Сестра Петрова

Он думает, что она не замечает? Не замечает тех взглядов, что он украдкой кидает во время уроков, когда, казалось бы, должен слушать учителя или, в его случае, валять дурака? Когда она пишет что-то в тетради, а он смотрит не на доску, а на её профиль, на светлые волосы, падающие на плечи, на то, как она задумчиво крутит ручку в пальцах. На переменах, когда она разговаривает с одноклассницами или просто стоит у окна, глядя, как снег падает на пустой школьный двор. В гараже, когда она играет на гитаре, а он сидит в стороне, делая вид, что помогает Андрею, но взгляд его всё равно скользит к ней, задерживается, становится тяжёлым, изучающим. Даже дома у них, когда Рома приходит «просто так», под любым предлогом — спросить что-то у Антона, передать какую-то вещь, просто поговорить. А сам всё время оказывается рядом с ней. Он смотрел до тех пор, пока она не встречалась с ним глазами. Только тогда отводил взгляд — быстро, делано-небрежно, будто его и не было. Будто он просто задумался о своём, а она показалась. Но Лиза видела. Видела всё. Она не показывала, что замечает. Но замечала. Каждый раз. Рома вёл себя странно последние пару дней. Или это она только сейчас начала обращать внимание? Раньше он был просто другом брата, одним из тех парней, что шумят в гараже, курят у входа, перебрасываются грубыми шутками. Теперь же он стал другим. Или она увидела в нём то, чего не замечала раньше? Постоянные предложения о совместных прогулках — «проветриться после школы», «погода хорошая», «до дома по пути». Походы до её двери, хотя его собственный дом в другой стороне посёлка. Он стал чаще появляться у них — без звонка, без предупреждения, просто заходил, как к себе. И всё время оказывался рядом с ней. На диване, когда она смотрела телевизор. На кухне, когда она пила чай. Даже в коридоре, когда она собиралась выйти. Лиза бы не сказала, что ей это не нравится. Первое время было неловко. Она не знала, куда деть руки, о чём говорить, как себя вести. Его взгляд — тяжёлый, изучающий — заставлял её внутренне сжиматься, искать, чем бы занять себя, чтобы не встречаться с ним глазами. Но потом что-то изменилось. Она привыкла к его присутствию, к тому, что он всегда рядом, что на переменах он оказывается у её парты, что по дороге домой он идёт в шаге от неё, засунув руки в карманы и поглядывая исподлобья. Ей даже стало льстить подобное внимание. Новое, неизведанное чувство, от которого внутри становилось тепло, а на губах сама собой появлялась улыбка. Словно она была не просто сестрой Петрова, не просто «той белобрысой», а кем-то особенным. — Опять задумалась? Низкий голос вывел её из раздумий. Лиза вздрогнула, растерянно поморгала, возвращаясь в реальность. Тетрадь по алгебре была раскрыта перед ней, но вместо примеров и уравнений страница была испещрена нотами. Она и не заметила, как рука сама перестала выводить цифры и начала набрасывать мелодию — ту самую, что крутилась в голове последние дни. Взгляд её упал на собственные каракули: скрипичные ключи, восьмые и шестнадцатые, цепочки нот, складывающиеся в едва уловимый ритм. Алгебра давно сдалась перед музыкой. Математика была утомительна — настолько, что её рабочая тетрадь давно перестала быть рабочей, превратившись в нотную. Она любила это: записывать по памяти случайные мелодии, накидывать примерное звучание, а потом, когда никто не видит, садиться за инструмент и пробовать, что получилось. Из трёх композиций одна всегда выходила почти идеальной. Почти. Она подняла взгляд на объект своих мыслей и тут же почувствовала, как щёки заливает жаром. Рома стоял рядом с её партой, перекинув лямку рюкзака через одно плечо. В классе уже почти никого не было, урок закончился несколько минут назад, а она так и сидела, уставившись в одну точку. Лиза молча кивнула, торопливо закрывая тетрадь и убирая ручку в пенал. Щёки всё ещё горели, и она надеялась, что в полумраке кабинета этого не видно. — Проводить? А то сама знаешь… — Пятифан замолчал, кивая в сторону двери кабинета. Он не договорил, но Лиза поняла. На доске с расписанием уже которую неделю висели объявления о пропаже — к первому, с девочкой, чьё лицо она запомнила в первый же день, добавилось ещё два. Два мальчика, на год младше их, из одного класса. Их фотографии — такие же чёрно-белые, такие же размытые, с такими же пустыми глазами — смотрели на неё каждое утро, когда она проходила мимо. И каждый раз по спине пробегали мурашки. Каждый раз она отводила взгляд и ускоряла шаг. Но объявления никуда не исчезали. — А… у меня сегодня музыка, — Петрова поджала губы, вглядываясь в карие глаза парня. В них не было удивления — только спокойное ожидание. — Встретимся у ворот, — Ромка подмигнул. Он отошёл от её парты, закидывая рюкзак на плечо — тот самый, который, казалось, он носил просто для галочки. Лиза не раз замечала, что содержимое его рюкзака почти всегда остаётся загадкой, а на уроках он достаёт оттуда то свёрнутые чертежи, то тяжёлые железки, словно камни с улицы таскает. Сейчас он перебросил его через плечо, не глядя, и вышел из класса, расталкивая собравшуюся в дверях толпу. Даже не глядя, не замедляясь, просто шёл, и они расступались. Лиза начала медленно складывать вещи в сумку, её мысли снова ушли куда-то в сторону. Пальцы рассеянно перебирали тетради, учебники, пенал, а в голове вертелось одно и то же. Парень становился каким-то… слишком навязчивым? Слово было резким, но оно приходило на ум каждый раз, когда она замечала, как он появляется рядом с ней. Как только она начинала разговаривать с кем-то посторонним — одноклассником, который подходил что-то спросить, или просто ребятами из школы, с которыми пересекалась в коридоре — он оказывался тут как тут. Не вмешивался, не перебивал, просто стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел. Смотрел так, что собеседник начинал сбиваться, терять нить разговора, а потом и вовсе находил причину уйти. Для Лизы это было странновато. Она не привыкла, чтобы за ней так следили, чтобы чьё-то внимание было таким плотным, таким ненасытным. Но с другой стороны… Она застегнула молнию на сумке, поправила лямку на плече, оглядывая пустой класс. Солнце уже садилось, и последние лучи просачивались сквозь мутные стёкла, выхватывая из полумрака знакомые парты, доску с неровными меловыми разводами, портреты классиков на стенах. Впрочем, не важно. Она улыбнулась собственным мыслям, подошла к двери, шагнула в коридор, и сердце её билось чуть чаще обычного.

***

Быстро закинув сумку на плечо и поправив чуть растрепавшиеся после занятий волосы, Лиза выбежала из кабинета музыки. Пальцы ещё помнили клавиши, в ушах всё ещё звучала мелодия, которую она разучивала, но мысли уже были дома. Она сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, прошла сквозь пустой первый этаж, где эхо её шагов гулко отражалось от стен, натянула куртку прямо на ходу в раздевалке, замотала шарф, не глядя, и толкнула тяжёлую дверь школы. Свежий вечерний воздух ударил в лицо, заставил щуриться после духоты коридоров. На крыльце она на секунду замерла, оглядываясь, и сразу увидела его. Рома стоял у школьных ворот, прислонившись плечом к ржавому металлу. В свете уличного фонаря его фигура отбрасывала длинную тень на утоптанный снег. Он стрелял сигареты у какого-то младшеклассника — тот, вытянувшись струной, дрожащими руками протягивал пачку, а Рома, не глядя, вытащил одну, сунул за ухо и что-то сказал. Но стоило Роме заметить Лизу, как его лицо изменилось. Он отпустил мелкого, даже не глядя, как тот улепётывает, и расплылся в улыбке. Не той, кривой и насмешливой, какой он обычно встречал пацанов в гараже, а другой — тёплой, открытой, от которой у Лизы внутри что-то переворачивалось. Она сбежала по скользким ступенькам крыльца, придерживая сумку, чтобы не болталась, и быстро дошла до него. Снег хрустел под ногами, дыхание вырывалось белым паром, но идти было легко. — Идём, — кивнул Рома и двинулся по посёлку, не оглядываясь, но замедляя шаг, чтобы она поравнялась. В такие моменты они обычно шли в тишине. Лиза любила это. Не нужно было придумывать тем для разговора, не нужно было заполнять паузы пустыми фразами. Просто идти рядом, чувствуя его присутствие, слыша мерный скрип снега под его ботинками, ощущая, как его плечо почти касается её плеча. Она думала, что парню тоже комфортно. Он не пытался заговорить, не искал её взгляда, просто шёл и, казалось, был погружён в свои мысли. Они отошли от школы на достаточное расстояние, когда Рома на ходу достал сигарету, прикурил от старой зажигалки, которую носил, кажется, вечность. Выдохнул дым в морозный воздух и вопросительно взглянул на неё — мол, не против? Лиза кивнула, снисходительно улыбнувшись. Запах сигарет не был для неё чем-то новым или противным — дядя курил столько, сколько она себя помнила. Чаще всего уходил на балкон, иногда выходил к подъездной двери, реже — курил дома на кухне, по праздникам, когда собиралась вся семья. Сама Лиза ни разу даже не пробовала. Ей был непонятен сам смысл ритуала: вдыхать и портить лёгкие густым смоляным дымом, тратить на это деньги, время, здоровье. Тем более странным казалось, что это вообще должно приносить удовольствие. Посёлок был небольшим. От школы до её дома на окраине — двадцать пять минут спокойной ходьбы, не больше. Поэтому ребята быстро дошли до моста, перекинутого через замёрзший ручей, оттуда свернули на просёлочную дорогу, а там и до её старенького дома рукой подать. В сумерках посёлок казался вымершим — в окнах редких домов горел свет, из труб тянулся дым, но на улицах было пусто. Только собака где-то лаяла вдалеке, да ветер шуршал сухим снегом по заледенелой дороге. У крыльца Лиза подняла взгляд на дом. Свет горел только на втором этаже — в комнате Оли, может, и родителей. Значит, либо все дома, либо нет только Антона. Спрашивать у Ромы, где её брат, она не стала. Не её дело. Да и не хотелось портить этот вечер расспросами. Она обернулась, готовая попрощаться, и тут же почувствовала, как внутри что-то сжалось. Рома стоял в шаге от неё, засунув руки в карманы, и смотрел. Взгляд его был тяжёлым, волнительным, каким-то странным. Не тем, которым он провожал её до дома в другие дни, не тем, каким смотрел на неё в гараже или на уроках. В нём было что-то новое, почти пугающее. Словно он собирался с духом, готовился к чему-то, что никак не решался сделать. Он склонился к девушке, и Лиза, не думая, инстинктивно отшатнулась. Она редко кого впускала в своё личное пространство. Это было не против него — просто привычка, защитная реакция, выработанная годами жизни в чужом доме, среди чужих людей, где даже прикосновение могло значить слишком много. Но сейчас, увидев, как его лицо на мгновение стало жёстче, как дёрнулась складка у губ, она пожалела, что отступила. Рома лишь поджал губы, не сказал ни слова. Отстранился на шаг сам, давая ей пространство. Жест был спокойным, почти безразличным, но она заметила, как напряглись его плечи. — Слушай… — он потёр затылок, глядя куда-то в сторону, на тёмную полосу леса за её домом. — Мы завтра вечером с пацанами на пустыре собираемся. Костёр там, ну… Можешь прийти, если интересует, — он говорил быстро, будто боялся, что она перебьёт. Пальцы его теребили край куртки, и Лиза заметила, как он снова почесал затылок — жест, который она уже знала. Он делал так каждый раз, когда чувствовал себя неловко. — Ну или просто вдвоём можем… — добавил он, и голос его стал тише. — Как хочешь. Лиза удивлённо нахмурилась, услышав последнюю фразу. Что-то в ней было другое, не такое, как все его предыдущие предложения. Более личное, более… — В школе обсудим, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мягко улыбнулась, боясь обидеть его отказом, но и не желая давать обещаний, в которых не была уверена. Гулять она не особо любила — предпочитала проводить время за фортепиано или за книгой. Но с ним… с ним, пожалуй, было бы интересно пройтись. Она увидела, как его глаза блеснули. Не ярко, не открыто, а как-то по-особенному, от чего у неё перехватило дыхание. Он кивнул, махнул рукой на прощание, бросил что-то вроде: «До завтра» и развернулся. Лиза смотрела, как он идёт прочь, как его фигура тает в темноте, как снег снова ложится на дорогу, заметая следы. Она стояла у калитки, сжимая лямку сумки, и чувствовала, как внутри всё ещё колотится сердце.

***

Сидя на кровати своей комнаты, Лиза посматривала в окно. Как делала всегда, в такие моменты. Наушники в ушах, старый плеер, нотная тетрадь на коленях и ночной лес за стеклом — вот и весь её мир в эти поздние часы. В наушниках играло что-то из старого, дядиного — может, «Кино», может, «Агата Кристи». Она уже не различала, музыка текла фоном, убаюкивающим, тёплым, а пальцы выводили на чистом листе ноты — ту самую мелодию, что крутилась в голове последние дни. Новая композиция рождалась сама собой, без усилий, будто кто-то подсказывал её из темноты за окном. В доме стояла тишина. Оля уже давно спала, укрывшись с головой, как делала всегда, когда боялась темноты. Родители выключили свет на первом этаже больше часа назад. А вот Антона дома так и не было. Либо задержался в гостях, либо решил остаться с ночёвкой у кого-то из своих. В конце концов, взрослый лоб, сам за себя отвечает. Она даже не думала беспокоиться, куда же пропал в очередной раз брат. У него своя жизнь, свои дела, свои странные друзья. Она здесь всего несколько недель, и лезть в это не собиралась. Но вот чего-чего, а снежка в окно в два часа ночи она точно не ожидала. Тихое чпок о стекло заставило её вздрогнуть, оторваться от нотной тетради. Лиза нахмурилась, прислушалась. Тишина. Она уже решила, что показалось, как второй комок ударил в то же место, оставив на стекле мокрый след. Нахмурившись, она попробовала выглянуть в окно, посмотреть, кто же решил так напакостить, но из-за запотевшего стекла, частично покрытого инеем, ничего не было видно. Только смутные тени за забором, только чернота леса, только луна, равнодушно смотрящая сверху. — "Это либо Антон ахуел, либо кто-то другой ахуел", — подумала она, уже поднимаясь с кровати. Пальцы сами потянулись к наушникам, сняли их, отложили плеер на тумбочку. Движения были быстрыми, почти автоматическими. Она натянула на пижамные штаны обычные прямые джинсы, застёжка на секунду заела, но девушка пару раз дёрнула её, в конце концов справилась. Натянула на скорую руку тёплую толстовку — ту, что дядя подарил на прошлый Новый год, мягкую, с длинными рукавами, — и, не включая свет, осторожно двинулась к лестнице. Босиком по холодному полу, стараясь, чтобы половицы не скрипели. Каждый шаг давался с трудом — старое дерево, казалось, только и ждало, чтобы выдать её присутствие. Она сама не понимала, насколько разумен её порыв — выйти в два часа ночи, в одиночку, к тому, кто кидается снегом в её окно. В голове не было ни плана, ни даже страха. Только странное, щемящее любопытство. Втайне она надеялась, что это кто-то из обитателей этого леса. Руки быстро всунулись в рукава куртки, ноги погрузились в тепло сапог. Молния звякнула, замок в двери провернулся с тихим щелчком, и старая дверь скрипнула, впуская в дом морозный воздух. Он обжёг лицо, заставил сделать глубокий вдох. Лиза вышла за порог, захлопнула дверь, провернула ключ в замке — на всякий случай, мало ли, — и огляделась. Темнота была хоть глаз выколи. Ни одного фонаря на этой стороне посёлка, только луна, спрятавшаяся за лёгкую облачную дымку. Единственное, что спасало — снег. Он лежал ровным слоем, отражая лунный свет мягким, молочным сиянием, и в этом сиянии всё вокруг казалось нереальным, призрачным. Дом, забор, деревья на опушке — всё застыло в серебристом полусвете, как декорации к старой сказке. Она неторопливо двинулась вдоль дома, к своему окну. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось белым паром. Страха почти не было. Только лёгкое волнение и какое-то странное предвкушение, от которого сердце билось чуть быстрее. Словно она идёт навстречу чему-то — или кому-то — родному. Близкому. Тому, что ждало её в темноте всё это время. У самого забора, напротив её окна, она заметила два силуэта. Один — прекрасно ей знакомый. Маска лисы, та самая, что мерещилась ей на дороге. Уши торчком, длинная вытянутая морда, глаза-бусины, которые, казалось, светились в темноте. Второй она видела впервые. Крупнее, массивнее, с чёрной, грубо сшитой маской волка, из-под которой не было видно лица. Лиса заметила её первой. Девушка в маске почти сразу двинулась к Лизе, приветливо махая рукой — так, будто они старые знакомые, а не встретились впервые под окном в два часа ночи. Волк двинулся следом, чуть позади, его тень скользила по снегу длинной, неровной полосой. — Привет, — лиса подошла, остановившись в паре метров. В голосе её слышалась лёгкая насмешка, но Лиза не могла понять, над кем именно — над собой, над ситуацией или над ней. — В прошлый раз я была дурой. Ты прости. Она смотрела на Лизу сквозь прорези маски, и даже в этом странном, призрачном свете было видно, как блестят её глаза. Живые, острые, совсем не звериные. — А я-то думала, ты из правильных, — продолжала лиса, и голос её стал ниже, словно она говорила сама с собой. — А ты, смотрю, с характером. Не из пугливых. Раз пришла. Петрова непонимающе смотрела на ребят в масках. Второй силуэт показался из-за спины лисы, переминаясь с ноги на ногу. Он почти трясся от предвкушения, как щенок, которого впервые вывели на улицу. Маска волка смотрела на неё в упор, чёрные прорези глаз казались бездонными. — Вы кто вообще такие? — первое, что спросила Лиза, отступив на шаг. Она не чувствовала опасности, но здравый смысл всё же подсказывал держать дистанцию. — А ты как думаешь? — лиса наклонила голову, и в этом движении было что-то неуловимо знакомое. — В лесу кто живёт? Звери. Волк за её спиной переминался, то приближаясь, то отступая. Его маска смотрела на Лизу неотрывно, будто он пытался запомнить каждую черту её лица, даже в темноте. — А это… — лиса махнула рукой назад, не оборачиваясь. — Это Волчик. Он вообще-то разговаривать умеет, но что-то сегодня в кусты играет. Волчик дёрнул плечом, но промолчал. Только переступил с ноги на ногу, засунув руки глубже в карманы. — Эм… что ж… приятно было познакомиться, так сказать… — девушка нервно поправила светлые, почти как снег, волосы, решая, что пора заканчивать этот странный разговор и возвращаться в тепло. — Постой, — лиса сделала шаг следом. — Мы же не кусаемся. Ну, почти, — она засмеялась — тихо, будто про себя, и спрятала руки в карманы шубы. Настоящей, длинной, явно дорогой. В посёлке таких не носили. — Ты чего, испугалась? — А от меня-то что вам надо? — Лиза скептически приподняла брови, чувствуя себя героиней какого-то комедийного сериала, из тех, что папа смотрел в редкие выходные, когда удавалось выкроить время. Ситуация была настолько абсурдной, что страх просто не находил места. — Ничего, — пожала плечами лиса. — Просто интересно. Тишина затянулась. Девушка в маске не отводила взгляда, и Лиза почему-то не могла отвести своего. Что-то в этих глазах — знакомое, неуловимое — не давало просто развернуться и уйти. — Ты на Антона похожа. Сильно, — выдала лиса, чуть склонив голову набок. Лиза удивлённо вскинула брови. Они… знакомы с братом? Конечно, она знала, что у Антона довольно странные друзья, но чтоб настолько… Самодельные маски, ночные прогулки, эта странная, тягучая атмосфера, в которой всё казалось одновременно реальным и не очень, словно у неё галлюцинации во время психоза. — А он нам не говорил, что у него ещё сестра есть, — лиса ухмыльнулась, и в голосе её проскользнуло что-то, похожее на укор. — Похожа, — выдавил вдруг волчик. Лиза едва разобрала слово — нет, не сказал, прорычал. — Мы близнецы, — пояснила девушка, вздрогнув, когда парень в маске подал голос. Звук был нечеловеческим, звериным, и мурашки пробежали по спине. Следующие полчаса прошли странно. Лиза и сама не поняла, как их разговор из подозрительно-презрительного перешёл в более-менее дружеский. По крайней мере, с волчиком. Почему-то именно от него исходило ощущение комфорта и безопасности — его молчаливость, его редкие слова-рыки, его напряжённая, но спокойная поза. Лиса, которую, как выяснилось, Антон называл Алисой, держалась отстранённо. Задумчиво. Иногда усмехалась шуткам и фразам Волчика, но в целом была немногословна, и Лиза чувствовала, что та оценивает, изучает её. Под конец встречи парень в маске сделал шаг вперёд. Протянул руку, разжал ладонь. На ней лежала горсть конфет. Глаза Лизы чуть не полезли на лоб. Это были безумно дорогие батончики, конфеты в ярких, блестящих обёртках, жвачки, которые она видела только по телевизору и в городе, когда жила с тётей и дядей. Здесь, в посёлке, такое не продавалось. Да и в городе стоило столько, что дядя с тётей позволяли себе покупать их только по большим праздникам. Она подняла взгляд на маску волка. Та смотрела на неё в упор, чёрные прорези глаз не мигали. И в этом взгляде было что-то такое, от чего она забыла спросить, откуда они знают Антона, почему носят маски и зачем пришли именно к ней. Она просто протянула руку, взяла конфеты, и холодная обёртка обожгла пальцы. И теперь не могла понять, что было реальностью — эта ночь, этот разговор, эти «звери», или та жизнь, в которую она сейчас возвращалась.

***

— Ты не поверишь, что выкинул Б… — рано утром дверь нараспашку распахнулась, впуская светловолосого парня в очках. Щёки румяные, после мороза, глаза весёлые и синяки под ними — опять не спал. Он влетел в комнату, уже открыв рот, чтобы вывалить очередную историю, как вдруг замер. — Это чё? Лиза вздрогнула во сне, с трудом разлипая опухшие веки. Голова была тяжёлой, во рту пересохло, и первые секунды она вообще не понимала, где находится и почему её кровать так жестка. Брат маячил у письменного стола, вцепившись взглядом во что-то, что она ещё не видела со своего места. Он стоял, не двигаясь, и молчание его было каким-то неправильным — Антон никогда не молчал так, когда находил что-то у неё в комнате. Обычно он сразу начинал копаться, трогать, задавать вопросы. Сейчас он просто смотрел. Лиза приподнялась на локтях, щурясь от яркого утреннего света, что бил из окна. И тут она увидела. Угощения. Те самые. Она оставила их на столе вчера, когда вернулась в комнату, и так и не убрала. Всё ещё не веря, что это вообще было, не веря, что эти яркие, дорогие обёртки — реальность, а не продолжение странного сна. И теперь они лежали на виду, посреди её тетрадей и ручек, как чужеродный, почти неприличный предмет. — Сладости, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно, даже с ленцой. — Слышал о таком? — фыркнула девушка и перевела взгляд на часы, стоящие на тумбочке. Ей вставать через полчаса. Какого хрена он вообще её будит в такую рань?! Антон не ответил. Не усмехнулся, не огрызнулся, даже не посмотрел на неё. Он стремительно двинулся к столу, и Лизе показалось, что он даже в отвращении скривился, когда брал конфеты — аккуратно, будто они были чем-то грязным, чем-то, к чему даже прикасаться не стоит. Сгрёб в охапку и, развернувшись, направился к выходу. — Эу! Ты бы хоть разрешения спросил, — бросила недовольно Петрова в спину уходящему брату, но он даже не обернулся. Только дверь хлопнула, и его тяжёлые шаги застучали по лестнице. Лиза опустилась обратно на подушку, глядя в потолок. В груди закипало раздражение. Ну, конечно. Он может пропадать ночами неизвестно где, приводить в дом странных друзей, заниматься бог знает чем, но стоит у неё на столе появиться конфетам — и сразу надо хватать, выносить, не объясняя. Она уже собиралась встать и выяснить отношения, как шаги вернулись. Быстрые, тяжёлые. Дверь распахнулась снова, и Антон влетел обратно. Щёки его уже не были румяными — они побледнели, глаза сузились, и он смотрел на неё так, как не смотрел никогда за все эти недели. Он склонился к кровати, и Лиза невольно вжалась в подушку — настолько незнакомым, чужим было его лицо. — Кто. — он выдохнул слово, будто выдавил из себя. — Дал. Тебе. Это?!