Жизнь монстров тоже непроста.

      Вылазки за пределы библиотеки, невзирая на все напрасные переживания Сика, действительно стоили того и пошли Фигуре на пользу. Он расцветал прямо на глазах, и это ощущалось даже по новой атмосфере, возникающей рядом с библиотекарем. Его стал больше интересовать внешний мир, он все чаще спрашивал о делах Амбуша или Раша, даже сам изъявлял желание куда-нибудь на этот раз пойти. Его нисколько не смущали ни незнакомая обстановка, ни возможная опасность, с которой он там мог столкнуться. Ну, правда, наверное, это себе уже сам Сик додумал: переживал за Фигуру он тщательно, усердно и очень много. Он бы ни за что в случае чего не позволил бы библиотекарю свалиться, споткнуться или пораниться, но в голове каждый раз, когда они вновь устраивали прогулку вне библиотеки, возникали сомнения и желание вернуться обратно. Однако философ ради Фигуры с ними боролся, хотя, стоит признать, постоянно был начеку. Не мог он пойти против этой счастливой улыбки и любопытства, что уж поделать…       В один момент Сику даже становилось очень и очень жаль библиотекаря. Это было тяжело объяснить, сколько о том не думай… У Фигуры всегда был свой маленький мир, куда помещался он, Сик и изредка Свет, когда та приходила за сказками, и он был ограничен лишь пускай и просторным, но тем не менее одним помещением. В долгосрочной перспективе, должно быть, это совсем тоскливо и скучно. Лично сам философ, если честно, не мог представить, чтобы он засиживался слишком долго в своем коридоре, — как минимум, потому, что его кто-нибудь да всегда посещал, а как максимум, у него был Фигура, — со временем подобное занятие бы быстро надоело. Конечно, предаваться размышлениям Сик тоже крайне любил еще и в одиночестве, однако в такие моменты он предпочитал ходить по отелю или попутно что-нибудь делать. А вот Фигура всего этого позволить не мог. Он постоянно был окружен книгами, которые читать не мог, а все остальные дела заключались лишь в уборке стеллажей или разговорах с Сиком. И почему-то философа это слишком опечаливало. Фигура был, можно сказать, заперт в своей библиотеке и другой обстановки попросту не знал; не чувствовал иного воздуха и интерьера. Так что Сик был крайне рад как-то повлиять на ситуацию в лучшую сторону.       Своим интересом к новым предметам, стенам и комнатам Фигура переплевывал, пожалуй, даже Свет. Библиотекарь раскрывался с совершенно другой стороны, о которой Сик никогда не знал и — он искренне раскаивается — вовсе помыслить не мог. Раньше философ полагал, что Фигура предпочитает слушать кого-то — зачастую как раз-таки самого Сика — и от этого уже набираться знаниями, — хотя, говоря откровенно, для Сика существа умнее Фигуры и не существовало, — а оказывается, те доводы были ложными. На самом деле, если библиотекарь имеет выбор, то ему все нравится проверять на собственном опыте; доказывать на практике. Фигура на самом деле был таким смелым, таким сильным… Если Сик в чем-то сомневался или боялся к чему-то подпускать библиотекаря, то именно он его убеждал и уговаривал. Складывалось ощущение, что это Фигура является поддержкой для философа, а не наоборот. И то было довольно странным: кто тут кому опорой еще быть должен? Сик в подобных ситуациях понимал, что влюбляется в библиотекаря все сильнее. Этой безграничной, всеобъемлющей и теплой любовью. Не такой, какая бывает у друзей, но вместе с тем и не такой, какая была у Амбуша с Рашем. У Сика с Фигурой, — хоть и хвастаться он совсем не хочет, — было что-то нечто большее, пока, правда, неясное даже для них самих. Но философу это все нравилось. И также нравилось думать об этом и хранить такие окрыляющие мысли в груди.       В ходе этих прогулок, в течение которых они старались обойти хотя бы несколько ранее незнакомых помещений, выяснилось, что любимым местом у Фигуры является внутренний двор. Или сад, как его сам называл библиотекарь вместе с Амбушем. Это было практически единственным местом, куда у Фигуры возникало желание возвращаться из раза в раз: все остальное, какими бы ни были его возгласы восхищенными, не производило на него такого огромного впечатления. В целом Сик понимал, почему так происходит, ведь сам разделял нечто похожее. Отель, пускай он большой и вместительный, по-прежнему является зданием, а в здании рано или поздно окружающие стены начинают давить. Так было, по крайней мере, у Сика. Иногда ему было жизненно необходимо выходить на улицу и глядеть вверх — туда, где было иногда звездное небо, а иногда и затянутое тучами, — чтобы раздумывать над тем, существует ли вообще для них, монстров, такое понятие, как «свобода». Может, они были и так свободны? Спорно, если учесть, что существуют люди вместе с их отдельным миром, куда вход жителям отела попросту закрыт, но а с другой стороны… Разве кто-то из них об этом жаловался? Разве их сковывают цепями или, например, удерживают? Нет, вне погонь они вполне себе могут передвигаться по всему двору, по всему зданию и заходить во все комнаты без ограничений. И разве это плохо? Разве это не показатель? Что же тогда является свободой? Вопрос слишком тяжелый и объемный, так что на него ответа Сик пока что не нашел. Да и не до того было: пока рядом был Фигура, все переставало иметь значение.       Вот сегодня они, например, тоже находились в саду. Они сидели на одной из скамеек. Ну как сидели… Если быть точнее, то сидел только философ, библиотекарь же лежал, можно сказать, на коленях второго: ему так было проще чувствовать опору под собой. А Сик, поглаживающий того по волосам, впрочем, был совершенно не против этого. Он, хоть о том библиотекарю никогда не станет известно, договаривался об этом дне заранее. Что это значит? А значит то, что Амбушу пришлось доходчиво объяснить или, уместнее сказать, попросить его сделать так, чтобы в ближайшие несколько часов во внутреннем дворе их никто не беспокоил. Сик был научен горьким опытом их с Фигурой первой прогулки и не хотел, чтобы что-то подобное повторилось вновь. Безусловно, он совершенно не имеет ничего против Амбуша и тогда он знатно развлек библиотекаря, однако же… В этот раз Сик хотел побыть вдвоем. Без лишних ушей и, если так угодно, глаз. В такие моменты единения возникала целая гамма чувств, появлялось свое некоторое волшебство, и философ желал этим наслаждаться. Если добавлялись другие монстры, то вся «магия» испарялась. Повезло, что Амбуш был очень понимающим — у него ведь наверняка должно было быть нечто похожее с Рашем, — так что он пообещал помочь и, кажется, у него действительно получилось. Сик в первую очередь переживал, что Фигуре будут мешать или что из-за прихода кого-то «не того», — в конце концов, он ведь не знает, на что способны Раш с Амбушем, — он сильно засмущается, так что бдительным оставаться никогда не мешало. Но признаком максимального доверия было то, что Фигура лег к нему на колени, а потому... Потому все было более чем в порядке.       — Знаешь, тут даже воздух другой, — подал голос Фигура, повернувшись в ту сторону, где предположительно должно было находиться лицо Сика, — мне это нравится.       — Ну, конечно, другой, — ласково ответил философ, мысленно восхищенно подмечая про себя, какие же у библиотекаря все-таки мягкие волосы. — Это ведь улица, в конце концов.       — Не совсем… — с долью сомнения возразил Фигура, покачав слегка головой. — Тут атмосфера другая… Совсем не такая, как в моей библиотеке или комнатах. Она тут особенная.       — Это вновь такие вещи, которые ты не сможешь мне объяснить? — по-доброму усмехнулся Сик, не переставая глядеть на библиотекаря. Его так интересовали разговоры, связанные с каким-то — как это назвал философ — с шестым чувством слепых. Конечно, ему трудно было их поддержать и осознать на собственном опыте, однако попыток погрузиться в них с головой и понять хотя бы в теории он не оставлял. То было удивительно занимательно — стараться увидеть мир таким, каким ты его по своей природе видеть не можешь. Это было частью жизни Фигуры, а следовательно, и частью Сика.       — Да, но… Попытаюсь описать, — кивнув, библиотекарь сделал паузу. К слову, еще одним преимуществом прогулок стало то, что Фигура стал более разговорчивым. Стал охотнее, если так можно выразиться, делиться впечатлениями и раскрывать их. Сик же лишь восхищался. — Тут, понимаешь, дышится легче. И дело совсем не в свежести воздуха. Просто… — он запнулся, подбирая слово. — Просто я не чувствую тут никакого напряжения. Даже если, как понимаю, этот сад и по площади меньше моей библиотеки: я ощущаю себя здесь свободнее, чем где-либо еще. Я не спорю, что это может быть из-за того, что мне это место чересчур полюбилось, но… Оно все равно другое, Сик. И я рад быть здесь вместе с тобой. Спасибо.       Философ от неожиданности замер. В груди разлилось что-то приятное, а по коже пошли мурашки. Вот сколько времени бы ни проходило, но любое доброе — доброе — еще мягко сказано — слово от Фигуры каждый раз все внутри будоражит. И ведь Сик искренне считал, что ничего такого не делал: более того, он делал слишком мало. За что благодарить? Где вообще начинается и заканчивается границы благодарности? Они ведь у всех разные… Сику, например, просто нравилось радовать Фигуру и наблюдать за его реакциями, и он не думал, что за это стоит говорить «спасибо». Это ведь самая обычная, практически бытовая вещь! Разве не так?       — Что-то не так? — через время спросил библиотекарь, так и не получивший ответа. Он немного нахмурил брови и принялся выпрямляться.       — Нет, лежи, лежи… — опомнился Сик, в очередной раз ушедший в свои мысли, и начал придерживать Фигуру за плечи, чтобы тот оставался на месте. — Извини, я просто задумался. Я тоже рад быть здесь с тобой. И вообще мне кажется, что это я должен тебя благодарить.       — Не волнуйся, у меня и так затекла шея. Нужно встать, — проговорил библиотекарь. Через секунду он ощутил прикосновение к своему телу, и совсем скоро Фигура уже сидел прямо благодаря помощи Сика. Однако философ придерживал одной рукой второго, чтобы тот в случае чего всегда мог куда-то облокотиться. — Спасибо еще раз. И за какие такие заслуги ты меня должен благодарить? — теперь брови Фигуры поднялись шутливо и хитро.       — За все, — моментально выпалил Сик и тут же запнулся. Несмотря на всю любовь к абстракции, философ считал, что в таких ситуациях как раз-таки важна конкретика. Как можно говорить «спасибо» за «все»? «Все» это и плохое, и хорошее, но тогда зачем за что-то неприятное благодарить? А если это только хорошее, то тогда, выходит, уже и не «все». Необходимо уточнять. — За то, что ты такой, какой ты есть. Благодаря тебе я столько всего узнал и понял… И самое главное, я знаю, что это взаимно. Потому я и благодарен. И это только начало списка.       Фигура улыбнулся так ярко, и Сику показалось, что его щеки сейчас настолько запылают, что он попросту сгорит. Философ не знал наверняка, заключалось ли дело в нестандартной обстановке или в настроении, но сегодня он был явно смелее обычного. Конечно, сказанное он и так долго вынашивал в голове, однако чтобы это так быстро, так смело и так решительно сказать… Нужно было еще постараться. Хотя так даже и лучше. Сик чувствовал, как скованность с каждым днем уходит все больше и быстрее: в конце концов, на самом деле с Фигурой нечего было стесняться. Никогда. И философу было об этом известно еще с самого первого дня их встречи.       — Я бы поспорил с твоими словами, но не буду. Мне очень приятно, дорогой, и я все разделяю вместе с тобой, — после этого Фигурой склонился в бок и положил свою голову на плечо Сика. Философ замер, ощущая быстро бьющееся сердце в груди. Хоть бы библиотекарь ничего не ощутил, хоть бы Сик его не спугнул… В животе у Сика все трепетало от такого, казалось бы, небольшого жеста, и на миг весь мир сошелся только лишь на одном размеренном дыхании Фигуры и его легком давлении на плечо. Незабываемо. — Я знаю, что ты хочешь что-то спросить. Спрашивай, не бойся.       Тут философ прирос к скамейке во второй раз от неожиданности. И вправду… Библиотекарь все понял еще до того, как то осознал сам Сик. А вопрос в самом деле крутился в голове вот уже несколько часов, но монстр все никак не решался его задать: боялся обидеть. Раньше, когда он рассуждал о самых разных вещах, его такое никогда бы не забеспокоило, но теперь… Вся загвоздка была в том, что это напрямую касалось Фигуры. И ему не хотелось бы как-то выставить его «не таким» или «неправильным». Да уж… Любовь — чувство, безусловно, окрыляющее, к этому Сик уже давно пришел, однако же вместе с тем оно и ограничивающее. Иначе бы сомнения не мешали и некоторым действиям не препятствовали.       Философ кивнул так, словно Фигура мог это увидеть, и, прокашлявшись, поинтересовался: — Ты бы хотел видеть, если бы у тебя был выбор? — удивительно, но раньше такая мысль именно в этой формулировке в голову к философу не приходила, и, соответственно, раньше ее озвучивать не удавалось.       Библиотекарь мягко рассмеялся, видимо, тем самым показывая, что Сик напрягался и переживал зря — его нисколько не оскорбил вопрос. — Мой дорогой Сик, — начал он, коснувшись щеки второго, — как я могу судить об этом, если не знаю, каково это — «видеть»? Я не знаю другой жизни, и сравнивать мне совершенно не с чем, — совсем мягко и бережно ответил Фигура, не прекращая улыбаться. Может быть, в иной ситуации философ нарек бы свой вопрос глупым, но не сейчас, когда библиотекарь всем своим демонстрировал, что никаких проблем нет. — Но, думаю, я бы выбрал зрение. Как минимум, чтобы увидеть тебя, наконец. И остальных. Ну и хотелось бы все-таки узнать, как выглядит место, в котором я живу… Но это не принципиально. Мне кажется, я и так получаю достаточно информации и от тебя, и от своих других органов чувств: зрение мне попросту не нужно.       — Хорошо. Я тебя понял, — сказал Сик, задумчиво обняв Фигуру за дальний от себя бок. Философ спорить и вступать в дискуссию по этому поводу совсем не собирался: не ему судить о подобном, ведь со зрением у него все нормально. Хотя правда в словах библиотекаря была, и Сик с ней был абсолютно согласен. В конце концов, мнение философа по-прежнему оставалось тем же: Фигура видел гораздо больше, чем остальные. И для того зрение ему действительно было совсем не нужно.       И таким образом Сик сам незаметно для себя вновь погрузился в свои мысли. Слишком глубоко и далеко, чтобы заметить сразу, что библиотекарь по каким-то причинам уснул прямо у него на плече буквально за несколько минут. Он почувствовал это только тогда, когда давление в ту область тела стало сильнее, да и резкое молчание Фигуры тоже о чем-то да сообщало. Так что философ крайне удивился, когда увидел всю эту картину и услышал мирное посапывание библиотекаря. Кажется, милее звука ему еще слышать не удавалось.       Дыхание на мгновение сбилось. Сик начал самую малость волноваться: а удобно ли Фигуре, а не разбудит ли он его, а не от скуки ли библиотекарь уснул?.. Нет, последнее вряд ли… Будить никого в планах у философа не было, так что, постаравшись утихомирить и свое дыхание, и сердцебиение, дабы не помешать чуткому монстру, он откинулся на спинку скамейки, дабы им вдвоем было удобно. Фигура от небольшого передвижения не проснулся, и Сик облегченно вздохнул.       Философ несколько минут посидел в умиротворяющей тишине, нарушаемой лишь сопением (самый громкий звук на тот момент) библиотекаря. Что бы это ни значило для самого Фигуры, для Сика этот момент стал еще одним признаком их крепкого сближения. Сон на плече, по мнению философа, был гораздо волшебнее чтения книг вслух, обсуждения глубоких тем или просто совместной уборки. Это было нечто новое, неизведанное и до боли драгоценное…       Сик оставил на макушке Фигуры невесомый поцелуй и, не прекращая обнимать, — а вместе с тем немного смущаться, — он поднял свой взгляд на звездное небо, подставил лицо порыву ветра и опять задумался:       Может быть, это и есть свобода — быть с тем, кого так неимоверно любишь?..