Стук сердца моего

      Кэйе пятнадцать. Точнее, не совсем. Ему исполнится пятнадцать меньше, чем через пять минут. А он уже все десять бегает по винокурне в поисках Дилюка, чтобы помириться. Угораздило же их поссориться прямо накануне его дня рождения. И из-за сущей, сущей глупости. Но сильно и радикально, с криками и хлопаньем дверьми. Они уже три дня — три дня, подумать страшно! — не разговаривают. Ну как, не разговаривают. Любые попытки как-то всё это обсудить неизбежно заканчиваются новыми криками и ещё худшими обидками. Они ещё никогда так сильно, так надолго не ссорились.       Крепус говорит, это всё переходный возраст и просто часть взросления. Кэйа придумывает неприличные рифмы на слово «возраст», и такая часть взросления его категорически не устраивает. Если взрослеть значит разучиться находить общий язык с самым дорогим человеком, он взрослеть не хочет. А тут ещё и день рождения как раз на носу, будто дополнительная насмешка вселенной. Кэйа надеялся, что уж к празднику они точно помирятся — ну ведь не бывает так, чтобы они и не помирились. А вот.       Кэйа себя всё равно до конца виноватым не считает, и Дилюк явно вспылил гораздо больше необходимого. Но сейчас уже ей богу, какая разница. Кэйа просто хочет, чтобы они снова нормально разговаривали, а не вот это вот всё. И если для этого придётся пойти на уступки — он готов. В конце концов, кто-то же должен сделать шаг навстречу, иначе они так и останутся на этом чертовом молчаливом расстоянии друг от друга. А Кэйе расстояние между ним и Дилюком невыносимо. Даже если тот — упрямый, вспыльчивый идиот, и мог бы тоже шаг навстречу сделать, между прочим. Кэйа чертыхается.       Дилюка нет. Нигде нет. Как сквозь землю провалился. Глубже даже, наверное, — потому что в погребах Кэйа уже тоже искал. Он останавливается посреди гостиной и глядит на напольные часы. Те показывают минуту до полуночи. На Кэйю невольно накатывает злость. Вот так, значит? У него через минуту день рождения, он решил пойти на все уступки на свете лишь бы помириться с этим бараном, а тот от него намеренно прячется?! Замечательно. Это не просто не шаг навстречу. Это его крайне выразительная прямая противоположность. Кэйа недовольно пинает опорный столб лестничных перил, на котором примостилась деревянная сова, и шипит, едва не отбив себе палец. Это становится последней каплей.       Он выдаёт сове порцию ругательств, за которые Аделинда его бы заставила вымыть рот с мылом, и недовольно взлетает вверх по ступеням. Упрямо шагает в сторону своей комнаты. Ну и прекрасно. Ну и пожалуйста. Если Дилюк не хочет мириться, то и не надо. У Кэйи знаете ли, тоже гордость есть. Хоть отбавляй. И одно дело идти на уступки лучшему другу, и совсем другое тому, кто не соизволил переступить через себя даже в честь его чёртового дня рождения! Продолжая недовольно бормотать, он распахивает дверь в свою комнату… и все мысли мигом вышибает из его головы. Потому что он едва лбами не сталкивается с Дилюком. Который, судя по всему, из этой комнаты так же недовольно выходит.       Оба поражённо застывают на пороге. Глядят друг на друга широко распахнутыми глазами. Затем брови Дилюка снова недовольно сходятся на переносице, и он захлопывает дверь у Кэйи перед носом. Тот лишь удивлённо охает. И невольно думает, что категорически ничего не понимать — это у него тоже ежегодная традиция. А Дилюк уже стучится в дверь — изнутри — затем снова её распахивает и дергает его за локоть к себе, в комнату. Капельку грубовато, но не зло. Затем недовольно шагает к комоду, берёт с него серебристую коробку, перевязанную синей лентой — пихает её в руки совершенно растерявшемуся Кэйе и, буркнув «С днём рождения», уже собирается уходить. Кэйа наконец берёт себя в руки и скорее ловит его за локоть.       — Стой, Дилюк! Что ты здесь?..       — Сам как думаешь? — огрызается тот, выдёргивая у него свой локоть. — Я тут уже пятнадцать минут! Сижу, жду, как идиот и… — он возмущённо отмахивается и снова порывается уйти.       Кэйа скорей вцепляется в его локоть ещё раз:       — Люк, Люк, пожалуйста! Я тебя ходил искать.       Тот перестаёт вырываться и поднимает на него удивлённый взгляд. Пару раз потерянно моргает. Соображает, что именно произошло, а затем переспрашивает:       — Ты?..       Всего одно слово. Но Кэйе больше и не нужно. Он и так прекрасно понимает, что Дилюк спрашивает. Ты тоже хотел помириться, Кэйа?       — Конечно, — кивает он. — Мне просто и в голову не пришло… — он мотает головой, обводя комнату, как бы говоря: что ты будешь ждать меня тут, что мы разминулись. Но вслух тоже ничего из этого не произносит. Уверен, что его и так поймут. Добавляет только: — Я весь дом осмотрел. Даже на конюшни сбегал.       Дилюк как-то виновато опускает взгляд и негромко хмыкает. Кэйа наконец отпускает его, давая немного личного пространства и — главное — возможность остаться на собственных условиях. Молчит и ждёт вердикта. Дилюк с десяток секунд очевидно собирается с силами, а затем буркает короткое:       — Я не хотел.       — Да я тоже дурак, — отзывается Кэйа.       На что-то более глубокое и осмысленно их не хватает. Но, кажется, и этого обоим вполне достаточно. Кэйа теребит ленту на коробке с подарком и негромко добавляет:       — Я очень рад, что ты пришёл.       — Не говори глупостей, — говорит Дилюк. — Как я мог не прийти…       И про традиции в этот раз ни слова. Кэйа выдыхает короткую облегчённую усмешку. Дилюк же сосредоточенно оправляет свои манжеты, а потом снова поднимает на него взгляд.       — Но оставаться не стану, — говорит он. И заметив, как обеспокоенно сдвинулись на этих словах брови Кэйи, смягчает тон и спешно добавляет: — Мы ещё поговорим, обязательно. Просто сейчас, наверное, не лучшее время для этого.       Кэйа внимательно глядит ему в глаза, а затем согласно кивает. Если честно, отпускать Дилюка совсем не хочется. Но он прекрасно понимает, что тот прав. Беззаботных разговоров сейчас у них точно не выйдет. А сидеть в неловкой тишине — мало удовольствия. Да и вдруг ещё снова рассорятся, не дай архонты. Пожалуй, им обоим сперва не помешает успокоиться и всё обдумать. Главное, что самые важные шаги навстречу сделаны. А утро вечера мудренее, или как там. Да и Крепус объявил завтра ранний подъём, и по-хорошему им уже давно пора быть в постелях.       Дилюк чуть поджимает губы и, неопределённо хмыкнув напоследок, разворачивается, чтобы уходить. Кэйа решает всё же позволить себе одну маленькую наглость. Тянет обиженное:       — Ну эй. Даже не обнимешь?       Дилюк останавливается. Оглядывается на него, будто взвешивая все за и против, и всё же оборачивается. Но не обнимает — лишь раскрывает объятия. Его шаг навстречу. Кэйа без колебаний доходит свой и обнимает сам.       Выходит немного неловко. Всё же напряжение ещё ощущается. Но Кэйе нужны эти объятия. Хочется почувствовать тепло Дилюка и понять, что они правда помирились и действительно всё в порядке. Кажется, Дилюк это тоже понимает, поэтому отвечает на объятия мягко и, кажется, правда старается показать, что он здесь, с ним и всё понимает. Извиняется сам и прощает его. И Кэйа от этого расслабляется ещё больше и стискивает его уже смелей, просто как хочется — от души. Дилюк и на это отзывается взаимностью.       В общем, всё идёт прекрасно, пока черти не дёргают Кэйю чмокнуть Дилюка в висок. Хотя, до виска он, в общем-то, не дотягивается — так что выходит просто куда-то в волосы возле уха. Порывисто и звонко. Он ещё даже не успевает отстраниться, но уже успевает десять раз пожалеть о содеянном. Дилюк мгновенно деревенеет. Впрочем, сам Кэйа тоже. Они живо разжимают руки и поражённо глядят друг другу в глаза. Дилюк неумолимо начинает краснеть. Кэйа, кажется, тоже. Он хочет сказать, что не специально, и случайно, и сам не знает, что на него нашло. Но слова как-то не лезут в горло, если честно. Повисает та самая пауза, в которой положено слышать стрёкот сверчков. Только на дворе почти декабрь, так что сверчков нет и в помине. Кэйе кажется, он за всю свою жизнь не слышал настолько оглушающей тишины. Хочется провалиться под землю, самовоспламениться и срочно сбежать отшельником в заброшенную деревню где-нибудь в Снежной.       Дилюк пару раз растеряно моргает, затем крайне неловко прочищает горло, так же неловко однократно хлопает Кэйю по плечу и, хмыкнув ещё более неловкое «С днём рождения, в общем», разворачивается и бредёт на выход. Оцепеневший Кэйа лишь всё так же растеряно моргает ему вслед.       Дверь закрывается.       Кэйа пятится к своей кровати, валится на неё плашмя, накрывает лицо подушкой и еле держится, чтобы в эту подушку не заорать. Это что сейчас было? Зачем он это сделал? Да, они с Дилюком близки и тактильны. Но он же не Крепус, чтобы вот так его чмокать! Откуда вообще такие порывы? Архонты, как же неловко. Он теперь в жизни не сможет смотреть Дилюку в глаза. Да и не только Дилюку. Вообще никому в этом доме. В этом городе. В этом мире! Селестия, за что?!       Кэйа убирает подушку со своего пылающего лица, чтобы ненароком не задохнуться, и глядит в потолок. Крепко задумывается о своих желаниях и мотивациях. Ничего не надумывает. Вообще ни единой мысли. Недовольно взбрыкивает всем телом и так и остаётся лежать, растерянно глядя в потолок.       О том, что так и не открыл подарок, он вспоминает только утром.