Сестра Петрова

Оля не могла назвать точно, что именно её пугало. Ссора брата и сестры или тот факт, что её оставили одну дома вместе со старшей, которая лежала без сознания весь день, не говорила, не двигалась, даже не вздыхала во сне? Она лежала на полу в своей комнате, разложив на ковре листы бумаги и старые цветные карандаши. Рисовала дом посреди леса — высокие сосны, маленькие окошки, дым из трубы, который тянулся к небу. Но каждые полчаса она откладывала карандаши, поднималась и бежала в соседнюю комнату, чтобы проверить, как там Лиза. Брат наказал чётко следить за её состоянием, если надо будет — принести воды, покормить и ни за что не выпускать. Оля старалась выполнять всё, что он сказал. Но мёртвенная бледность родного лица пугала. Она не понимала, что такого случилось с Лизонькой, что она уже который день ходит как тень. Может, отравилась чем-то? Или заболела и никто не знает, как её лечить? Девочка думала об этом, пока карандаш выводил очередное окно в нарисованном доме. Она прислушивалась к нагнетающей тишине — в доме было пусто, только часы на стене отсчитывали секунды, да ветер иногда завывал в печной трубе. Время близилось к вечеру. Солнце уже давно село, и в комнате стало темно, но Оля не включала. Она только поглядывала на часы, которые висели в коридоре, и ждала. Лиза так и не просыпалась. Внезапно пугающая мысль посетила юную головушку — такая холодная, такая пугающе реальная, что девочка похолодела. А вдруг она больше никогда не проснётся? Оля подскочила с пола, забыв про карандаши и бумагу, и затопала ножками по коридору. Вбежала в соседнюю комнату, остановилась у кровати. Сестра лежала неподвижно. Даже грудь не шевелилась, словно та и вовсе не дышала. Тяжело сглотнув, Оля медленно наклонилась к сестре, прислушиваясь. Тишина. Она нахмурилась, поднесла ладошку к её носу — замерла, боясь шелохнуться. И почувствовала слабое, едва уловимое дыхание. Тёплое. — Живая… — шепнула девочка еле слышно, разлепив пересохшие губы. Облегчение накрыло такой волной, что ноги стали ватными. И в этот момент глаза Лизы медленно открылись. Оля радостно улыбнулась, сердце заколотилось часто-часто, и она бросилась обнимать сестру, прижимаясь к её плечу, чувствуя, как та подрагивает под одеялом. — Съеби бля, — послышалось над ухом. Оля не успела понять, что произошло, как сильный толчок рукой заставил её отстраниться. Она отлетела на шаг, едва удержав равновесие, и уставилась на Лизу широко раскрытыми глазами. Дикий взгляд — такой, будто на неё смотрит не старшая сестра, а зверь из леса, загнанный в угол и готовый рвать клыками. Агрессия исходила от неё волнами, звенела в воздухе, делала его тяжёлым, почти невыносимым. Оля никогда не видела Лизу такой — ни когда та только приехала, ни когда они играли в снежки, ни когда она сидела с гитарой и пела песни, под которые так хорошо танцевалось. — Лиза? — позвала девочка тихо, но та словно не слышала. Лиза потеряла интерес к сестре так же внезапно, как и проснулась. Она подскочила с кровати — резко, будто её подбросило пружиной, — и принялась лихорадочно что-то искать. Бросилась на колени, заглянула под кровать, запустила руку под матрас, обшарила шкаф — внутри и сверху, выдвинула тумбочку, перетряхнула ящики, отодвинула шторы, заглянула во все щели, куда только можно было дотянуться. В её взгляде была паника и безумие, и от этого Оле стало по-настоящему страшно. Сестра словно превратилась в другого человека — незнакомого, пугающего. Девочка не выдержала. Она выбежала из комнаты, сбежала по лестнице вниз, на первый этаж. Топот ног за спиной — Лиза продолжала что-то искать наверху — был громким и пугающим. Отдавался эхом в пустом доме. Оля бросилась к домашнему телефону, который стоял на тумбочке в прихожей. Руки тряслись, пальцы не слушались. Она взглянула на подсказку-бумажку, что оставил ей брат на всякий случай, и набрала номер. Гудки. Долгие, тяжёлые, каждый отдавался в груди. Девочке оставалось только ждать. И надеяться, что всё обойдётся.

***

— Можно просто привязать её и никуда не пускать, — очередная идея прозвучала над столом, повиснув в спёртом воздухе кухни, где уже несколько часов не стихали споры. Голос принадлежал Андрею — он сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах зажигалку, которую, казалось, не выпускал из рук никогда. Идея была радикальной, топорной, но в ней чувствовалось что-то такое, от чего Антон внутренне содрогнулся. Не потому что она была плохой — потому что она была единственной, которая могла сработать. Антон провёл рукой по лицу — медленно, тяжело, будто стирая с него всю усталость последних дней. Выдохнул. Он думал, что придумать план будет проще не в одиночку, что друзья подскажут что-то дельное, что-то, до чего он сам не додумался. Но, видимо, зря понадеялся. Каждый новый вариант разбивался о реальность, как волны о скалы. — А в школу ей как ходить? — протянул он, и голос его звучал устало, почти безразлично, хотя внутри всё кипело. — Родителям как объяснить? Он уже понимал, что ситуация безвыходная. Лиза даже близко их не подпустит — после того, что произошло, доверие было потеряно, возможно, навсегда. — Да я не знаю уже, — Андрей повысил голос, зажигалка замерла в его руке. — Ты все варианты отвергаешь. Нас много, возьмём, запрём её где-то — и всё! Он воскликнул это так, будто речь шла о том, чтобы закрыть нашкодившего котёнка, а не человека. Антон промолчал, перебросившись взглядом с Ромой, который сидел на краю дивана, погрузившись в себя, и напряжённо молчал уже полтора часа. В его глазах было что-то тяжёлое — не отчаяние, нет, скорее ожидание. Он не предлагал вариантов, не спорил, не жестикулировал. Просто ждал. — Ну реально чё, на, — встрял Бяша, похлопав рыжего по плечу в знак поддержки. — Тебе что дороже, её оценки или жизнь? Антон опустил взгляд. Слова били точно в цель — и от этого было ещё больнее. — Вы безнадёжны… — пробормотал он, поднимаясь с дивана. Похлопал по карманам, проверяя, на месте ли пачка. Нужно было освежить голову, выйти из этой душной комнаты, где каждый вдох давался с трудом. Он вышел на крыльцо который раз за день, даже не оглядываясь. Вечерний воздух ударил в лицо — холодный, свежий, пахнущий снегом и приближающейся ночью. Антон достал сигарету, прикурил от старой зажигалки. Дурацкая привычка, передавшаяся ему с начала крепкой дружбы команды Вольтрона. Он старался в последнее время бросить, но в связи с постоянным стрессом, связанным с состоянием сестры, табак сам просился в рот. Скрипнула дверь. Рядом появился Рома — бесшумно, как умел только он. Как обычно, молчаливый, он лишь жестом потребовал у друга никотиновую палочку и вместе с ним прикурил. Дым тонкими струйками уходил в темнеющее небо, смешиваясь с морозным паром. Антон тоже молчал. Только задумчиво смотрел на лес, который уже давно перестал его пугать. Раньше он боялся даже подходить к опушке после захода солнца. А теперь… теперь, увидев всю подноготную этого проклятого места, перестаёшь бояться. Потому что страшнее того, что он пережил когда-то, уже ничего не может быть. — Ты можешь пообещать мне кое-что? — спокойным тоном протянул Антон, не отводя взгляда от густой листвы и корявых ветвей лесной чащи. Рома повернул к нему голову. Не сказал ни слова — взглядом потребовал продолжить. — Что бы ни случилось, — Антон сделал паузу, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, — присмотришь за ними? Он словно принял какое-то решение у себя в голове — то, что зрело внутри уже давно. И увидев почти сразу же в ответ уверенный кивок, выдохнул. Камень с души не упал — он просто стал чуть меньше. В этот же момент тишину разорвал пронзительный перезвон телефона. Дом, который казался погружённым в сон, вдруг ожил — резко, тревожно, как от удара током. Ребята вздрогнули. Встретились взглядами — и в каждом из них читалось одно и то же. Потом одновременно бросили окурки в снег и рванули к дому, где Андрей уже взял трубку. Он стоял у стены, прижав её к уху, и лицо его, ещё минуту назад раскрасневшееся от спора, вдруг побледнело. — Ну что там? — спросил Антон, чувствуя, как во рту пересохло, а язык еле отлипает от нёба. Он смотрел на рыжего, и по одному его взгляду уже можно было предугадать ответ. — Она очнулась, — осипшим голосом произнёс Андрей, опуская трубку. — И ищет маску. Он переглянулся со всеми собравшимися — с Бяшей, который замер с открытым ртом, с Ромой, чьё лицо стало жёстче, с Антоном, который вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как по команде поднялся гомон. Ребята начали одеваться — кто натягивал куртки, кто застёгивал молнии, кто искал шапку, завалившуюся под стул. Спорили — громко, перебивая друг друга, каждый пытался убедить всех, что его вариант плана самый лучший. Они так и не определились, что собираются делать, а времени на раздумья уже не оставалось. Вспомнив, что забыл тетрадь у Ромы в комнате, Антон, который оделся быстрее всех, пошёл туда. Комната была маленькой, заставленной старой мебелью, на стенах висели плакаты с рок-группами. Он начал искать — на столе не было, на полках не было. Петров принялся лазать по ящикам, совершенно забыв о личных границах, выдвигая один за другим, перерывая вещи. Не мог допустить, чтобы вся важная информация где-то потерялась. А уж тем более — попала в чужие руки. Но он тут же пожалел об этом. В одном из ящиков, под стопкой старых журналов и каких-то бумаг, лежала она. Карнавальная маска волка из папье-маше. В комнате повисла тишина. Пятифан, что внезапно появился в дверях, натягивая куртку, замер. Посмотрел на маску, потом на Антона. И ничего не сказал. Не потому что нечего было говорить — потому что слова были лишними. Всё и так было понятно.