Сестра Петрова

— Так ну смотри, Лизонька, — тучная учительница, склонившаяся над Петровой, обдала смрадом запаха изо рта — чем-то прогорклым, смешанным с крепким кофе и давно не чищенными зубами. От этого воздуха, спёртого и тяжёлого, хотелось зажмуриться, но Лиза задержала дыхание и молча терпела её присутствие, делая вид, что внимательно слушает. — Вот тут смотри, задание F — ты чего написала? Pretty перед more? В школе вообще не учили? Rather там надо, rather. Язычок между зубов ra-ther, — чуть ли не брызжа слюнями, объясняла учительница английского, демонстрируя произношение так близко, что Лиза чувствовала каждый звук на своей щеке. Кабинет английского был душным, несмотря на приоткрытую форточку, за которой уже сгущались сумерки поздней зимы. Солнце, клонившееся к закату, просачивалось сквозь мутные стёкла, окрашивая парты в тусклый оранжевый, и высвечивало пылинки, кружащиеся в неподвижном воздухе. На стенах висели постеры с видами Лондона — Биг-Бен, Тауэрский мост, красные двухэтажные автобусы — всё это казалось таким далёким, почти нереальным, как картинки из журнала, который можно открыть, посмотреть и закрыть навсегда. Лиза молча кивала, водя ручкой по бумаге, меняя ответ. Слова на листе расплывались, буквы смешивались в глазах, и она почти не понимала, что исправляет. Главное — чтобы учительница отстала. Пришлось задержаться после уроков, чтобы переписать контрольную, которую она завалила в прошлый раз. С английским у неё было всё совсем плохо — ещё со второго класса. Дядя с тётей нанимали репетиторов, договаривались с учителями об индивидуальных уроках, сами пытались помочь разобраться в этой бесконечной путанице времён и неправильных глаголов, но итог был один: она всё равно ничего не понимала. Слова рассыпались в голове, не собираясь в связные предложения, грамматика ускользала, как ртуть между пальцами. Не её это было. Просто не её. Плюсом ко всему, она рассчитывала сразу после уроков заскочить в музыкалку, чтобы договориться с учителем о пользовании кабинетом после уроков — уж слишком тоскливо было ей без фортепиано. В последнее время она часто играла для друзей брата на гитаре, пальцы привыкли к струнам, и ребята, кажется, одобряли. Но это было не то. Клавиши ощущались роднее, звучание нежнее, глубже. Когда она садилась за пианино, мир затихал, оставались только она и музыка. Да и, как она узнала, скоро в честь каких-то праздников будут проводить концерты, и помимо Полины-первой-скрипки-школы, как её прозвали, — нужен был ещё кто-то, кто умеет играть. Может, это был шанс. Поэтому, закончив с контрольной и мысленно помолившись, чтобы вышла хотя бы тройка, девушка закинула сумку на плечо и вылетела из кабинета, пока училка не начала предлагать свои домашние яблоки — тётя Надя была и то приятнее. В коридоре она выдохнула, наконец глотнув свежего воздуха, пахнущего мокрым снегом и старой затхлостью. Смотря себе под ноги и топая по пустым коридорам по памяти в сторону кабинета музыки, она почти не смотрела по сторонам. Всё здесь уже было знакомым: скрипучие половицы, пыльный паркет, таблички на дверях с номерами кабинетов, которые она теперь знала наизусть. Школа жила своей особенной, послеурочной жизнью — где-то вдалеке хлопали дверцы шкафчиков, слышались голоса задержавшихся учителей, в спортивном зале глухо стучал мяч. Но коридоры были пусты, и её шаги отдавались гулким эхом, многократно повторяясь под высокими потолками. С тех пор как она впервые побывала в гараже, прошло всего несколько дней. Но каждый вечер они убегали туда — она, Антон, Рома, Бяша, Андрей. Это стало ритуалом. Девушка играла для ребят песни по запросам — чаще всего просили Круга, иногда что-то из «Сектора Газа», и она, хоть и смущалась, исполняла, наблюдая, как парни переглядываются и кивают в такт. А сама смотрела за юными механиками, которые возились с разобранным «Жигули», словно хирурги над сложным пациентом. Бяша как-то рассказал, что они собираются устроить летом гонки с местными пацанами — такой же бандой парней из параллельного класса. Поэтому они так много времени уделяли этой старой машине, пытаясь привести её к божескому состоянию. Лиза не особо верила, что у них что-то получится, но видеть, как они увлечены, было интересно. Они становились другими — не теми угрюмыми задирами из школьных коридоров, на которых косились учителя, а просто ребятами, увлечёнными своим делом. И ей нравилось быть частью этого. Внезапно, на полном ходу, она столкнулась с кем-то в дверях. Сумка слетела с плеча, ноги запутались, и Лиза повалилась на пол, сжав зубы от острой боли в мягком месте. Паркет был холодным и скользким, где-то в стороне гулко стукнула упавшая ручка. — "Что-то плохая у меня привычка появилась, в людей врезаться", — первая мысль, которая промелькнула у неё в голове, как только она подняла взгляд и заметила Полину. Та стояла к ней спиной, в руках — чехол от скрипки. Девушка обернулась, и на её лице отразился такой искренний ужас, будто Лиза упала не на пол, а с крыши. — У нас вроде уроки закончились, — протянула Морозова, опустив прищуренный взгляд на одноклассницу. В голосе её звучало что-то среднее между удивлением и неодобрением, словно Лиза нарушила негласное правило появляться там, где её не ждали. — А я это, к Петру Палычу, — пояснила Лиза, кивая в сторону кабинета музыки. Она поднялась на ноги, отряхивая брюки сзади, чтобы на чёрной ткани не осталось грязи. В ушах звенело от неловкости, щёки горели. Полина же так и стояла в проёме, с подозрением глядя на девушку. Её тёмные волосы были аккуратно уложены, форма сидела идеально, и вся она выглядела такой правильной, что Лизе вдруг стало стыдно за свои растрёпанные волосы и помятую после долгого дня рубашку. Полина была из тех, кто всегда знает, что делать, кто всегда на своём месте. А Лиза здесь была чужой. Она это чувствовала кожей. — Кхм… пропустишь? — потирая отшибленное место, спросила блондинка, поглядывая за спину одноклассницы, в кабинет. За стеклянной дверью виднелись ряды стульев, на подоконниках — горшки с чахлыми цветами, у стены — старое пианино, крышка которого была открыта, словно ждала чьих-то рук. — А его нет сегодня, — вполне убедительно произнесла Полина, и ко всему прочему по-доброму улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти извиняющейся, и на секунду Лиза ей поверила. — Вот, попросил меня кабинет закрыть. Вот только её легенда разбилась о мужчину, который подошёл закрыть окно прямо за спиной темноволосой девушки. Пётр Павлович, учитель музыки, которого Лиза видела всего пару раз, но запомнила по лёгкой рассеянности и вечно мятой синей рубашке, выглянул из-за шторы, поправил очки и взглянул на обеих с лёгким недоумением. Подозрительно похожий на учителя музыки — потому что это и был учитель музыки. — А это тогда кто? — растянув губы в ухмылке, спросила Лиза и указала ей за спину. Ухмылка была идеальной копией той, что вечно демонстрировал ей Пятифан и она надеялась, что выглядит довольно уверенно. Морозова, отчего-то нахмурилась, смотря на выражение лица одноклассницы и проследила за её взглядом. Лицо её скривилось в удивлённой гримасе — такой театральной, что в ней читалась фальшь, даже если бы Лиза не знала правды. — Ой, вернулся, видимо, — буркнула она, отступая в сторону и пропуская Петрову в кабинет. На щеках её проступил лёгкий румянец — то ли от неловкости, то ли от досады, что её маленькая ложь так быстро раскрылась. Лиза шагнула в кабинет, чувствуя на себе спиной пристальный взгляд. Внутри пахло старым деревом, пылью и ещё чем-то сладковатым, неуловимым. Она обернулась на пороге, чтобы взглянуть на Полину, но та уже разворачивалась, собираясь уходить. Чехол от скрипки в её руке блеснул в свете лампы. — До завтра, — бросила Морозова через плечо и вышла в коридор, оставив после себя лишь запах духов — приторно-ежевичный. Лиза перевела взгляд на инструмент. Клавиши ждали её, холодные и родные.

***

В приподнятом настроении, уже в сумерках, Лиза шагала домой. Вся школьная неделя наконец осталась позади, и пятничный вечер обещал то редкое, почти забытое тепло, которое она так ждала. Родители должны были вернуться с работы пораньше — впервые за эту неделю они планировали провести вечер все вместе. Без отключённого электричества, без спешных звонков, без записок на столе. Просто ужин, разговоры, может быть, даже телевизор, если повезёт. Лиза шла и представляла, как они сядут на кухне, как мама будет рассказывать что-то с работы, как отец станет шутить, как Антон, делая вид, что скучает, всё равно будет улыбаться, обнимая счастливую Олю. От этих мыслей внутри разливалось что-то тёплое, почти забытое. Она шла быстро, целеустремлённо, почти бегом, чтобы не терять ни минуты. Сумка с тетрадями и нотами отбивала ритм по бедру, в ушах всё ещё звучали последние аккорды, которые она разучивала в кабинете музыки. Фортепиано в этот вечер звучало особенно хорошо — может, от того, что она была одна в пустом кабинете, и никто не смотрел, никто не оценивал. Ибо в первое занятие после стычки с Полиной в конце кабинета сидел Пётр Палыч и читал газету, периодически поглядывая на неё, что напрягало. А сегодня только она, клавиши, и музыка, льющаяся в темнеющие окна. Смело, вдоль просёлочной дороги, окружённой густым лесом, она шагала, не чувствуя усталости. Сумерки опускались на посёлок быстро — зимой темнеет рано, особенно за окраиной, где фонари редки, а свет из домов едва добирается до дороги. Но Лизе было не страшно. Она уже привыкла к этой дороге, к этим силуэтам деревьев, что тянулись к небу чёрными, корявыми руками, к тишине, которая иногда казалась почти осязаемой. Всё вокруг было знакомым, почти родным. Снег под ногами скрипел бодро, мороз пощипывал щёки, и в этом ритме шагов, в этом мерном движении к дому, к свету, к теплу было что-то успокаивающее. Она уже видела вдалеке огни последних домов — жёлтые, дрожащие, обещающие уют. Ещё немного, и она будет дома. Ещё немного, и можно будет сбросить куртку, залезть с ногами на диван, слушать, как мама гремит кастрюлями на кухне. Но шаг замедлился. Потом вовсе замер. Вдалеке, на дороге, прямо в том месте, где она должна была пройти, стоял силуэт. Тот самый. Лиза узнала его сразу. Странная форма головы, уши торчком, длинная вытянутая морда — маска лисы, которую она видела тогда, у столба. Фигура была неподвижна, но почему-то казалось, что она движется, приближается. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Лиза хотела сделать шаг назад, развернуться, побежать, но ноги не слушались. Они приросли к снегу, к этой проклятой дороге, которая вдруг стала бесконечной. Внутри всё сжалось, холодный воздух, казалось, застыл в лёгких, не желая выходить. А фигура приближалась. Шаг, другой. Снег под ногами той, другой, не скрипел. Или это ветер заглушал звук? Или просто Лиза перестала слышать что-либо, кроме собственного пульса, отдающего в висках? Но вместо паники, вместо того чтобы закричать, она вдруг услышала другой голос — тихий, спокойный, будто кто-то говорил прямо внутри неё: Ей можно доверять. Мысль пришла неожиданно и удивила своей уверенностью. Без доказательств, без логики — просто знание, опустившееся в сознание, как камень на дно. Страх, который сковал её мгновение назад, начал отступать, таять, словно его и не было. Лиза выдохнула — судорожно, со свистом — и поняла, что всё это время забывала дышать. Воздух наполнил лёгкие, холодный, резкий, и вместе с ним пришло странное спокойствие. — "Не с ножом же напрыгнет на меня", — подумала Лиза, и эта мысль показалась ей почти смешной. Она расправила плечи, не сводя глаз с приближающейся фигуры. Теперь, когда страх отступил, она смогла разглядеть детали: девушка была примерно одного роста с ней, может, чуть ниже, в шубе с крупными вставками из белого меха на рукавах и по краю капюшона. Подол шубки был длинным, закрывающим ноги в кожаных сапогах, что утопали в сугробах. Маска лисы — сделанная, видимо, вручную из папье-маше, с чёрными бусинами глаз в прорезях, которые, казалось, смотрели прямо на неё. — Чего стоишь, дрожишь как банный лист? — раздался голос. Звонкий, но какой-то искажённый, словно доносился из-под воды или сквозь стекло, по которому проводили вилкой. И даже сквозь эту странную маску было очевидно — девушка ухмыляется. Лиза видела, как дрогнули края маски, как в прорезях сверкнули живые, насмешливые глаза. Лиза поджала губы, снова вздохнула. А потом зевнула. Нервы отпустили, и вместе с ними ушло напряжение, уступив место странной, почти усталой безмятежности. Ну правда, что такого? Обычная девушка. Просто в маске. Просто идёт к не… — Блять, ты чт…! — слова застряли в горле. Лиза вновь замерла, теперь уже от полной неожиданности. Серые глаза расширились до размера пятикопеечных монет, глядя на лисью морду, которая оказалась вдруг совсем близко — настолько, что можно было разглядеть каждый стежок на маске, каждую ворсинку меха. А пальцы девушки — тёплые, живые, обычные девичьи пальцы в чёрных кожаных перчатках — пихали ей в рот конфету. Инстинкт сработал быстрее мысли. Лиза проглотила. Сладкий, приторный вкус карамели с шоколадом растекся по языку, и только тогда сознание включилось, заставив её резко отшатнуться, согнуться пополам и закашляться. Конфета, если это вообще была конфета, встала поперёк горла, слёзы брызнули из глаз, и она, давясь кашляла, чувствуя, как внутри всё горит и кружится голова. — С тобой одни проблемы, — донеслось сквозь кашель. Голос был тихим, почти ласковым, и Лизе показалось, что она ослышалась. А может, и нет. Когда она наконец выпрямилась, вытирая слезящиеся глаза, на дороге никого не было. Пустота. Только снег, только сумерки, только чёрные стволы деревьев, тянущиеся к небу. Ни маски, ни фигуры, ни даже следов на снегу. Словно всё это — и девушка, и конфета, и этот странный, искажённый голос — привиделось ей, как в лихорадочном бреду. Лиза стояла, тяжело дыша, и смотрела в темноту. Где-то вдалеке горели окна её дома. Тёплые, жёлтые, обещающие уют. Но она не могла заставить себя двинуться с места. В голове вертелось одно слово, которое, ей казалось, она просто выдумала, но которое никак не желало уходить: Проблемы.