Сестра Петрова

Мягкий искусственный мех под пальцами. Шероховатая поверхность внутри, там, где ткань грубо пришита к основе. Ровные прорези для глаз, чуть скошенные, смотрели в потолок пустыми, темными провалами. Настоящее лицо. Подарок от Волчика, что вручил ей это сегодняшней ночью. Протянул из темноты, не сказав ни слова, и Лиза приняла, не задавая вопросов. Она просто взяла маску, провела пальцами по меху, по ворсу, по швам, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Аккуратно убрав под кровать, она бросила уставший взгляд на часы. 5:56. А она ещё не ложилась. В окно уже пробивался серый рассвет, и в его свете комната казалась чужой, плоской, лишённой той глубины, что появлялась ночью. Лес за стеклом ещё спал — или делал вид. Тяжело вздохнув, она поднялась с кровати. Ноги затекли, спина ныла от долгого сидения. Она принялась собираться — быстро, без лишних движений. Сходила в душ, стараясь особо не шуметь и никого не разбудить, чтобы хоть кто-то кроме неё выспался. Вода текла тихо, почти неслышно, и Лиза стояла под ней, закрыв глаза, чувствуя, как горячие струи разгоняют остатки ночной усталости. Уже переодевшись и расчёсываясь, она смотрела на своё отражение в мутноватом зеркале. Красные глаза, словно она плакала всю ночь. Тёмные круги под ними, уставший взгляд, впалые исхудавшие щёки, которые стали ещё острее после трёх недель в посёлке. Кожа бледная, почти прозрачная, а губы потрескались от мороза. Она выглядела как тень. Маска. Времени было достаточно. Завтрак она, как обычно, пропустила. Оставшееся время потратила на то, чтобы привести лицо в порядок. Консилер, немного румян, чтобы хоть как-то оживить кожу. Скрыть свидетельства ночных приключений. Тёмные круги ушли под слоем косметики, и Лиза наконец перестала выглядеть как призрак… Или, может, она просто старалась выглядеть симпатичнее. Рома. При мыслях о нём улыбка неосознанно натягивалась на лицо, и она не могла с этим ничего поделать. Тот вечер она не забудет никогда. Мягкие, даже неловкие прикосновения губ, его дыхание — шумное, сбитое, совсем рядом. И тишина. Тишина, в которой можно было слышать, как колотится её сердце. До того момента, пока их не прервала пробежавшая в коридоре Оля. Лиза до сих пор помнит, как трезвость мгновенно ударила в голову, как они почти одновременно отстранились друг от друга. Больше они это не обсуждали. Но весь вечер их взгляды почти всё время были прикованы друг к другу. А уже в понедельник он всё время ходил рядом и брал за руку при любом удобном случае — на переменах, в коридоре, даже когда они просто стояли у окна. Выглядело это довольно мило, по мнению девушки. Правда, смущал момент того, что… Рома, скажем так, не с самой чистой репутацией. Она и до этого была в курсе его криминального образа жизни — видела его в лесу, знала, чем они занимаются в гараже, слышала разговоры. Но полностью познала это, когда при ней же он со словами «Любейзнейший, не обессудьте…» стрельнул у какого-то школьника новенькую раскладушку. Просто подошёл, улыбнулся, взял — и никто не посмел возразить. Этот факт смущал. Встречаться с гопником было явно не верхом её мечтаний, но… сердцу не прикажешь. Закончив краситься, Лиза накинула верхнюю одежду — куртку, шарф — и выдвинулась в путь до школы. Антон и Оля в это время только завтракали — из кухни доносились их голоса и звон посуды — но она решила выйти пораньше. Побыть одной, собраться с мыслями. На дворе второе февраля, но холодно было как в конце декабря. Вьюга мела позёмку, снег хрустел под ногами с противным, скрежещущим звуком, и ветер дул прямо в лицо, заставляя щуриться. У брата она выяснила, что снег может выпадать ещё вплоть до мая. Если повезёт — до конца апреля. Лиза тогда подумала, что зима здесь, кажется, никогда не кончается. Уже входя в полупустую школу, она сбросила вещи в гардеробной и пошла по этажу. Со стороны столовой разносился запах еды: свежий хлеб, горячий чай, что-то сладкое. Буфет уже открылся, и заглянув туда, она решила потешить свой желудок хотя бы видом еды. Несколько учеников, что пришли тоже рано, уже стояли, споря с поварихами, чтобы те открылись пораньше и покормили их. Лиза даже не прислушивалась. Она разглядывала витрины с пирожками, пирожными, сладостями, и в животе противно заурчало. Она бы купила себе что-нибудь перекусить — если бы брала деньги с собой. — Есть хочешь? — знакомый голос сбоку заставил вздрогнуть. Рома стоял слишком рядом. Лиза мысленно удивилась, как не заметила его сразу — он словно вырос из-под пола, и теперь его плечо почти касалось её плеча. На его вопрос она промолчала, только пожала плечами. Но предательский желудок выдал её с потрохами — громкое урчание разнеслось в тишине почти пустой столовой. Он понимающе улыбнулся. Не сказал ни слова, просто отошёл к кассе, заплатил буфетчице и спустя пару минут вернулся с небольшим свёртком в руке. — Тебе. Подгон, — он протягивал ей свежий пирожок с черникой — аппетитно пахнущий, ещё тёплый, с золотистой корочкой и посыпкой из сахарной пудры. Широко улыбался, смотрел на неё, и на его улыбку невозможно было не ответить. — Спасибо… — тихо произнесла она, беря пирожок в руки. Целлофан приятно шуршал, и от него шёл пар — совсем свежий. Рома, довольный собой, потрепал её по мягким белым волосам — небрежно, но бережно, как-то по-своему, и Лиза почувствовала, как внутри разливается то самое тепло, ради которого, наверное, стоило просыпаться каждое утро.

***

Пять минут до начала первого урока. Коридор уже давно наполнился учениками из разных классов: кто-то стоял у дверей своих кабинетов, листая учебники, кто-то болтал с друзьями, перекрикиваясь через весь коридор, кто-то доедал бутерброды, торопливо проглатывая, чтобы успеть до звонка. Гул голосов, смех, стук шагов, хлопанье шкафчиков — всё сливалось в единую, живую волну, которая катилась от одного конца школы к другому. Лиза стояла у подоконника одна. Она перебирала в руках пустой целлофан от пирожка — тот жалобно шуршал под пальцами, — и смотрела в окно, что выходило на лес. Густой, манящий, он тянулся к горизонту чёрной щетиной сосен, и снег на его опушке сверкал на солнце. Как бы хотелось оказаться сейчас там, а не здесь. Не в этом душном, шумном коридоре, где на неё то и дело бросали косые взгляды, где каждый угол, казалось, был занят чужими голосами и чужими историями. А там — тишина. Только снег под ногами, ветер в ветвях и маска, под которой можно стать собой. — Эй, какой сейчас урок? — голос сзади. Знакомый, противный. Слишком самоуверенный, слишком громкий. Лиза обернулась. Перед ней стояла Катя. Та самая дочь их классной руководительницы. У Лизы ни разу не выходило пообщаться с ней нормально, но она была наслышана: Смирнова остра на язык, да и большинству из их класса уже досталось от неё отборной порцией слухов. Она могла унизить одним словом, смешать с грязью взглядом, и никто не решался перечить — боялись, что следующей жертвой станут сами. Лиза промолчала. Она особо не расслышала вопрос — мысли были где-то далеко, в лесу, — и просто отвернулась обратно к окну. Пальцы продолжали комкать целлофан. — Я к тебе обращаюсь, чучундра, — голос стал громче, резче. — Ты вообще живая там? В руках у Кати были учебники — стопка, которую она держала на сгибе локтя, словно щит. Справа послышалось хихиканье. Кто-то из её свиты, а может, просто случайный зритель, которому было забавно смотреть на чужое унижение. — Что тебе надо? — Лиза тяжело вздохнула, вновь обернувшись. Бессонные ночи сказывались явно — заторможенность движений, затуманенность сознания, какая-то ватная отстранённость от происходящего. — О, заговорила, — Катя усмехнулась, обернувшись к кому-то за спиной — видимо, к своим подружкам, которые стояли чуть поодаль, готовые поддержать любую её выходку. — А то я думала, она только с братцем своим разговаривает. Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Ты чё, немая вообще? Или для тебя слишком умные слова? Лиза поджала губы. В груди медленно закипало раздражение, но она сдерживалась. — Я тебя услышала, — ответила девушка, повернувшись к ней полностью. Не столько от уверенности, сколько от желания не показывать, как ей на самом деле неуютно. Несколько любопытных глаз по коридору уже смотрели на разворачивающуюся картину. Кто-то замер с открытым ртом, кто-то перешёптывался с соседом, указывая на них взглядом. Тихий смех, улыбки, переговаривания наблюдателей — воздух стал плотным, липким. Стало неловко. Очень. — Услышала она, — Катя скривилась, явно недовольная такой реакцией. — А ответить слабо? Или только Петров из вашей семейки хоть на что-то годится? А ты, выходит, так, довесок, — она произнесла это с таким презрением, будто Лиза была не человеком, а вещью, ненужной деталью, которую терпят только из вежливости. Противно усмехаясь, она даже не заботилась о том, что это может слышать кто-то из учителей. А может, и заботилась — но знала, что ей ничего не будет. Дочка классной руководительницы. Неприкосновенная. — Кать, — Лиза переступила с ноги на ногу, чувствуя, как взгляды давят на плечи, как смех становится громче. — Ты что-то спросить хотела вроде? — Хотела, — Смирнова наклонила голову, и на её лице заиграла та самая улыбка, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Как ты с такой харей вообще живёшь? Или с тобой только из жалости общаются? Смех вокруг стал громче. Кто-то даже захлопал в ладоши, оценив шутку. Лиза смотрит на Катю пару секунд. В голове пустота. Звенит звонок. Резко, пронзительно, разрывая тишину коридора. Ученики зашевелились, начали расходиться по кабинетам, и Лиза, не говоря ни слова, развернулась и пошла к своему классу. Целлофан она сжала в кулаке, так что он зашуршал в последний раз, и бросила в урну на входе в кабинет.

***

Следующие уроки прошли… странно. Словно кто-то невидимый разлил в воздухе липкую, тяжелую субстанцию, от которой трудно было дышать, трудно думать, трудно просто сидеть на месте и делать вид, что всё нормально. Каждый раз, когда Лиза оставалась одна — в коридоре на перемене, в столовой за отдельным столиком, у окна, где её никто не подстраховывал, — в спину ей выкрикивали разные обзывательства. «Подстилка». «Белая поганка». «Дохлятина». Слова долетали откуда-то сбоку, из-за спин, из толпы, и она никогда не могла точно определить, кто именно их произносил. Голоса сливались, переплетались, смеялись. А следом за словами приходили тычки — острые, внезапные, в плечо, в спину, в локоть, когда проходили мимо. Подножки, от которых она едва удерживала равновесие, хватаясь за стены. «Дружеские» подъёбы, от которых внутри всё сжималось, но она молчала. Было странно, неловко, неприятно. Каждое слово вонзалось куда-то под рёбра, каждое движение чужой руки заставляло вздрагивать. Но она старалась не обращать внимания, никак не реагировать. Шла по коридору с чуть сгорбленной спиной и пустым взглядом, делала вид, что не слышит, не чувствует, не замечает. Сама для себя решила никому не рассказывать — ни брату, ни Роме, ни тем более родителям. Надеялась, что справится сама. Что если не давать реакцию, если притворяться, что всё это её не касается, то рано или поздно прекратится само. Что обидчикам станет скучно, и они найдут себе новую жертву. К концу уроков она почти поверила в это. Почти. Идя домой, как обычно, в сопровождении Ромы, Лиза почти ничего не говорила. Шла, смотрела вперёд, погружённая в себя, в свои мысли, которые крутились по одному и тому же замкнутому кругу. Не хотелось вообще ничего. Ни идти домой, ни посещать завтра школу, ни существовать в принципе. Хотелось только одного: убежать в лес, как трусливый заяц, и зарыться в снег, чтобы никто и ничего её не трогало. С головой, с руками, с мыслями. Стать частью этой белой тишины. — Лиз, — Рома перегородил ей дорогу, остановившись прямо перед ней. Лиза подняла уставший взгляд на него. Она чувствовала, как всё тело ноет от напряжения. — Что у вас с Катькой произошло? Вопрос повис в морозном воздухе. Неожиданный. Или ожидаемый. Петрова нахмурилась и отвела взгляд в сторону, на сугроб, на дерево, куда угодно, только не на него. Она давно для себя решила — никому не рассказывать. Никому. Даже ему. — Ничего особенного, — ответила она, пожав плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Рома, не говоря ни слова, положил ладони на её плечи. Притянул к себе, сократив расстояние так, что она чувствовала его дыхание на своей макушке. Запах кожанки, табака и чего-то ещё — уличного, морозного, родного. — Ты же знаешь, мы всё равно узнаем, — произнёс он, и голос его стал ниже, мрачнее. Лиза услышала в этом скрытую угрозу. Не по отношению к ней — к тем, кто посмел её тронуть. Это было страшно и в то же время… облегчало. Что кто-то есть, кто защитит. Даже если она не просила. Девушка поджала губы, чувствуя, как на глаза накатывает предательская влага. Всё, что копилось последние дни — бессонные ночи, постоянное напряжение, страх, обида, унижение — готово было вырваться наружу. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но слёзы уже текли по щекам, горячие, солёные, обжигающие замёрзшую кожу. Рома растерялся почти сразу, как только почувствовал её дрожь и увидел влагу, стекающую по щекам. Его руки на мгновение замерли. Ему редко доводилось успокаивать девчонок, и такие случаи были единичными — настолько, что он не знал, куда деть руки, что сказать, как себя вести. — Ой, ну не реви только, — буркнул парень, обнимая её, прижимая к себе, неловко, но крепко. — Не люблю это. Лиза тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо, носом в жёсткую кожанку. Она чувствовала, как его руки сжимаются на её спине, как он дышит — ровно, глубоко, стараясь не показывать, что сам нервничает. И она полностью доверилась ему, отдалась объятиям, позволила себе наконец расслабиться, выпустить наружу всё, что так долго сдерживала. Слёзы текли и текли, пропитывая ткань его куртки, но он не отстранялся, не торопил, не говорил пустых слов утешения. Парень молча прижимал её к себе, одной рукой поглаживая по спине — медленно, тяжело, будто гладил напуганного зверька, которого боялся спугнуть. А другой — периодически поднимался к её макушке и каждый раз задерживался там чуть дольше, чем нужно. И целовал. Тихо, почти неслышно, касаясь губами её волос, пахнущих морозом и чем-то сладким. Они стояли так посреди дороги, окружённые сугробами и тишиной, и снег тихо падал сверху, ложась на плечи. Мимо никто не шёл — только ветер гулял по пустынной улице да собака лаяла где-то вдалеке. И в этом молчании, в этом холоде, в этих неуклюжих, но тёплых объятиях было что-то такое, от чего Лизе вдруг перестало хотеться прятаться в лесу. По крайней мере, сейчас.