Сестра Петрова

Сонно ковыряя уже холодную манную кашу в тарелке, Лиза наблюдала за братом. Ложка в её руке двигалась механически — подцепить, поднести ко рту, положить обратно. Каша давно остыла, превратившись в неаппетитный студенистый комок, но аппетита не было. Всё внимание девушки было приковано к Антону, который носился по дому, как угорелый. Он появлялся то в прихожей, то снова в коридоре, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, нервно хватаясь то за одну вещь, то за другую. Лиза проследила за ним взглядом, когда он в третий раз пробежал мимо кухни, скинув на пол перчатку, которую тут же поднял, чертыхнувшись. Откинув ложку — та звонко стукнулась о край тарелки и звякнула, упав на стол, — девушка сложила руки на груди и строго посмотрела на брата. Тот как раз остановился в дверях, пытаясь одной рукой застегнуть куртку, а другой нашарить что-то в кармане. — Ты чего такой нервный? — спросила она, выгнув бровь, и голос её прозвучал требовательнее, чем она ожидала. — Что-то случилось? Антон замер на секунду, его руки наконец справились с застёжкой. Он бросил быстрый взгляд на сестру, и в этом взгляде мелькнуло что-то виноватое, почти детское. — Я просто немного опаздываю кое-куда, — ответил он, замявшись, и тут же отвернулся, накидывая капюшон. — Не беспокойся. — Ладно, — Лиза вздохнула, отодвигая от себя тарелку. Она поднялась из-за стола, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения. — Тогда без тебя прогуляюсь. Она направилась к лестнице, ведущей наверх, чтобы переодеться. Пальцы уже легли на перила, нога коснулась первой ступеньки, когда её остановила вдруг пришедшая мысль. Она обернулась, придерживаясь за деревянные перила. — А кстати, когда придёт Оля? — спросила она, глядя на брата, который уже стоял у входной двери, переминаясь с ноги на ногу. — Она попросила меня её встретить сегодня часа в три, — бросил Антон через плечо, дёргая ручку. — Так что мне нужно поторопиться. Дверь распахнулась, впуская холодный воздух, и он шагнул за порог, даже не обернувшись. Лиза успела заметить только его спину — стремительную, сутулую, как будто он убегал от чего-то, что преследовало его по пятам. А потом дверь захлопнулась, и в доме снова стало тихо. Только часы на стене продолжали свой размеренный ход, отсчитывая минуты.

***

Прохладный воздух приятно остужал разгорячённое домашним теплом лицо, заставляя кожу покрываться лёгкими мурашками. Лиза шла по просёлочной дороге, лениво перебирая ногами, не торопясь, наслаждаясь тишиной зимнего утра. Снег под её сапогами скрипел мерно, размеренно, и этот звук казался единственным, нарушающим безмолвие заснеженных полей. Вдалеке, среди белых равнин, показались горящие окна жилых домов — тёплые жёлтые квадраты, обещающие уют и покой. К ним вел небольшой мостик, перекинутый через замёрзший ручей, чёрные кусты которого торчали из снега, как растопыренные пальцы. Девушка уже почти вышла к мосту, когда что-то заставило её остановиться и прислушаться. Справа, из глубины леса, доносились приглушённые расстоянием крики. Слова были едва разборчивы, но матерная ругань пробивалась сквозь шум ветра вполне отчётливо. Лиза замерла, прислушиваясь. Внутри шевельнулось что-то тревожное, но любопытство пересилило. Она повернулась и шагнула на протоптанную тропинку, уходящую в чащу. С каждым её шагом крики становились громче, чётче. Под ногами хрустел снег, ветки цеплялись за одежду, но девушка не замечала ничего — только этот нарастающий звук, от которого кровь начинала стучать в висках. Она не знала, что ищет, не знала, зачем идёт туда, куда, возможно, не стоило соваться. Но ноги несли её вперёд, ведомые каким-то внутренним, необъяснимым импульсом. Лес расступился внезапно, и Лиза застыла на месте, не в силах сделать ещё шаг. Сначала её взгляд упал на парня. Вернее, на то, что ещё недавно было человеческим лицом — теперь же оно напоминало сплошной кусок мяса: с гематомами, залитое кровью, с опухшими провалами там, где были глаза. Над ним нависал другой пацан, весь забрызганный алой жидкостью, и его кулак снова и снова опускался на изуродованную жертву, с хлюпаньем входя в то что раньше было лицом. Чуть поодаль стоял третий — внешностью бурят, с широкими скулами и раскосыми глазами. Он сосредоточенно потрошил чьи-то вещи, выворачивая карманы, бросая на снег то, что не представляло ценности. А держал бедного мальчика, не давая ему упасть, никто иной как её брат. Лиза стояла с приоткрытым ртом, не в силах пошевелиться. Холод пробирал до костей, но она не чувствовала его. Она смотрела на эту страшную картину, пытаясь осознать, пытаясь связать того Антона, который за завтраком нервно бормотал что-то себе под нос, с этим — тем, чьи руки удерживают избиваемого человека. Её взгляд метался от одного участника к другому, пока не встретился с глазами брата. Он тоже увидел её. В его взгляде мелькнуло узнавание, а потом — что-то похожее на ужас. Он замер на долю секунды, и Лиза заметила, как он кивнул кому-то — туда, где она не успела разглядеть фигуру, — а потом виновато опустил голову, не в силах смотреть на сестру. В ту же секунду чья-то рука схватила её за локоть. Лиза дёрнулась, но пальцы сжались крепко, и её поволокли обратно, к тропинке, откуда она пришла. Парень с ярко-рыжими волосами, которые бросались в глаза даже в сумерках леса, что-то бормотал себе под нос, матерясь сквозь зубы, и тащил её прочь от этого места, не оглядываясь. Они вышли на дорогу, и только тогда он остановился. Развернул девушку к себе лицом и уставился на неё с таким видом, будто она перебила всю его семью. — Ты кто такая? — спросил он, и голос его звучал грубо, без всякой вежливости. — Я впервые вижу тебя здесь. Лиза смотрела на него, и шок медленно отпускал, уступая место чему-то другому — горячему, пульсирующему где-то в груди. — Что… что там делает Антон?! — вырвалось у неё, и голос прозвучал тонко, почти пискляво, но она не могла сдержать этого вопроса. — Тебе вообще какое дело? — рыжий даже не удостоил её взглядом. — Иди куда шла! Он толкнул её в сторону мостика, и она едва не поскользнулась на утоптанном снегу. А потом, когда она уже сделала несколько шагов, он крикнул ей в спину: — И только попробуй кому-нибудь разболтать! Лиза шла быстро, почти бежала, сама не замечая, как сжимаются кулаки, как ногти впиваются в ладони. Она пнула подвернувшийся под ногу камень — тот отлетел в сторону и стукнулся о забор чьего-то дома, гулко звякнув в тишине. Весь испуг, сковавший её в лесу, куда-то улетучился, осталась только злость. Горячая, колючая, обжигающая изнутри. Обида на брата, который смотрел на неё этими виноватыми глазами и ничего не сделал. Не остановил тех, кто бил человека. Не бросился за ней, не объяснил. Просто стоял и молчал. Девушка плюхнулась на первую попавшуюся скамейку, с размаху сев на холодные деревянные доски, и закрыла лицо руками. Она сидела так, чувствуя, как внутри всё кипит, как мысли мечутся, не находя выхода. И вдруг — детский смех. Громкий, заливистый, беззаботный. Лиза подняла голову. На детской площадке, за низеньким заборчиком, веселились две девочки. Они кружились на карусели, что-то выкрикивали, смеялись, и в этом звуке было столько жизни, столько простого человеческого счастья, что на секунду всё остальное перестало существовать. Она узнала одну из них сразу — по фотографиям, которые дядя с тётей показывали ей каждый год, по светлым волосам, знакомым чертам. Оля. Её младшая сестра. Лиза почувствовала, как злость отпускает, как на смену ей приходит что-то тёплое, мягкое, давно забытое. Она улыбнулась — впервые за этот день — и, поднявшись со скамейки, подошла к площадке. Оля заметила её не сразу — слишком увлеклась игрой. А когда заметила, замерла на месте, вглядываясь в лицо незнакомой девушки, которая смотрела на неё с такой странной, почти болезненной нежностью. — Лиза? — голос девочки прозвучал неуверенно, в нём смешались и надежда, и страх ошибиться. Лиза кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда Оля бросилась к ней. Крепко обняла, уткнувшись лицом в живот, и закричала на весь посёлок: — Ты приехала! Лиза прижала сестру к себе, гладя её по светлой макушке, и поцеловала в заиндевевшие волосы. И сейчас, в эту минуту, здесь было только тепло маленьких детских рук, обхвативших её, и тихая радость от того, что она наконец-то дома.

***

Дверь распахнулась с такой силой, что Лиза вздрогнула — казалось, Антон не вошёл, а влетел в комнату, будто за ним гнались. Парень захлопнул створку за спиной, прислонившись к ней лбом на секунду, и тяжело выдохнул. Весь его вид говорил о том, что он готовился к долгому разговору, но никак не ожидал, что начнётся он так скоро. Медленно, с какой-то нарочитой неспешностью, Лиза села на кровати, скрестила руки на груди и уставилась на брата. В её взгляде не было гнева — только холодное, выжидательное спокойствие, от которого у Антона внутри всё сжалось. Она не кричала, не ругалась — она просто ждала. И это ожидание было хуже любых слов. — Эм… понимаешь… это… это… — начал парень, лихорадочно подбирая слова, но мысли разбегались, не желая складываться в внятное объяснение. — Это и есть твои друзья? — голос сестры прозвучал ровно, без единой дрожи. Она не перебила его грубо, но вопрос повис в воздухе, не оставляя пространства для уклончивых ответов. Антон опустил голову, чувствуя, как горло сдавливает невидимая рука. Он молча кивнул и, чтобы не стоять перед ней как провинившийся школьник, медленно опустился на стул у окна. Дерево жалобно скрипнуло под его весом, но он даже не заметил этого — все его чувства были прикованы к сестре, которая смотрела на него с той пугающей, взрослой серьёзностью, которой в ней раньше не было. — И давно ваша банда избивает людей? — Лиза подалась вперёд, и в её голосе наконец прорвалась едва заметная нотка горечи. — Мы не трогаем людей просто так, — Антон отвернулся к окну, чтобы не видеть её глаз. — Этот парень крупно провинился. — И в чём же? — вопрос прозвучал мягко, но настойчиво. — Долгая история, — парень закатил глаза, надеясь, что сестра оставит эту тему. Но надежда оказалась тщетной. — Родители в курсе, что ты водишься с такими людьми? — Лиза сменила направление атаки, и голос её стал тише, словно она боялась услышать ответ. — Частично, — выдохнул Антон. — А Оля? — сестра даже не дала ему перевести дух. — Тоже самое. Лиза закрыла лицо руками. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов да редкими хлопками снега, бьющегося в стекло. Когда она снова подняла голову, в глазах её было что-то новое — не осуждение, не гнев, а какое-то тяжёлое, выматывающее понимание. — Как так получилось, что вы познакомились? — спросила она, и голос её прозвучал устало, почти безжизненно. — Это… — Мы никуда не торопимся, — перебила Лиза, и в её тоне зазвучала железная нотка, не терпящая возражений. Антон вздохнул, понимая, что отступать некуда. Он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок, и начал рассказывать. Слова лились тяжело, с паузами, с неловкими запинками — он то и дело поглядывал на сестру, проверяя её реакцию. А она слушала внимательно, не перебивая, но иногда задавала вопросы, короткие, точные, как уколы: — Так того парня зовут Рома? — Откуда у тебя появилась маска? — С собакой сейчас всё хорошо? — А почему именно «Бяша»? — А кто тот рыжий? Андрей? Когда рассказ подошёл к концу, Лиза долго сидела молча, глядя в стену. Взгляд её был пустым, отсутствующим — она словно переваривала услышанное, раскладывая по полочкам, пытаясь найти в этой истории хоть что-то, что могло бы её успокоить. Антон не решался нарушить тишину, только смотрел на сестру и ждал приговора. — Семён — гандон! — наконец выдала девушка, и в её голосе прозвучала такая уверенность, такая непоколебимая убеждённость, что брат не выдержал и усмехнулся. — На самом деле ребята не такие уж и плохие, — тихо сказал он, потирая уставшие глаза. — Ладно, — Лиза вздохнула и откинулась на подушки, уставившись в потолок. — Раз ты так говоришь… то думаю, они и правда не такие уж и ужасные. Антон перевёл дыхание, чувствуя, как с плеч спадает тяжёлый груз. Но сестра не дала ему расслабиться — она вдруг резко поднялась, бросила взгляд на часы и округлила глаза. — Уже двенадцать часов, — сказала она, и в её голосе послышалась усталость, накопившаяся за этот длинный, полный открытий день. — Я пошла спать. Она поднялась с кровати, и Антон машинально встал следом, пропуская её к двери. Лиза уже взялась за ручку, когда замерла на секунду. — Спокойной ночи, — бросила она через плечо и выскользнула в коридор, оставив брата одного в полумраке комнаты. Антон стоял посредине, слушая, как стихают её шаги, как скрипнула дверь её спальни, а потом в доме снова воцарилась тишина. Он опустился на кровать, провёл рукой по лицу и долго сидел так, глядя в одну точку, не в силах заставить себя пошевелиться. Разговор с сестрой закончился, но тяжёлый осадок, который он оставил, ещё долго не даст ему уснуть этой ночью.

***

Сон ушёл резко, как вода из опрокинутой чаши. Лиза открыла глаза посреди ночи и несколько секунд просто лежала, уставившись в потолок, где смутно белели пятна лунного света, пробивающиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Мысли ворочались тяжело, нехотя, будто выбираясь из глубокого омута. Прошла неделя. Целая неделя с того дня, как она впервые увидела Олю на детской площадке — и с того дня, как случайно наткнулась в лесу на то, что лучше было бы не видеть никогда. Но сейчас она думала не об этом. Не о брате, чьи глаза опускались каждый раз, когда их взгляды встречались. Не о той сцене, которую она так и не смогла выбросить из памяти. Сейчас она думала о сестре. Всю эту неделю они были неразлучны. Гуляли на опушке возле леса, где Оля показывала ей свои любимые места: старый пень, похожий на сказочный трон, замёрзший ручей, в котором летом, наверное, водились головастики, и полянку, где, по словам девочки, иногда появлялись настоящие лисы. Играли в прятки дома — Оля умудрялась забираться в такие немыслимые места, что Лиза невольно восхищалась её изобретательностью. Смотрели мультики, те самые, что Лиза помнила из своего детства, и ели хлеб, обильно намазанный сгущёнкой — простое, почти забытое удовольствие, от которого почему-то щемило сердце. Антон всё это время был где-то рядом, но одновременно далеко. Он постоянно куда-то уходил — то в лес, то к друзьям, то просто исчезал, оставляя после себя только хлопок входной двери. Родители, вечно занятые, сутками пропадали на работе, возвращались поздно, уставшие, и разговоры за ужином сводились к коротким вопросам о делах и неловкому молчанию. Дом, такой шумный в первый вечер, теперь казался тихой гаванью, где каждый жил своей жизнью. И вот уже завтра — первый день в новой школе. Родители, стараясь избежать лишних проблем, перевели Лизу в класс к брату. Чтобы, как сказала мама, «не пришлось привыкать к новым людям в одиночку». Лиза тогда кивнула, не споря, хотя внутри шевельнулось что-то похожее на сомнение. Встреча с теми, кого Антон называл друзьями, до сих пор стояла перед глазами. Вздохнув, девушка перевернулась на правый бок, подтянула колени к груди и уставилась в стену, где слабо поблёскивали разводы старых обоев. Мысли сами собой потекли в другое русло — в прошлое, туда, где всё было проще. В прошлой школе Лиза ходила в музыкальный кружок. Учительница говорила, что у неё редкий дар — абсолютный слух и длинные, сильные пальцы, которые будто сами знают, куда ложиться. Игра на фортепиано была для неё не учебой, а чем-то вроде дыхания — естественным, необходимым, живительным. Она закрывала глаза, и мир исчезал, оставались только клавиши, холодные и податливые, и музыка, рождающаяся под её пальцами. — "Интересно, а в этой школе есть подобные кружки?" — подумала девушка, и внутри что-то тихо заныло от предчувствия потери. Она представила свои руки, лежащие на клавишах, как пальцы легко и быстро перебирают их, извлекая из инструмента то нежные, то тревожные звуки. Представила, как мелодия льётся, заполняя собой всё пространство, как кружит вокруг, заставляя забыть обо всём на свете. Вспомнилась бабушка. Как в пять лет Лиза впервые приехала к ней в гости, как бабушка после семейного ужина, когда все разошлись, усадила её за старенькое пианино и показала, где какие ноты. Как потом, почти каждый вечер, играла что-нибудь — Шуберта, Чайковского, а иногда просто подбирала на слух знакомые мелодии. Именно она, тихая и немногословная женщина, привила внучке ту самую любовь, которая потом стала для Лизы чем-то большим, чем просто хобби. Вспомнила, как сама, дрожащими от волнения пальцами, сыграла свою первую небольшую пьесу — «Собачий вальс» и как бабушка улыбалась, наблюдая за тем как неуверенно та перебирает клавиши. И вдруг, среди этих воспоминаний, Лиза поняла, что действительно слышит музыку. Не в голове — снаружи. Где-то далеко, на самой границе восприятия, тонко и печально пела флейта. Мелодия была странной, незнакомой, она то приближалась, то отдалялась, кружилась, как лист на ветру, и никак не желала затихать. Девушка села на кровати, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Она попыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, что музыка мерещится ей от переутомления, что никто не может играть там, в холодной заснеженной ночи, где ветер воет в трубах, а деревья скрипят, как старые кости. Но звук не исчезал. Лиза встала, нашарила босыми ногами тапки и, сама не зная зачем, подошла к окну. Замерла на секунду, чувствуя, как внутри нарастает странное, тянущее беспокойство. Потом решительно отдёрнула штору. И в ту же секунду музыка стала громче, отчётливее. Лиза вгляделась в темноту и замерла, не в силах оторвать взгляд. Там, в снежном поле, кто-то танцевал. Чёрные фигуры, едва различимые на фоне тёмного леса, двигались в ритме, который задавала флейта. Залитые холодным, мёртвенным лунным светом, они резко подпрыгивали и припадали к сугробам, катались в снегу и ползали на четвереньках, как звери. Они вставали на ноги, водили хоровод, вздымали вихри снежной пыли, растворялись во мраке и появлялись вновь. Их движения были неестественными, ломаными, словно куклы, за которыми дёргали невидимые нити. Творилось что-то странное, что-то, что никак не укладывалось в привычную, понятную картину мира. Пляска теней в беззвёздной тьме нагоняла такую тревогу, что сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. И вдруг музыка стихла. Танцующие замерли все разом — так резко, будто кто-то выключил невидимый проигрыватель. А потом, медленно, как одно существо, повернулись к окну. Лиза готова была поклясться — они смотрели прямо на неё. Не думая ни секунды, девушка дёрнула штору, задвинула её до упора, отступила на несколько шагов и, не в силах больше оставаться одна, вылетела из комнаты. Она пронеслась по тёмному коридору и ворвалась в спальню к брату. — Антон! Антон, вставай! — шептала она, тряся его за плечо, и голос её дрожал от напряжения. Видимо, интуитивно почувствовав тревогу сестры, Антон — тот самый, которого хрен поднимешь среди ночи, — подскочил на кровати мгновенно, как ужаленный. — Что случилось? — спросил он, потирая глаза, и в голосе его смешались сонная хрипотца и внезапная, острая настороженность. — Там… за окном… кто-то танцевал, — выдохнула Лиза, и слова выходили сбивчиво, невнятно. Она и сама уже не понимала, было ли это наяву или приснилось в том странном, полусонном состоянии, когда грань между реальностью и сном стирается. Антон, не задавая лишних вопросов, встал с кровати, нащупал ногами тапки и, взяв сестру за руку, повёл обратно в её комнату. Его ладонь была тёплой и надёжной, и Лиза на мгновение почти успокоилась. — Показывай, кто там у тебя танцует, — зевнул парень, подходя к окну, и одним движением отдёрнул штору. На ночной опушке стояла звенящая тишина. Снег лежал ровно, нетронуто, ни единого следа, ни одной тени, которая выдала бы недавнее безумство. Танцующие фигуры исчезли, будто их и не было. Будто они просто почудились девушке. — И где? — протянул брат, хмурясь точно так же, как хмурилась она. Лиза прижалась лицом к холодному стеклу, вглядываясь в пустоту. Никого. Совсем никого. Она ущипнула себя за руку — больно, так что из глаз чуть не брызнули слёзы. Значит, не сон. Она не спала, она точно всё это видела. Но доказательств не было — только её собственное слово. На улице было абсолютно пусто. — Тебе, наверное, кошмар приснился, — неуверенно сказал Антон, и в его голосе звучало что-то странное, словно он сам не верил собственным словам. Он положил руку ей на плечо, и этот жест — неловкий, но тёплый — заставил её почти поверить, что так оно и есть. — Ладно, — Лиза вздохнула, отрываясь от окна. — Наверное, так и есть, — она ещё раз посмотрела в темноту, где ничего не было и не могло быть, и медленно, словно нехотя, отошла от подоконника. Антон задержался у окна на секунду, пристально всматриваясь в ночь.