Сестра Петрова

Она не помнила, как вернулась домой. Не помнила, как закрывала на щеколду старую скрипучую дверь — ту самую, что всегда требовала особого усилия, чтобы защёлкнуть замок до конца. Не помнила, как разулась, скинув сапоги в прихожей, как стянула куртку, повесив её на привычный крючок, как прошла по коридору мимо кухни, где пахло вчерашним ужином, как поднялась по лестнице, машинально переставляя ноги. Не помнила, как бросила взгляд на часы в коридоре — старые, с деревянным маятником, что тикали размеренно и успокаивающе, показывая почти четыре часа дня. Всё это стёрлось, растворилось, будто и не было вовсе. Зато она ярко запомнила тот момент, когда зашла в свою комнату. На кровати сидел Антон. Растрёпанный, бледный, с тёмными кругами под глазами — такими же, как у неё, — и слишком озлобленным взглядом, который она впервые видела у него. Он не смотрел на неё, когда она вошла. Он смотрел на неё уже давно — в ожидании, в напряжении, в каком-то тяжёлом, давящем молчании, которое повисло в воздухе, как перед грозой. И тогда она поняла. Подняв ладонь, она прикоснулась к лицу. Точнее… к маске. К той самой, которую Волчик подарил ей прошлой ночью, к которой она уже успела привыкнуть настолько, что забыла её снять, войдя в дом. Мех щекотал пальцы, прорези для глаз смотрели на брата пустыми, тёмными провалами. К маске, что стала её настоящим лицом. Антон почти рывком поднялся с кровати — пружины жалобно скрипнули, — и в два шага оказался перед ней. Он стянул с неё маску резко, грубо, не спрашивая, не давая опомниться. Что-то яростно выкрикивая, он сжимал её в руках, и голос его становился всё громче, всё злее, эхом отражаясь от стен. Лиза не могла разобрать слов. Опьяняющее чувство после прогулки — после леса, после морозного воздуха, после свободы — всё ещё действовало, затормаживая сознание и искажая восприятие. Слова брата долетали до неё обрывками, как сквозь толщу воды: глухие, искажённые, бессмысленные. Она видела, как двигаются его губы, как он жестикулирует, крутя её маску в руках, расхаживая по комнате, не стесняясь орать на весь дом. Но смысл ускользал. — …совсем крыша поехала, да?! Я смотрю на тебя и просто в ахуе! Как ты могла до такого додуматься?! Взрослая она уже, да?! Глупость редкостная, тупая, безмозглая! Ты хоть раз в жизни головой подумала, прежде чем что-то сделать? Нет, конечно, куда там! Тебе же похер на всё, на меня, на предупреждения, на здравый смысл! Чтобы я её больше никогда не видел, поняла?! И чтоб никаких масок, никаких ночных выходок, никакой хуйни! Потому что в следующий раз я сам тебя закопаю, чтобы больше… Словно выныривая из воды, Лиза слышала обрывки тирады брата. Он метался по комнате, его тень прыгала по стенам, и каждый новый шаг, каждый новый крик вонзался в неё, как нож. Голова заболела внезапно — тупая, нарастающая боль усиливалась с каждым его словом, пульсировала в висках, мешала дышать. И одновременно с этим где-то глубоко, в самом низу живота, начала подниматься злость. Животная, первобытная ярость, схожая с той, что выплёскивал на неё брат. Она росла, заполняла грудь, сжимала горло, и Лиза чувствовала, как ещё немного — и она не сдержится. — Завали ебало, понял?! — её голос сорвался на крик, и она сама не узнала его. Он был чужим, низким, почти рычащим. — Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Ты мне никто, слышишь? Никто! Вечно лезешь, вечно указываешь, вечно хуйню какую-то несёшь. Заебало! Я в лес лучше сбегу, чем ещё один день тут с тобой жить под одной крышей! Потому что здесь я чужая, понял? Чужая! И никогда своей не была и не буду. Так что отвали от меня, займись своей жизнью, а в мою не лезь! Не хочешь видеть — не смотри. Не нравится — пошёл нахуй. Я без тебя как-нибудь разберусь! — она перебила его, не давая сказать ни слова. Кричала, задыхаясь, чувствуя, как обида смешивается с яростью, как голос срывается, как каждое слово выплёвывает с такой силой, что начинает болеть горло. А потом она и вовсе бросилась на него, пытаясь отобрать маску, которая всё ещё была в его руках. Петров не узнавал сестру. Лицо, почти идентично схожее с его собственным, было сейчас совершенно чужим и неестественным. Бешеный взгляд серых, потемневших глаз, искажённые злостью и безумием черты — он смотрел на неё и не понимал, кто перед ним. Эта секунда замешательства — растерянность, страх, непонимание — дала ей шанс выхватить маску. Она уже сжимала её в руках, чувствуя под пальцами знакомый мех, уже собиралась вытолкнуть брата из своей комнаты, как вдруг заметила его испуганный взгляд, устремлённый к входной двери. Лиза обернулась. В полутьме коридора стояла заплаканная Оленька. В светлой ночной сорочке, с плюшевым медведем, которого она прижимала ко рту, чтобы не зарыдать в голос. Её глаза были красными, щёки мокрыми, и она смотрела на старших брата и сестру с таким ужасом, что у Лизы внутри всё оборвалось. Антон тут же бросился к младшей — подхватил на руки, прижал к себе, зашептал что-то успокаивающее. А Лизу словно холодной водой окатили. Ярость ушла, оставив после себя только пустоту и стыд. Смешанные чувства внутри, что словно качели мотали её в разные стороны, и что-то внутри подсказывало: захлопни перед ними дверь, не обращай внимания, останься одна. Но она не успела. Внезапно помутнело. Стало тошно. Девушка согнулась пополам, чувствуя, как желудок сокращается, а во рту появляется кислый привкус. Секунда — и содержимое желудка окрасило деревянный пол. Она оказалась сидящей на коленях, опираясь на пол ладонями, ослабевшие руки едва удерживали её от того, чтобы не впечататься лицом в шоколадное месиво. В ушах звенело, перед глазами плыли круги, и каждое движение давалось с неимоверным трудом. Последнее, что она запомнила перед тем, как отключиться, — громкие рыдания сестры, которые разрывали тишину. И тёплые руки брата, что поднимали её с пола, бережно, осторожно, несмотря на всё, что она только что накричала. А потом — темнота.

***

День начался не так, как он себе представлял. Антон привык просыпаться под звон будильника, быстро собираться, завтракать вместе с сёстрами и вылетать из дома, на ходу натягивая рюкзак на плечо. Но сегодня всё пошло наперекосяк с самого утра. Происшествие ночью не осталось без последствий — он до сих пор чувствовал тяжесть в плечах, когда вспоминал, как поднимал сестру с пола, как её тело было безвольным и холодным, как стучала её голова о его грудь, пока он нёс её на кровать. Пришлось укладывать Лизу в постель. Она не просыпалась, даже когда он поправил подушку и укрыл её одеялом — спала тяжело, без сновидений, и лицо её казалось бледным, почти прозрачным. Пришлось отмывать пол — шваброй, тряпкой, на коленях, пока Оля, наконец успокоенная, сидела на кухне и пила тёплое молоко с мёдом, не задавая вопросов. Пришлось звонить в школу, врать про плохое самочувствие, про температуру, про то, что Лизы сегодня не будет. Голос в трубке был равнодушным — учительницу мало волновали причины, главное — предупредили вовремя. Уже в школе, сидя на втором уроке, мысли Антона были заняты далеко не геометрией. Учительница что-то чертила на доске, мелок скрипел, ученики перешёптывались, но он не слышал ничего. Он отстранённо смотрел в тетрадь, но на её страницах были не графики и не формулы. Всё, что он собирал за эти годы, хранилось здесь — в рисунках, в схемах, в мелком, почти нечитаемом почерке на полях. Информация. Он перелистывал страницы, особо не вглядываясь — знал каждую наизусть. Где-то — наглядно нарисовал: силуэты в масках, лес, странные символы, которые видел однажды. Где-то — во всех подробностях описывал: даты, имена, события, совпадения, которые не могли быть случайными. Почти ближе к концу записей всё они были о сестре. Он уже давно заподозрил неладное — ещё тогда, когда она впервые приехала. Сопоставил все признаки, все мелочи, и понял, к чему это ведёт. Но в голове не укладывалось одно. Почему именно сейчас? Прошло слишком мало времени с тех пор, как это случилось в последний раз. По всем его расчётам, по всем наблюдениям, по всему, что он знал, должно было пройти гораздо больше. Но судя по Лизе, справлялись они куда хуже, чем в прошлый раз. Это было слишком заметно — они ещё толком не восстановились, а уже снова взялись за своё. Петров планировал спокойно поговорить с сестрой. Думал, что в силу возраста она будет более разумной и мудрой. Что выслушает, поймёт, примет его слова без криков и слёз. Он готовился к этому разговору, мысленно подбирал слова. И сорвался. Маска сработала как триггер. Заметив её на лице его бедной родной сестры — той, которую он должен был защищать, — он не смог сдержаться. Всё, что копилось внутри, вырвалось наружу потоком грязных, злых слов. Он высказал всё, что приходило на ум, не думая о последствиях, не замечая, как с каждым его словом лицо Лизы становится всё более чужим. Ошибка. Он не должен был. Теперь он понимал это отчётливо, с холодной ясностью, от которой хотелось ударить себя по лицу. После такого единственная ниточка доверия между ними явно оборвалась. Слушать его она точно не будет — закроется, отгородится, спрячется за своей маской и будет делать вид, что его не существует. Или и вовсе, сбежит… Нужно было что-то придумать. Причём экстренно. Время уходило, с каждым часом её состояние становилось только хуже, и он не знал, сколько ещё она продержится прежде, чем случится что-то непоправимое. Он поднял взгляд на класс. Задумчиво обвёл его: первые парты, где зубрилы старательно записывали за учителем, средние ряды, где кто-то уже клевал носом, задние, где шептались и передавали записки. И остановился на обеспокоенном взгляде. Рома. Друг сидел за соседней партой, повернув голову, и посматривал на него. Не на доску, не на учителя — на него. В его глазах было что-то такое, что заставило Антона замереть на секунду. Рома явно волновался. Не о нём — о Лизе. Он знал, что сегодня её нет в школе, и это его беспокоило. И, насколько Антону было известно, между ними были довольно… близкие взаимоотношения. Если верить Оле и Кате. Он провожал её до дома, они вместе уходили после уроков, и в их взглядах было что-то такое, что не заметить было просто невозможно. Решение пришло довольно быстро. Он нашёл рычаг.

***

— В общем, ребят… — начал Петров, и голос его прозвучал непривычно — осипшим, сдавленным, будто каждое слово давалось через силу. Он стоял в кухне Ромы, прислонившись бедром к краю стола, и чувствовал, как под взглядами друзей внутри всё сжимается. — Я собрал вас не просто так. Он чуть неловко поджал губы — жест, который выдавал волнение, сколько бы он ни пытался его скрыть. Потом вытащил из рюкзака свою тетрадь с записями, ту самую, которую никогда не показывал никому, и положил на кухонный стол. Обложка была потрёпанной, уголки замялись, страницы пожелтели от времени — но это было неважно. Важно то, что было внутри. Он собрал всех: Бяшу, Андрея и Пятифана. Рома любезно согласился принять их у себя, пока мамка была на работе — в доме было тихо, только часы тикали на стене да ветер гулял за окном. Никто не знал, зачем их позвали. Никто не задавал вопросов по дороге. Но напряжение чувствовалось даже сейчас — в том, как Бяша постукивал ногой, как Андрей нервно крутил в руках зажигалку, как Рома молча смотрел чуть ли не в самую душу. — Пожалуйста, — Антон обвёл их взглядом, и в его глазах было что-то такое, от чего все шутки, все подколы, все «да ладно тебе» застряли в горле. — Мне нужна ваша помощь. Не подумайте, что я окончательно свихнулся, я просто… хочу спасти сестру, — последнее слово прозвучало слишком надтреснуто и тихо. Почти шёпотом, почти мольбой. Ребята скептически смотрели на него. Бяша приподнял бровь, Андрей отложил зажигалку на стол, а Рома скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. Никто не возражал, но никто и не спешил соглашаться. Слишком потерянно и отчаянно выглядел их друг — таким они его ещё не видели. Да и состояние Лизки последние дни оставляло желать лучшего: тёмные круги под глазами, которые она явно пыталась скрыть, отсутствующий взгляд, она перестала шутить, перестала улыбаться, перестала играть на гитаре. Они замечали. Все. Рома молча схватил тетрадь со стола и начал листать её — быстро, жадно, будто искал что-то конкретное. По обе стороны от него тут же пристроились Андрей и Бяша, пододвинув стулья, заглядывая через плечо, чтобы тоже увидеть. На страницах были рисунки. Схемы. Странные символы, которых никто из них не узнал. Записи — мелкие, нервные, иногда перечёркнутые и переписанные заново. Даты. Имена. Места. И чем дальше они листали, тем тяжелее становилось дышать. — Это что за хрень? — тихо спросил Бяша, проводя пальцем по какому-то наброску, изображавшему человеческую фигуру в маске козла. Антон начал рассказывать. Сбивчиво, торопясь, иногда возвращаясь назад, чтобы объяснить то, что упустил. Он говорил о том, что пришлось пережить ему, о том, с чем пришлось иметь дело. О том, как они находят своих жертв. О том, как затягивают. Ребята задавали вопросы — сначала осторожные, потом всё более настойчивые. Рома иногда перебивал, требуя уточнений, Андрей хмурился и качал головой, Бяша шепелявил, переспрашивая то, что не расслышал. И чем дольше Антон говорил, тем яснее он видел их взгляды. Они смотрели на него так, будто он сошёл с ума. Будто рассказывал страшную сказку на ночь. И всё же… они пытались понять. Видя, что друг явно нуждается в помощи, что он не шутит, не преувеличивает, не врёт. Лицо Пятифана с каждой перевёрнутой страницей становилось всё мрачнее. Он читал не просто текст — он читал о Лизе. О том, что с ней происходит. Было видно, как ему тяжело — по сжатым челюстям, по напряжённым плечам, по тому, как его пальцы сжимали край стола, когда доходил до особенно жутких строк. В конце концов он аккуратно положил раскрытую на последней странице тетрадь. Поднял потяжелевший взгляд на белобрысого — и в этом взгляде не было больше скепсиса, ни насмешки. Только холодная, собранная решимость. — И каков план? — спросил он и Антон буквально почувствовал, как камень падает с души. Как дышать становится легче. Как в груди, где только что была пустота и отчаяние, появляется что-то ещё — маленькое, хрупкое, но такое важное. Надежда.