«—*ੈ༺☆༻*ੈ—»
Ветер свистел в ушах, превращаясь в сплошной, монотонный гул, сквозь который прорывался лишь могучий ритм крыльев. Нетейам сидел на спине Последней Тени, чувствуя, как сила этого существа вибрирует под его кожей. Внизу, словно зеленая парча, расстилались кроны леса, прорезанные серебряными нитями рек. Он смотрел на это с высоты, которая когда-то принадлежала его отцу.
Пятнадцать лет назад Джейк Салли, Торук Макто, собрал и повел кланы в бой против Небесных Людей. Теперь история повторялась. Но теперь враг стал сильнее и опаснее. Нетейам летел не как герой, а как напоминание. Напоминание о том, что только объединение поможет им выжить в этой войне.
Слева от него, чуть ниже, в воздухе скользил на своем икране Тарсем. Воин с лицом, высеченным из камня, и глазами, хранящими холодную ярость пережитой войны. Он был живым символом сопротивления Оматикайя, и его присутствие говорило громче любых слов. Справа, по земле, не отставая, бежала Скай. Пепельная На’ви, сидела на спине рейтула, вглядываясь в горизонт. Она сильно выделялась среди лесных не только своей внешностью и ездовым животным. Одним своим присутствием она источала особую ауру, которую считывали даже обычные жители. Так же Эстер внушала благоговейный трепет всем животным, что встречались им на пути.
Они посетили три клана. Даже статус наездника Последней Тени не гарантировал поддержку абсолютно всех кланов. Где-то их встречали с почестями, внимая словам Нетейама. Где-то — с холодным равнодушием. «Небесные люди далеко», — говорили старейшины. — «У нас свои заботы». Нетейам чувствовал тяжесть слов отца, который когда-то сам убеждал, доказывал. Теперь эта ноша легла на его плечи.
На исходе седьмого дня, когда они разбили временный лагерь у подножия скал, ведущих к Всадникам Равнины, их успел нагнать посланник из родного племени на своём икране. Это был молодой гонец из числа охотников, его икран тяжело дышал, а на боку воина алела свежая рана.
— Торук Макто, — выдохнул гонец, спрыгивая на землю. Его звали Кани.
— Ты должен вернуться. Случилось непредвиденное.
Тарсем мгновенно насторожился, положив руку на лук. Эстер спрыгнула с рейтула, подходя ближе.
— Говори, — голос Нетейама был ровным, но внутри всё сжалось.
— Торговцы Ветром… Их караван атаковали небесные люди. Среди них были дети. Ваши брат и сестра. Ло’ак и Кири. И с ними был… человеческий мальчик. Паук. — Кани перевел дух.
— Джейк Салли был с ними, но в суматохе их разлучили. Дети пропали.
Эстер тихо выругалась на своем языке, смеси На’ви и английского.
— А Джейк? — спросил Тарсем.
— Он вернулся в клан. Раненый. Он рассказал всё, что видел. Но главное не это. — Кани посмотрел на Нетейама с ужасом и благоговением одновременно. — Маска мальчика разрядилась. Он умирал, но ему удалось выжил. И теперь он даже дышит нашим воздухом. Эйва изменила его мольбами вашей сестры — Кири.
Тишина повисла над лагерем, нарушаемая лишь стрекотом ночных насекомых. Невозможное, сотворенное Эйвой, всегда пугало и завораживало.
— Эйва даровала ему новую жизнь, — тихо произнесла Эстер, проводя рукой по чешуйкам Скай.
— Но радость была недолгой, — продолжил Кани, опуская голову.
— Пока они были потрясены чудом, небесные люди вернулись. Они пленили их всех. Кири, Ло’ака, Паука. Увезли на своих железных птицах в свой лагерь. Джейк… он не успел.
Нетейам закрыл глаза. Объединение кланов против общей угрозы было важно. Но сейчас угроза пришла к его семье. Она забрала его брата, сестру и того странного мальчика, который был частью их мира и не был им одновременно.
— Мы возвращаемся, — приказ Нетейама прозвучал как удар грома.
Тарсем лишь кивнул, его лицо стало еще мрачнее. Эстер уже запрыгнула на Скай. Сборы заняли всего пару часов.
Они летели всю ночь, подгоняемые страхом и надеждой. Большой Леоноптерикс нес Нетейама сквозь облака, один из спутников Пандоры серебрил ему путь. Скай, не зная устали, мчалась по земле, её шесть ног мелькали с невероятной скоростью, даже когда преодолевали водные участки на пути. Тарсем и Кани замыкали воздушный строй.
Когда они достигли Древа-Дома, Альфа-Центавра уже клонилась к закату. Их встретила напряженная тишина. Воины были насторожены, женщины шептались. Нетейам спрыгнул с Тени и сразу направился к отцу.
Джейк сидел у подножия Древа. Его тело было перебинтовано, в глазах застыла такая бездна вины и боли, что Нетейам на мгновение остановился. Он никогда не видел отца таким.
— Они взяли их, сын, — голос Джейка был хриплым.
— Я… я не смог их защитить. Я видел, как их затаскивали, но из-за ран даже на икрана залезть не мог.
Эстер подошла, положив руку на плечо Джейку. Жест, в котором были сожаление и поддержка.
— Тсс, Джейк, — тихо сказала она.
— Ты правильно поступил, что вернулся сюда. Теперь мы вместе сделаем всё, чтобы их вернуть. Хотя их, наверное, уже увезли в Город-Плацдарм. И вытащить их оттуда будет ой как непросто. К тому же, я уверена, они будут нас ждать, ведь иначе зачем бы он сохранили им жизни, если не для того, чтобы использовать как приманку?
Нетейам посмотрел на Тарсема. Оло’Эйктан стоял, скрестив руки на груди, и в его взгляде читался немой вопрос: «Что дальше, Торук Макто?».
Спутники вращались вокруг Пандоры, но для Нетейама время остановилось. Он думал о Кири, чья связь с миром была глубже океана. О Ло’аке, горячем и отважном. О Пауке, мальчике двух миров, которого сама Эйва решила спасти от смерти, чтобы подарить ему новую жизнь. Раньше правда он был человеком с душой На’ви, а теперь он стал гибридом и самым желанным призом для людей, который они получили. И это могло обернуться для самих жителей Пандоры необратимой трагедией.
Нетейам поднял голову, встречая взгляд отца, а затем повернулся к Тарсему и Эстер.
— Мы собираем воинов, — его голос обрёл ту самую стальную твёрдость, он посмотрел в сторону, где, по словам разведчиков, находился лагерь небесных людей.
— Сначала нужно разработать план. Когда Эстер проникла в их лагерь, она смогла похитить много важных данных, которые нам помогут. Мы вернём их. Любой ценой. А затем будет думать, что делать дальше.
Ветер Пандоры вновь запел в листве Древа Душ. Он пел о войне, которая ещё не закончилась, и о чуде, которое уже произошло. И о мальчике, который больше не был просто «маугли», а стал чем-то иным — живым доказательством того, что Эйва видит всех. Даже тех, кто пришёл с небес. О тех кто сложил головы ради мира. И тех, кому ещё предстоит сложить. Но даже в самых грустных песнях всегда различаются нотки надежды, напоминая всем детям Пандоры, что они в этом бою не одиноки.
«—***—»
𐌲᧐ρ᧐д-𐌿᧘ᥲцдᥲρʍ.
Иɜ᧐᧘яᴛ᧐ρ.
Воздух в маске был правильным. Пресным, сухим, но правильным — тем самым, к которому они привыкли с рождения. Эта «подачка» людей делала плен еще более изощренным. Их не пытали, не морили голодом. Их просто заперли в этой прозрачной клетке, ничего не объяснив и забрав Паука, едва вернувшегося из мертвых. Их обоих мучала неизвестность. О том, что здесь их ждёт. Где сейчас Паук? Что они с ним делают прямо сейчас? Вопросы роились как насекомые и сменяли друг друга, усиливая внутреннюю тревогу.
Ло’ак метался.
Он бил кулаком в пуленепробиваемое стекло — раз, другой, третий. Стекло даже не дрогнуло. Он налетал плечом, царапал гладкую поверхность ногтями, вжимал пальцы в едва заметный шов между панелями. Потом бросился к двери, вцепился в массивную ручку, дернул, рванул, ударил ногой по металлу. Замок даже не скрипнул.
За стеклом внешнего коридора двое охранников в форменных костюмах наблюдали за этим с ленивым любопытством. Один из них — тот, что постарше, с квадратной челюстью и шрамом над бровью, — переглянулся с напарником и нажал кнопку на дверной панели. Динамик внутри камеры ожил с легким треском.
— Ты лишь зря тратишь силы и воздух, малец, — голос охранника звучал равнодушно, почти скучающе. — Лучше возьми пример с сестрички и успокойся.
Кири сидела на своей койке, обхватив колени руками. Сквозь прозрачный пластик маски ее лицо казалось бледным, но глаза оставались ясными. Она смотрела на брата не с укором, а с той тихой, тяжелой тревогой, которая рождается только тогда, когда страх уже перешагнул через тебя.
— Ло’ак, — ее голос в маске звучал приглушенно, но твердо.
— Он прав. Как бы ни было неприятно это осознавать.
Ло’ак замер, упираясь лбом в стекло. Его грудь вздымалась от бега и злости, кислород внутри маски казался вдруг слишком горячим.
— Ты лишь себе навредишь, — продолжала Кири.
— И тогда наши шансы сбежать и найти Паука станут еще меньше.
При упоминании имени мальчика-гибрила Ло’ак дернулся. Он снова ударил кулаком по стеклу — уже не в надежде разбить, а просто потому что ярость требовала выхода. Удар вышел глухим, беспомощным.
Охранники за стеклом переглянулись. Тот, что помоложе, усмехнулся и что-то сказал напарнику. Динамик погас.
Ло’ак разжал пальцы, отступил на шаг, потом на второй. Опустился на свою койку — жестко, всем телом, так что тонкий матрас прогнулся под ним. Он уставился в пол, стиснув челюсти так сильно, что желваки заходили под синей кожей.
— Мы в заднице, — выдохнул он. В голосе звенела уже не ярость, а тоскливое, колючее бессилие.
Кири не ответила сразу. Она смотрела на брата, на охранников за стеклом, на голые белые стены, на маску, в которой ее дыхание отдавалось ровным, механическим шипением. А потом перевела взгляд на потолок — туда, где за толщей металла и бетона шумел лес, дышала Эйва, жила надежда.
— Он выжил, — сказала она тихо. — Паук умер у меня на руках, но Эйва вернула его. Значит, она нас еще не оставила.
Ло’ак поднял голову, посмотрел на сестру. В ее глазах не было отчаяния. Только спокойствие, граничащее с чем-то, чего он не мог назвать. Верой? Знанием?
— Ты правда веришь, что она нас услышит? — спросил он, и в его голосе вдруг проступила мальчишеская уязвимость, которую он пытался прятать за злостью.
Кири не улыбнулась, но что-то в ее лице смягчилось.
— Она всегда слышит, Ло’ак. Вопрос не в том, услышит ли она. Вопрос в том, увидим ли мы путь, когда он откроется.
Ло’ак отвернулся к стене, обхватив голову руками. В камере снова стало тихо, только шипели клапаны масок, размеренно впуская воздух, который был родным, но не давал свободы.
За стеклом охранник со шрамом потянулся к панели, собираясь выключить свет. Напарник остановил его жестом.
— Пусть посидят, — бросил он.
— Авось поумнеют.
Лампы остались гореть. Желтый свет заливал камеру, в которой двое детей леса ждали, надеясь на чудо, которое уже однажды случилось на их глазах.
«—***—»
Тᥱʍ ʙρᥱʍᥱнᥱʍ.
Белый свет. Холод металла. Запах стерильности, перебиваемый потом и страхом.
Лаборатория гудела ровным, бездушным гулом. Ученые в белых халатах сновали вокруг совсем юного парня, как насекомые вокруг падали. Они брали пробы крови — теперь уже не человеческой, не на’ви, а чем-то третьим, промежуточным, невозможным. Капельницы вливали в его вены растворы, от которых тело выгибалось дугой. Электроды липли к вискам, груди, позвоночнику, вычерчивая на мониторах хаотичные узоры электрической активности.
— Уникальный образец, — произнес старший исследователь, женщина с ледяными глазами и высоким хвостом седых волос, собранным в пучок.
— Его ДНК… это не просто мутация. Это рекомбинация. Человеческий геном, но с вкраплениями местной биологии. Митохондриальная структура полностью заменена.
Она говорила в диктофон, даже не глядя на пациента. Паук с самого начала не был для неё человеком. Образец. Носитель. Сосуд.
На голографическом экране разворачивалась трёхмерная модель его внутренних органов. Белые нити мицелия оплетали сердце, легкие, переплетались с нервными стволами, врастали в кору головного мозга. Грибница Эйвы, та самая, что связывает всё живое Пандоры, теперь жила в нём. Она дышала вместо его повреждённых лёгких, фильтровала воздух, насыщала кровь. Она делала его частью этого мира — окончательно, необратимо.
— Образец X, — продолжала исследователь, приближая сканер к затылку Паука.
— Фиксируется рост каудального придатка. Структура напоминает нервный отростк (кью) местных гуманоидов. Скорость регенерации… беспрецедентная.
На экране появилось изображение тонкого, полупрозрачного отростка, только начинающего пробиваться из-под кожи в основании черепа. Он рос с каждой минутой, словно побег, тянущийся к свету.
— Как? — спросил молодой ассистент, не в силах скрыть благоговения в голосе.
— Как это возможно? Он же был человеком. Чистым человеком.
— Мы не знаем, — отрезала исследователь. — И это бесит.
Дверь лаборатории с шипением открылась. Вошла генерал Ардмор — в безупречной форме, с планшетом в руке и с выражением почти исчерпанного терпения на лице.
— Докладывайте.
— Аппарат считывания мыслительных паттернов не дал результатов, — доложил один из техников.
— Объект блокирует доступ. Сознательно или бессознательно — мы не можем определить. За двое суток мы провели четырнадцать сессий. Каждый раз — пустота. Белый шум. Или… — он запнулся.
— Или что-то, что наши алгоритмы не способны интерпретировать.
— Что значит «не способны»? — тон Ардмор стал опасным.
— Это похоже на… помехи. Но помех быть не должно. Словно кто-то глушит сигнал.
Ардмор медленно обошла стол, на котором лежал Паук. Его глаза были закрыты, грудь поднималась едва заметно. Среди волос различался нервный отросток на затылке за, который ночь вырос еще на палец.
— Разбудите его, — приказала генерал.
Техник нажал кнопку. По телу Паука прошёл электрический разряд. Он дернулся, но глаза не открыл. Еще один разряд — сильнее. Тело выгнулось, из горла вырвался сдавленный хрип.
— Он в отключке, — сказал медик, сверившись с показаниями.
— Полное истощение. Центральная нервная система блокирует любую стимуляцию. Если продолжим — получим летальный исход.
Тишина. Ардмор смотрела на распростертое тело, на этот странный гибрид, который не должен был существовать, но существовал. И который упрямо молчал, даже когда его мозг пытали машинами.
— Убрать в изолятор, — произнесла она наконец.
— Дать ему восстановиться. Кормление через зонд, гидратация, восемь часов сна. Завтра в семь утра продолжим.
— Генерал, его организм может не выдержать очередного цикла…
— Я сказала: продолжим. — Она повернулась к двери, но на пороге остановилась.
— Мне нужно знать, как это произошло. Мне нужно знать, можно ли это воспроизвести. Если местная биосфера способна адаптировать человека за несколько минут… — она не договорила, но все поняли. Представление о солдатах, которым не нужны маски, о колонистах, которые станут частью Пандоры, не переставая быть людьми, — эта мысль стоила любых жертв. — До завтра.
Она вышла. Техники принялись отключать электроды, отсоединять капельницы. Двое военных вкатили мобильный изолятор — прозрачный цилиндр на колесах, внутри которого уже гудел генератор воздушной смеси.
Паука перенесли осторожно, почти бережно. Его тело, изможденное, покрытое следами от уколов и ожогов, безвольно обмякло в мягких фиксаторах. Когда его лицо на мгновение оказалось близко к одному из техников, молодой парень отвел взгляд.
— Что? — спросил напарник.
— Ничего, — ответил тот, но голос дрогнул. — Просто… у него же раньше не было этих полос. На коже. Как у них.
Они оба посмотрели на бледное лицо Паука. На скулах, на переносице проступали едва заметные, словно акварельные, синеватые линии. Не татуировки. Не краска.
Изолятор загерметизировали. Военные покатили его по длинному белому коридору, мимо охранников, мимо дверей с кодовыми замками, в самое сердце базы — туда, где даже стены, казалось, давили.
А Паук спал. И в этом сне — глубоком, черном, без сновидений — его организм продолжал меняться. Мицелий плел новые сети. Нервный отросток рос. Где-то далеко, за стенами базы, шумел лес. И ждал. Ждал момента, чтобы преподнести сюрприз незванным гостям, возомнившим себя хозяевами в чужом доме.
Продолжение следует…
