Сестра Петрова

Крик отчаяния и истерика. Звуки эхом разносились по дому, отражаясь от стен, залетая в пустые комнаты, поднимаясь к потолку, где уже давно осела паутина. Ей было плевать. Она перерыла уже каждую комнату, каждый угол и каждый тайник — под кроватью, в шкафу, за шторой, в старом комоде, куда никто не заглядывал годами, — ничего. Этот ублюдок куда-то спрятал её. Невыносимое чувство неполноценности и животной ярости разрывало изнутри. Хотелось рвать и метать, крушить всё вокруг, разбивать стёкла, ломать мебель, разрывать подушки в клочья. Хотелось найти того, кто посмел отнять у неё лицо, и вонзить когти в его горло. Разрубить каждого, кто попадётся на пути. Она не помнила, где именно находится и с кем. Кто она и как её зовут. Имена, лица, голоса — всё это стёрлось, растворилось в белом шуме, который заполнил голову. Всё, что она знала — это лес. Место, где её ждут. Бросив попытки найти маску, Лиза помчалась вниз. Лестница скрипела под ногами, ступени холодили босые пятки, но она не чувствовала холода. Плевать, они сделают ей новую. Они примут её любой. Даже не обувшись, не надев куртки, не накинув шарф, она вылетела из дома в мороз. Звери же не носят одежду. Воздух ударил в лицо — резкий, обжигающий, но она даже не вздрогнула. Кожа была разгорячённой, глаза горели диким, нечеловеческим огнём, и её ничего не волновало. Звери не боятся холода. Бросившись к лесу, она перебиралась сквозь рыхлые сугробы, что были ей до колена, и шла словно танк к своей цели. Снег забивался в носки, таял от жара её тела и тут же замерзал снова, превращаясь в ледяную корку. Она не замечала. Она видела только чёрную стену деревьев впереди, которая становилась всё ближе и ближе. Плевать. Её ждут. Ей будут рады. Уже приближаясь к кромке леса, она услышала где-то на подкорке выкрик. Слово — или имя? — смутно знакомое и такое неважное. Она даже не замедлилась. Лес манил сильнее, чем любой голос из прошлого, которое она уже почти забыла. Лиза бежала не разбирая дороги, по зову сердца. Ветки хлестали по лицу, оставляя красные полосы на щеках и лбу, снег пропитал носки, отчего те стали тяжелее, но она не чувствовала ничего. Только зов. Глубокий, низкий, пульсирующий где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Он тянул её вперёд, сквозь стволы, сквозь сугробы, сквозь время. Она не останавливалась. Не могла. Кто-то вынырнул из темноты — три фигуры с разных сторон. Смутно знакомые, но девушка от неожиданности остановилась. Не к тем она пришла. — Лиза, постой, пожалуйста, — руки какого-то парня с рыжими волосами легли ей на плечи и чуть встряхнули. Девушка ничего не могла ответить. Промычала что-то неразборчивое, потом озлобленно зыркнула на него и рваным движением вырвалась. Внезапно уже другие руки перехватили её поперёк туловища и подняли в горизонтальное положение. Сильные, грубые, они сжались вокруг её талии, не давая двинуться. Лиза забилась, закричала, забила ногами по воздуху, попыталась укусить, но парень держал крепко, не обращая внимания на её попытки освободиться. Облегчённые вздохи рядом — видимо, подумали, что она не сможет вырваться и убежать. Как наивно. Она уже примеривалась, куда ударить пяткой, как извернуться, чтобы перекусить чужую руку. Но внезапно — до боли знакомая мелодия. Флейта пела успокаивающе, словно рука мамы поглаживающая по голове. Звуки лились из темноты, из глубины леса, из самого сердца этого проклятого места. Они обволакивали, согревали, убаюкивали, и Лиза почувствовала лёгкость и странную ясность ума. Борьба утихла сама собой — мышцы расслабились, дыхание выровнялось. Она повернула голову и увидела перед собой знакомое лицо. Рома. Он остановился, глядя куда-то сквозь неё, в ту сторону, откуда лилась музыка. Взгляд его стал пустым, стеклянным, незнакомым — таким, каким она не видела никогда. Внезапно его руки, что держали её на весу, начали ослабевать и опускаться. Лиза с вскриком упала в снег полностью, но парня словно это и не волновало. Он сделал шаг к лесу — туда, где в темноте уже загорались чьи-то глаза и вырисовывались длинные рога, тянущиеся к низкому облачному небу. Присмотревшись, она увидела, как Андрей и Бяша ведут себя точно также. Застыли, словно в трансе, и пошли на зов флейты. Рыжий отпустил зажигалку — та упала глубоко в снег, — и шагнул вперёд, не оглядываясь. Бяша, который только что поддерживал Андрея, отстранился и побрёл следом, его глаза смотрели в одну точку, губы шевелились, будто он повторял что-то про себя. Захотелось встать и побежать вместе с ними. Музыка манила, звала, обещала покой и дом. Что плохого в том, чтобы пойти на зов хозяина?

***

Тишина леса. Глубокая ночь. Она окутывала всё вокруг плотным, почти осязаемым одеялом, сквозь которое не пробивалось ни звука — ни шороха веток, ни крика ночной птицы, ни хруста снега под чужими ногами. Даже собственное дыхание казалось приглушённым, чужим, словно принадлежало кому-то другому. Небо над головой было чёрным, ни единой звезды, ни проблеска луны — только бесконечная, давящая темнота, от которой становилось трудно дышать. Он сидел на снегу, растерянный. Холод пробирался сквозь штаны, заставлял ноги неметь, но он не чувствовал ничего — только странную, липкую пустоту внутри. Не понимал, как оказался здесь. Пытался вспомнить, что было до этого, но разум словно играл с ним, давая надежду на просветление и тут же забирая её, оставляя после себя только белую, шумящую пустоту. Он сидел и смотрел в чёрную густоту леса вокруг. Деревья стояли плотной стеной, ветви сплетались над головой в непроницаемый полог, и луна, которая ещё недавно, казалось, светила где-то там, за ними, исчезла полностью. Ветки словно назло прикрывали её, не давая ни шанса различить хотя бы собственные руки в этой тьме. Но внезапно — мелодия. Знакомая, успокаивающая. Она родилась где-то в глубине леса, тонкая, тягучая, и потекла сквозь стволы, сквозь снег, сквозь сам воздух, который вдруг стал плотнее, тяжелее. Он слышал её уже много раз. И в который раз не мог сопротивляться. Она забирала волю, забирала страх, забирала всё, что делало его человеком, оставляя только послушное тело. Сидел и ждал. Не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог закрыть уши, чтобы не слышать этот зов. Мелодия приближалась, становилась громче, отчётливее, и вместе с ней из темноты проступали очертания. В тесноте ветвей и снежной мглы получилось различить горящие глаза. Два жёлтых огня, немигающих, древних. Они смотрели на него сверху вниз, и в их взгляде не было ни злобы, ни жестокости — только холодное, равнодушное любопытство. Существо было высоким, нависало над ним, заслоняя остатки неба. Длинные рога, изогнутые назад, терялись в темноте, и невозможно было понять, где они заканчиваются. Костлявые пальцы перебирали по бедренной кости, из которой была сделана флейта, извлекая те самые звуки, которые въедались в мозг. Антон как завороженный смотрел на хозяина. Он знал его. Знал, но никогда не видел так близко. Никогда не чувствовал этого запаха — сырой шерсти, гнили и чего-то древнего. Существо оторвалось от инструмента, но мелодия никуда не исчезла. Она словно въелась в голову, играя на подкорке снова и снова, бесконечной пластинкой, от которой невозможно было отключиться. Она стала частью его — как дыхание, как сердцебиение, как мысль о том, что он уже не принадлежит себе. Хозяин вытащил из-за пазухи маску. Знакомую. С торчащими заячьими ушами, с прорезями для глаз, которые смотрели на него пустыми, тёмными провалами. Антон сидел и смотрел, как существо склоняется к нему. — Наш зайчик, — проблеял хозяин, надевая на мальчишку маску.

***

— Рома! — крик Антона разрезал приятную мелодию, как ножом по сердцу. Голос его был резким, отчаянным. Он появился откуда-то сзади — из темноты, из-за деревьев, будто сама ночь выплюнула его из своего плена. Схватил друга за плечи, вцепился пальцами в ткань кожанки, сжал так, что побелели костяшки. Но тот не реагировал. Глаза Ромы были пустыми, стеклянными, и в них не было ни капли узнавания. — Рома, мать твою! — Антон замахнулся и влепил пощёчину. Сильную, звонкую. Звук удара разнёсся в тишине, как выстрел. Голова парня дёрнулась в сторону, он пошатнулся, но взгляд оставался мутным. Только лёгкий, едва заметный проблеск в глазах. Антон встряхнул друга за плечи — резко, сильно, как трясут поломанный механизм, надеясь, что он снова заработает. — Смотри на меня! — Антон схватил его за лицо, сжал пальцами щёки и грубо развернул к себе, заставляя смотреть в глаза. — Вспомни, зачем мы сюда пришли. Я знаю, было ошибкой вести тебя сюда, но пожалуйста. Уведи её. Голос его дрожал, срывался, и в этом звуке слышалось всё: и страх, и отчаяние, и надежда, которая уже почти угасла. Он говорил быстро, проглатывая слова, будто боялся, что не успеет договорить, что лес заберёт Рому прямо сейчас, на его глазах. Что-то дрогнуло в глазах Пятифана. Медленно, очень медленно, как будто сквозь толщу замерзшей воды, к нему возвращалось осознание. Он моргнул — раз, другой, — и взгляд его стал яснее. Сфокусировался на лице друга, стоящего напротив. Рома опустил глаза на свои руки, потом перевёл взгляд на Лизу. Она уже почти не сопротивлялась, заворожённая музыкой. Её тело медленно, неумолимо утопало в снежной яме, из которой она пыталась выбраться, тратя последние силы истощённого организма. — Сделай то, что обещал, — прохрипел Антон, отступая в темноту. Туда, где уже скрылись Бяша и Андрей. Из глубины леса доносились звуки — рвущейся плоти, хруст костей, влажный, тошнотворный треск, будто из кого-то вылезал чужой. Музыка затихала, уползала обратно в чащу, и на её место пришла тишина. Угрожающая, давящая. Хуже любого звука. — Я задержу, — сказал Антон, и в его голосе не было сомнений. Только холодная, страшная решимость человека, который уже попрощался со всеми. Рома не успел ничего ответить. Даже подумать. Его тело действовало быстрее разума. Он резко поднял на руки Лизу — она почему-то лежала уже без сознания, либо от переохлаждения, либо от истощения. Тело её было лёгким, почти невесомым, и это пугало. Он рванул назад. Туда, откуда они пришли. По своим следам, по замёрзшей тропе, через сугробы, которые хватали за ноги, пытались удержать, завалить. Сзади слышался чей-то протяжный крик, вой, уханье и противный, скрежещущий голос, который, казалось, проникал прямо в мозг, выедал его изнутри. Рома бежал, не оглядываясь. Не мог. Потому что знал — если обернётся, то увидит то, что не даст ему спать до конца жизни.

***

— И зачем мы идём туда? — непонимающе спросил Ромка, с сомнением глядя на чёрный гараж перед собой. Стены были старыми, кое-где облупившимися, а крыша покрыта ржавыми листами железа, которые при малейшем ветре начинали жалобно гудеть. Лампочка над большой металлической дверью периодически сбивалась и моргала — то загоралась тусклым жёлтым светом, то снова погружала всё в темноту. Бяша остановился рядом, улыбаясь во все тридцать — два из них отсутствовали впереди. Он потирал руки, переминался с ноги на ногу, явно предвкушая что-то интересное. — Тест на пацана, Ромка, — прошепелявил мальчуган, шутливо боднув друга в плечо. — Или зассал? — Других страшишь, а сам в кусты? — поддержала его Полина. Она держала Пятифана под руку, ведя к гаражу, и вся её фигура словно льнула к его плечу. Тёмные волосы покачивались в такт шагам, а голос был сладок как карамель — слишком приторный. Она смотрела на него снизу вверх, хлопая длинными ресницами, и в её улыбке было что-то такое, от чего у Ромы замирало сердце, даже когда он понимал, что его разводят. — Ну давай, смельчак, — протянула она, чуть сжав его локоть. — Постучи три раза. Рома лишь усмехнулся. Нашли дурака. Да чтобы он зассал постучать в чей-то гараж? Насмешили. Он выпрямился, расправил плечи. В конце концов, это просто гараж. Подойдя к двери, он неспешно постучал, отсчитывая удары: — Три, два, раз. Дверь тут же распахнулась — резко, без скрипа, будто её и не запирали вовсе. Свет в помещении включился мгновенно, ослепив на секунду. Ромка зажмурился, проморгался и только потом смог разглядеть, где они оказались. С первого взгляда — обычная ювелирка. Стеклянные витрины, бархатные подставки, блеск металла и камней под ярким светом ламп. Но вместо продавца за стойкой сидел… чудак. В причудливом костюме козла — рогатый, бородатый, с жёлтыми глазами. Ролевик, видимо. К нему за стойку уже подбежал счастливый Бяша, чуть ли не подпрыгивая на месте. Глаза его горели, руки тряслись от возбуждения, и он смотрел на козла так, будто тот был Дедом Морозом, исполняющим желания. — Эй, смельчак, не робей, душу заложи скорей, — протянул чарующим, почти гипнотическим голосом чудак. — Можно я! — Бяша остановился у стойки, вцепившись в край руками, и чуть ли не подпрыгивал на месте. — Отпустим старые грешки, дадим сладости мешки, — пропел козёл, пододвигая к мальчику горсть сладостей. Бяша вскрикнул радостно, забирая в охапку конфеты, батончики, какие-то яркие фантики, которые блестели под светом. Он прижимал их к груди, как самое дорогое сокровище, и улыбался так широко, что его щербатый рот, казалось, растянется до ушей. — Во свезло, на! — выдохнул он. Рома непонимающе стоял, рассматривая помещение. Как всё это помещалось в один гараж? Стены раздвигались, уходили куда-то вдаль, потолок терялся в полумраке, и казалось, что внутри этого места было гораздо больше пространства, чем снаружи. Он пытался понять, найти логику, но мысли путались, и он уже не был уверен, что гараж перед ним был настоящим. Пока он стоял, рассматривая витрины, к нему подошла Полина. Она встала рядом, почти касаясь плечом, и начала выпрашивать какое-то украшение — сверкающий кулон, висевший на бархатной подставке. Голос её был капризным, но мягким, и Рома даже не взглянул на украшение толком. Он просто схватился за любую возможность порадовать девчонку, которая ему нравилась. Ту, ради которой он готов был на всё. — Эй, чепуха, — произнёс Ромка, указывая пальцем на украшение. — Это хочу. — За такое душу прошу, — улыбнулся козёл, обратив внимание на мальчика. Он чуть склонил голову набок, и его жёлтые глаза блеснули в полумраке. — Соглашайся, Ромк, — подначивал его Бяша, который уже успел измазать весь рот в конфетах. Шоколад размазался по щекам, по подбородку, но ему было всё равно. — Дело верняк! — Руку пожимаешь, сделку совершаешь, — чудик протянул ему руку. Пальцы были длинными, костлявыми, с острыми когтями, обмотанными странными лентами от костюма. Рома недолго думая пожал ему руку. Ладонь была холодной, сухой, как старая бумага, и на мгновение ему показалось, что он сжимает не руку человека. Но тут словно громом пробило осознание. Он отстранился, дрогнул, пошатнулся. В голове зашумело, в ушах зазвенело, и он вдруг понял — это был не просто розыгрыш. Не просто страшилка для пацанов. Это было что-то настоящее. Что-то, от чего у него похолодело в груди. — Погоди, — кинул мальчик вслед уходящему козлу. — Я передумал! Чудак даже не обернулся. Только бросил что-то про перерыв на обед и скрылся за одной из витрин, исчезнув так же внезапно, как и появился. Но тут же внимание Ромы захватила она. Полина. Она ловко запрыгнула на стойку перед ним, обдавая мальчика шлейфом своих духов — сладких, ежевичных, от которых кружилась голова. Она села на колени, у самого края, и на её шее уже красовалось то самое украшение. Камни сверкали, переливаясь в свете, и Полина смотрела на него сверху вниз, чуть склонив голову. — Как тебе? — спросила она, хитро улыбнувшись, чуть сощурив голубые глаза. — Красивая? Пятифан закивал, не в силах выдавить ни слова. Настолько особа перед ним была очаровательна — тёмные волосы, светящаяся кожа и эти глаза, в которых, казалось, отражались все звёзды мира, — что он потерял дар речи. — За такой подарок, — протянула девочка, доставая угощение в виде шоколадной конфеты, — я тебя как следует отблагодарю. Она открыла фантик, медленно, не торопясь. — А теперь, будь добр, открой ротик, — прошептала она, подхватывая сладость зубами. Она взяла в руки его лицо и Ромка, как заворожённый, послушно приоткрыл рот. Конфета скользнула на язык, сладкая, тягучая, и он почувствовал, как что-то тёплое разливается по телу, как мысли путаются, а воля утекает сквозь пальцы. — Хороший мальчик, — хмыкнула она, натягивая на него волчью маску.

***

Сильная боль в висках — особенно в правом — была давящей, пульсирующей, режущей. Казалось, кто-то невидимый вогнал раскалённую спицу в мягкие ткани и теперь медленно проворачивал её, задевая нервы, заставляя сознание то проваливаться в темноту, то снова выныривать на поверхность. Сон, если это можно было так назвать, был обрывочным, странным, даже пугающим. С тихим стоном приоткрыв глаза, Лиза почти сразу зажмурилась. Даже минимальный свет от настольной лампы, стоявшей где-то на тумбочке, раздражал слизистую и резал по глазам. Голова гудела, и каждое движение век отдавалось пульсацией в висках. Но кое-что заставило всё же открыть глаза и сфокусировать взгляд. Перед лицом, почти вплотную, на неё смотрело обеспокоенное лицо. Рома. Он сидел на корточках рядом с ней, его лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё заметнее в тусклом свете лампы. Глаза странно поблескивали, на лбу выступила испарина, а сам он что-то бормотал, судя по движениям губ, поджимал их и нервно облизывал. Прищурившись, Лиза заметила странное. Длинный порез вдоль его правого виска, из которого сочилась кровь. Тонкая, алая струйка медленно стекала по щеке, оставляя на коже влажный, блестящий след. Порез был оклеен двумя пластырями, наспех, кое-как — они лишь помогали ране не разъезжаться, но кровь остановить явно не могли. Края пластырей уже пропитались красным, а Рома, кажется, не замечал этого и вовсе. Тут же, словно из вакуума, она начала различать звуки. Громкий, надрывный плач, от которого внутри всё перевернулось и захотелось зажать уши, лишь бы не слышать. Чуть повернув голову и поморщившись от резкой боли в правом виске, Петрова заметила сестру. — Не дёргайся, — тихий шёпот Пятифана над ухом. Голос его был хриплым, сорванным, будто он сам только что кричал или плакал. Оля сидела на полу как и Лиза, сжавшись в маленький, дрожащий комок. Прижимала к груди плюшевого медведя — того самого, с которым не расставалась с детства, — и громко всхлипывала. Всё её тело тряслось, плечи ходили ходуном, и она захлёбывалась в собственных слезах, не в силах остановиться, не в силах даже вздохнуть нормально. У младшенькой явно была истерика. Лиза молча всматривалась в Олю. В её покрасневшее лицо, в опухшие веки, в то, как она дрожит и никак не может успокоиться. Сердце сжалось от боли. Хмурясь, девушка начала постепенно вспоминать события перед тем, как отключилась. Смутные, обрывочные воспоминания окружили затуманенное сознание. — А… а где Антон? — растерянно спросила Лиза, и голос её прозвучал чужим, слабым, едва слышным. Вместо ответа она получила резкую боль. Висок словно резали раскалённым металлом, елозя в мягких тканях по самым нервам чем-то стальным, острым. Из глаз брызнули слёзы, и крик разорвал тишину, которую до этого прерывали лишь всхлипы Петровой-младшей. Рома резко отстранился. Только сейчас она заметила в его окровавленных руках нож — тот, что он всегда таскал с собой. И ещё что-то странное, что-то маленькое, тёмное, шевелящееся у него в пальцах. Лиза не могла разобрать, что это, да и не хотела. Страх сковал горло. Проведя рукой по виску, девушка в ужасе издала странный грудной звук — то ли стон, то ли всхлип. Пальцы погрузились во что-то влажное, липкое, и боль стреляющей волной отдалась в веки, в затылок, в самую глубину черепа. Она опустила руку и посмотрела на неё. Пальцы были в крови. В её крови. А в виске зияла дыра — маленькая, но такая глубокая, что казалось, можно было достать до мозга. Пока Лиза всхлипывала от боли и ужасного осознания произошедшего, парень скрылся в дверях. Его шаги были быстрыми, но тяжёлыми. Совсем скоро он вернулся, вытирая ладони о белую тряпку, которая и так была замазана в чём-то кроваво-красном. Ткань впитывала влагу, но не спасала — руки Ромы всё равно оставались в крови. — Где Антон?! — надломленный крик, обращённый к вернувшемуся Пятифану. Голос Лизы сорвался и она сама не узнала его. Такой чужой, слабый, полный отчаяния. Рома вновь ничего не ответил. Было видно, как он поджал и так искусанные в кровь губы. Сел рядом с ней и крепко обнял — так, что она почувствовала его дрожь, его запах, его страх. Сломленный, от боли и ещё чего-то, голос прозвучал над ухом: — Я увезу вас отсюда. Даю слово. И громкий всхлип — прямо ему в плечо.