просто этим наслаждался, в кои-то веке понимая, что такое жить.       Чимин встречает его тёплой, немного застенчивой улыбкой и крепкими объятиями за шею, благодаря которым Юнги понимает — его здесь ждали и видеть очень рады.              — Привет, — выдыхает Чимин ему на ухо облегчённо, словно боялся, что Юнги не приедет.              — Привет, маленький, — Юнги в ответ обнимает не менее крепко, но бережно — в нём столько любви, что своими объятиями он Чимина может буквально раздавить.              Чимин бросает на него недовольный взгляд из-под ресниц, щеками немного краснея. «Маленький» ему всё ещё не нравится, но в душе — Юнги уверен и знает — ему это прозвище откликается сильнее остальных.       Чимин знает, что в ресторане не смог бы собраться с мыслями. Но и дома это даётся сложно. Ни до приезда Юнги, ни сейчас, когда они ужинают, и Чимин слушает о том, как прошла его неделя, у него не получается согнать мысли в кучу. Хочется вывалить всё как есть, расплакаться, впасть в истерику и убежать, зарыться в кучу одеял и больше никогда никого не видеть — в то же время ему хочется сказать сухие факты и предстать, наконец, перед судьёй в лице Юнги, который теперь всё будет знать; а больше всего хочется не говорить ничего, ведь сейчас у них всё так хорошо складывается. Юнги выглядит счастливым и расслабленным, кажется, смог бы принять всё, как есть. Но теперь, после слов Чонгука, Чимину кажется, что он Юнги обманывает. Обманывать любимого — одна из самых страшных вещей для Чимина, поэтому:              — Меня изнасиловали.              Голос даже для него самого звучит на удивление холодно и ровно. Эти честные и простые слова прекращают рассказ Юнги, словно отрезая лезвием острого ножа. Этим же лезвием, кажется, он сейчас делит их отношения и жизни на «до» и «после». После этого осознания становится страшно. И тишина, повисшая в воздухе, заставляет подкатить к горлу комок густой паники. Неужели опять всё испортил?              — Когда? — спрашивает Юнги, медленно опуская приборы. В груди поселяется тревога, стягивающая, словно морозом, слабые мышцы. Он спрашивает, догадываясь. Лишь одного не понимает — как не догадался раньше, ведь Чимин никогда бы ему не изменил.              — За два дня до того, как я сказал тебе, что изменил, и разорвал наши отношения, — Чимин смотрит в тарелку, а голос его, до этого ровный и холодный, начинает дрожать. И вся эта дрожь идёт по телу, спуская панику из горла ниже.              Юнги сжимает челюсть. Конечно. Конечно, Чимин никогда бы так не поступил. И встаёт, чтобы подойти к нему, но следующее, что он слышит, заставляет замереть.              — Я сам в этом виноват.              Это последнее, на что Чимин находит в себе силы, потому что парализующий страх лишает его всяких сил.       Юнги встряхивает головой, сбрасывая короткое оцепенение, и подходит к Чимину, садится перед ним на колени, легко разворачивая его стул и сжимая холодные, подрагивающие пальцы в своих ладонях.              — Это неправда, — говорит он уверенно, прижимаясь к ним губами — по очереди к каждому. Юнги в своих словах уверен. Единственная вещь, которая не давала ему покоя, потому что совершенно не была похожа на его Чимина — теперь ясна, и он больше не позволит себе усомниться в нём.              — Правда, — выдавливает из себя шёпотом Чимин. — Ты ведь помнишь? — он поднимает влажные глаза на Юнги, который сидит сейчас в его ногах, целует его пальцы, а Чимин чувствует себя настолько грязным и недостойным, что до тошноты. — Я пошёл на день рождение к Рюджи, студенту по обмену из Токио… — Чимин замолкает, глубоко вдыхая. Слова даются ему с трудом.              Юнги смотрит на Чимина снизу вверх, поглаживая его ладони, чувствуя ту тяжесть, которую он носил в своём сердце весь этот год. И он готов принять её полностью. Забрать навсегда и носить сам, но знает — это невозможно. Это не ноша, которую ты перекладываешь с одних плеч на другие, это ноша, от которой ты должен избавиться или с ней подружиться — так же, как Юнги со своей — только лик у неё другой.              — И я ведь пошёл без тебя, — продолжает Чимин и облизывает пересохшие губы. — Я не должен был… Так вызывающе одеваться. Тем более напиваться и так откровенно танцевать. Я сам… Я всё сам… — шепчет он сбивчиво, глядя в глаза Юнги с отчаянием, надеясь, что хотя бы он поймёт и поверит. — Сам спровоцировал его. Я не должен был…              — Ты не виноват, — несдержанно обрывает Юнги, поднимаясь и сгребая Чимина в охапку нетерпеливо.              Не понял. Не поверил.              Это осознание разрывает Чимина изнутри громкими рыданиями. Он вцепляется в его футболку пальцами, крича от отчаяния и боли. Он так долго держал это всё в себе, что сейчас, кажется, не сможет справиться с последствиями сказанного вслух.       Юнги его любит и будет бесконечно оправдывать, а Чимин никогда с этим не смирится, потому что не заслужил. Не заслужил его любви, доброты — вообще Юнги не заслужил. Юнги, который укрывает их одеялом с головой, целует его щёки, глаза, губы, пальцы снова и снова, шепча слова любви и это треклятое «ты не виноват».       Чимин в ответ кричит, срывая голос, лишь одно слово, повторяя его бесконечно: «Виноват!». А Юнги не устаёт это отрицать, он готов делать это бесконечно, пока слова эти не въедятся Чимину на подкорку, не срастутся с его сознанием навсегда, лишая груза вины за то, из-за чего он страдает уже так долго.       И, может, у Юнги это получается — совсем немного, правда, лишь до одной крохотной шальной мысли где-то далеко в подсознании Чимина — а может правда не виноват? Не зря ведь люди вокруг него говорят об этом так уверенно, а Чимин, он, по правде сказать, ни в чём не уверен с того дня — лишь в своей вине, которую ему доказал один ничего не значащий человек, причинивший ему очень много физической и ментальной боли. А Юнги значит для него весь мир. Чонгук — пока что в довесок, но тоже, кажется, станет в его жизни значимым человеком. Поэтому шальная мысль плотно закрепляется в его сознании, когда Чимин, измученный собственной истерикой, проваливается в беспоконый сон, пока она вцепляется в ослабшее сознание зубами. Она обязательно выгрызет себе главное место, по пути уничтожив всё вредящее и неправдивое, искоренит эти мысли, что самобичеванием отражаются на моральном и физическом — ей нужно лишь немного времени. Как и Юнги, который обязательно будет рядом, поддерживать и укреплять, казалось бы, простое, но такое важное: Я не виноват.