Стук сердца моего

      Кэйе шестнадцать. Точнее, не совсем. Ему исполнится шестнадцать в ближайшие пару секунд. Он уже сидит на кровати, ожидая заветного стука. Тот звучит ровно секунда в секунду, как и положено. Вот только он в этот раз какой-то странный. Будто Дилюк стучит… ногой? Кэйа поскорее распахивает дверь и тут же понимает, что да, ногой, и по очень интересной причине.       — Торт, — удивлённо хмыкает он, глядя на неожиданное кондитерское изделие в руках Дилюка.       — Я вообще-то тоже тут, если что, — почти обиженно отзывается тот. — С днём рождения, кыш с дороги.       Кэйа усмехается и послушно шмыгает в сторону, пропуская друга в комнату. Дилюк проходит вперёд, ставит сладость на комод, разворачивается к Кэйе, уже прикрывшему дверь, и довольно упирает руки в боки:       — Вот.       — Что вот? — не понимает Кэйа.       — Торт, — цокает Дилюк.       — Я тебе это ещё на пороге сказал, — непонимающе изгибает бровь Кэйа. А потом его осеняет.       Дилюк сегодня почти целый день торчал на кухне. Кэйе запретил туда даже нос совать, все поползновения пресекал методом Крепуса и Аделинды — очень эффективным методом, надо сказать — а на все вопросы о том, что он там делает, отзывался лишь загадочным потом увидишь. И вот Кэйа наконец видит. Он пёк торт. Архонты, он пёк для него торт!       — Сам? — поражённо выдыхает Кэйа.       — Сам, — кивает Дилюк, очевидно гордый собой.       — Прям всё сам? — неверяще переспрашивает Кэйа, подходя ближе.       — Ага.       — Вот от начала до конца?       — Кэйа, — самую малость недовольно сводит брови Дилюк.       — Нет, я… — спешно мотает головой тот. — Я просто в восхищении, — говорит он. Дилюк скептически щурится. — Честно! — сводит брови виноватым домиком Кэйа. — Это же целый торт, Люк. Вау.       Причём весьма симпатичный и аппетитный на вид. По краям украшен кремом, сверху — глазурью. Дилюк даже каким-то неведомым образом вывел закатниковым вареньем число шестнадцать и надпись С днём рождения, Кэйа — идеально ровным почерком. Впрочем, Кэйа не столько удивлён, сколько просто ещё больше впечатлён. И кстати, целый торт, это действительно целый торт — человек на десять точно хватит. Вероятно, Дилюк просто не нашёл форм другого размера, раз готовил всё сам. Кэйа не собирается жаловаться. Дилюк потратил целый день и, вероятно, все запасы своего упрямства — ведь готовка — это не то, что ему даётся легко — ради того, чтобы его порадовать. Какие тут могут быть жалобы. Кэйе хочется совсем немужественно пищать от счастья.       — Я просто ну совсем уже не знал, что ещё придумать, — поясняет Дилюк, закидывая руку ему на плечо. — Господин мне-ничего-не-надо-у-меня-всё-есть Кэйа, — он шутливо тычет его кулаком в живот.       Тот смеётся.       — Ну что поделать, если вы меня так балуете, и у меня есть буквально всё, чего только можно пожелать? — с едва ощутимой ноткой иронии мурлычет он, тоже приобнимая Дилюка, и тычется макушкой ему в висок. Ростом, они, кстати, уже практически сравнялись, Кэйа отстаёт разве что на полсантиметра. От ответной, чуть смущённой, усмешки в груди нещадно теплеет. — Вилки взял?       Дилюк просто молча вытягивает из кармана две и протягивает ему. Кэйа исключительно довольно усмехается.       — Отлично! Только давай сядем, а то вдруг окажется так вкусно, что я в обморок упаду, — хихикает он и наконец отходит от Дилюка — как раз чтобы ловко увернуться от тычка под рёбра.       А затем оба, не сговариваясь расходятся в разные стороны: Кэйа принести стул от окна, Дилюк — взять торт с комода. Снова сходятся у кровати, Кэйа ставит добытую мебель в качестве импровизированного стола, а Дилюк торжественно — куда без этого — водружает на неё торт. Затем оба садятся на постель, плечом к плечу, и Кэйа забирает у Дилюка одну из вилок.       — Ну что, дегустация? — довольно щурится он. Дилюк улыбается, глядя на него, и утвердительно хмыкает в ответ.       Они дружно втыкают вилки, каждый со своей стороны торта и, подставив ладони, чтобы не накрошить, тянут по небольшому куску себе в рот. Кэйа прикрывает глаза в предвкушении, кладёт бисквит на язык… и еле держится, чтобы его тут же не выплюнуть. На вкус, как пересоленный картон. В глазури. Но Дилюк ведь правда старался. Кэйе даже подкалывать его сейчас не хочется. Поэтому он всё же проглатывает этот кусочек, стараясь не выдать истинных эмоций на лице, и как можно уверенней хмыкает:       — Вкусно.       Только вот Дилюк уже тоже положил свой кусок себе в рот. И даже не кривится, а как-то обречённо морщится, очевидно разочарованный до самой глубины души.       — Ну откровенно в глаза-то мне не ври, — раздосадовано говорит он, посылая Кэйе укоризненный взгляд. И хмурится, откладывая вилку.       — Я не вру, — мотает головой Кэйа.       Дилюк вздыхает даже не возмущённо, а как-то печально-укоризненно. Кэйа мотает головой и спешно принимается ковырять вилкой в торте, чтобы доказать ему, что говорит правду.       — Нет, ну тут же… он же… — бормочет он.       Он не до конца уверен, что им руководит в этот момент — подхваченный у Дилюка дух противоречия; подсмотренный у него же талант до последнего настаивать на своём даже в очень спорных вопросах; или искреннее желание доказать дорогому человеку, который так старался его порадовать, что он справился и у него всё получилось. Хотя, будем откровенны, получилось-таки не всё. Далеко не всё.       Дилюк уже тянется забрать у него вилку, чтобы прекратил мучаться, но тут Кэйю осеняет:       — Глазурь!       Дилюк даже руку отдергивает от неожиданности. А Кэйа поворачивается к нему и с триумфальным блеском во взгляде сообщает:       — Глазурь вкусная.       Да, получилось не всё. Но глазурь определённо удалась. И крем. Не только внешним видом, но и вкусовыми качествами. Кэйа быстренько цепляет капельку на зубчик вилки и пробует, чтобы убедиться наверняка. Радостно мычит, затем скорей переворачивает вилку другой, ещё не испачканной, стороной, аккуратно ведёт ей по торту, чтобы соскрести только крем и ни крошки провального бисквита — и протягивает её прямо под нос уже совсем потеряно косящемуся на него Дилюку.       — Кэйа… — тянет тот.       — Пробуй, — категорично мотает головой тот.       Дилюк послушно слизывает крем с вилки, секунду задумчиво смакует его на языке, а затем удивлённо хмыкает.       — Ну вот видишь, — ухмыляется Кэйа, очень довольный собой. — Всё не так плохо. Торт красивый, глазурь вкусная… а ещё я могу точно не сомневаться, что ты пёк его сам, — он всё же не удерживается от подкола.       — Эй! — возмущается Дилюк. Но Кэйа улыбается тепло и гладит его по плечу:       — Спасибо, Люк. Это в любом случае замечательный подарок.       Дилюк моментально смягчается. Затем как-то тоскливо вздыхает, забирает и откладывает и его вилку тоже.       — Это всё из-за этой девчонки дурацкой, — недовольно бурчит он. — Вертелась под ногами, говорила под руку… Вечно лезет, — возмущается он. — Куда не пойду — везде она!       — Анна? — сочувственно спрашивает Кэйа.       — Анна, — буркает Дилюк с таким лицом, будто лимон съел. Кэйа понимающе хмыкает.       Новая горничная. Точнее, пока ещё не горничная — так, на подхвате. Ей тоже где-то шестнадцать, как Кэйе с Дилюком. Аделинда учит её азам, и если она продержится полгода, то её возьмут на постоянную работу. Но Кэйа так чувствует, что никакая постоянная работа ей уже не светит. Потому что Дилюку она уже поперёк горла, хотя и двух недель тут не пробыла. Честно говоря, она уже даже Кэйе успела надоесть, хотя вроде не за ним увивается. Но от неё правда, не спрятаться, не скрыться. Стоит томно вздыхает в углу, пока Дилюк занимается отчётами ордена, по часу протирает от пыли одну полку, пока они с Кэйей вдвоём играют в шахматы у камина, а уж эти её… недвусмысленные намёки.       — Юный господин, так зябко, — Кэйа театрально обхватывает себя за плечи и драматично сводит брови. — Вы не могли бы, — он придвигается ближе, лукаво скользит рукой по спине Дилюка и укладывает голову ему на плечо, — растопить камин, — скользит ещё ближе, почти упираясь носом ему в шею, и томно выдыхает прямо в ухо: — своим пламенем…       — Кэйа, — стонет Дилюк и дёргает плечом, пытаясь его сбросить.       Тот смеётся. Балаган прекращает, но отлипать не собирается — наоборот, повисает у него на плечах и кладёт на одно из них подбородок. Дилюк малость недовольно фырчит, но спокойно ему это позволяет.       — Ты ей нравишься, — уже нормальным голосом выдаёт вердикт Кэйа.       Дилюк кривится уже как от пяти лимонов и ворчит что-то невнятное на тему: да ничего подобного, не неси чепухи, какая ересь.       — Нравишься, нравишься, — категорично обрывает все его возражения Кэйа. — Ты же у нас такая завидная партия… — мурлычет он, не без нотки издёвки. — Третий год в звании капитана, наследник знатной фамилии, — он довольно усмехается, слыша, как ворчание Дилюка усиливается, — умён, красив… бледность аристократическая, волосы будто пламя, — ахает он, чуть подбрасывая его высокий нынче хвост, — ох, а мышцы какие, — хихикает он, чуть поглаживая его ладонями по груди и прессу. И Дилюк уже откровенно хлопает его по рукам, чтобы перестал. Кэйа хихикает, но перестаёт. Снова обнимает просто тепло, но мысль заканчивает. — Короче. Как ты можешь не нравиться?       — Я не выставочная борзая, чтобы меня за внешность и родословную любить, — обиженно буркает Дилюк.       Последний смешок застревает у Кэйи в горле. Почему-то очень хочется начать оправдываться и сказать, что, конечно, он его любит не за внешность. И тем более не за родословную — архонты, какие глупости. А за то, что он смелый и добрый. Справедливый, самоотверженный. Ласковый, внимательный, тёплый и родной. За то, как он смешно пыхтит и морщит нос, когда Кэйа дразнится; за то, как он закатывает глаза, поняв, что тот втягивает его в очередную авантюру; и за то, как он раз за разом нарушает ради него все писаные и неписанные правила. И ладно, может быть совсем чуть-чуть за его пламенные волосы и то, как он очаровательно краснеет по поводу и без.       Но он вовремя спохватывается, вспомнив, что речь так-то, на минуточку, шла не о нём, а об Анне. А это совсем другое. Она же Дилюку не брат. Кэйа, впрочем, тоже не брат — не совсем. В конце концов ему это слово никогда сильно и не нравилось. Другое дело Дилюку. Тот его просто обожает, а в последнее время и вовсе стал пихать едва ли не через каждое второе предложение. И это Кэйю, кстати… нет, не обижает, не расстраивает, не ранит. Но как-то, сильнее запутывает в собственных эмоциях. Потому что, если честно, Кэйа себя совсем не понимает — только уже не раз в год, а систематически.       Он ещё с прошлого дня рождения и того злополучного чмока — который в итоге разрешился вполне мирно, парой неловких шуток, и даже никому в Снежную переезжать не пришлось — начал время от времени подмечать за собой иные, так скажем, небратские проявления чувств к Дилюку. Не то чтобы он по нему вздыхал по углам, как Анна, но нет-нет, а что-нибудь да проскочит. И снова ужасно запутает Кэйю, который к этому моменту уже успокоится с прошлого раза, посчитав, что показалось.       Вот бы с кем поделиться своей растерянностью, попросить совета. Но ни к кому кроме Дилюка Кэйа с таким бы не пошёл. А тут как раз к нему и нельзя. И вот это уже обидно. Это едва ли не единственная вещь, о которой он не может говорить с Дилюком. Хотя, конечно, не единственная. Страшный секрет, что Кэйа хранит с самого первого дня, как переступил порог этой винокурни, всё ещё тоже с ним. Лежит, свернувшись чёрным клубком в тёмном уголке, куда Кэйа его замёл, и время от времени отравляет ему светлые деньки. И оттого порой кажется вдвойне бессмысленным разбираться в своих чувствах: Дилюк всё равно, кажется, давно для себя решил, что они братья и точка, а учитывая проклятую родословную Кэйи, ему даже и братом Дилюку быть не положено. Он и так получает больше, чем имел права просить.       Порой Кэйа думает, что надо бы прекратить всё, вообще всё, и дистанцироваться от Дилюка, пока не поздно. Но ловит себя на мысли, что, кажется, уже поздно. Насколько бы сильно он не путался в своих чувствах на регулярной основе, в одном он уверен точно: без Дилюка он уже не может. Потому что как брата ли, как друга, или как нечто совсем иное — но он его определённо любит. Любит. Без вопросов, многоточий и запятых.       В общем-то, именно это он в итоге и решает сообщить надувшемуся Дилюку. Только через шутку, конечно же.       — Верно. Ты не борзая, а внешность не главное, — многозначительно хмыкает он, наконец отлипая от него. Отодвигается, но совсем его не отпускает. Всё ещё приобнимает одной рукой за плечи. — Я вот, например, знаешь, за что тебя люблю? — наигранно серьёзно спрашивает он, а второй рукой тянется к торту и набирает на палец немного глазури.       — За что? — оторвавшись от мрачных мыслей, как-то скептически переглядывается с ним Дилюк.       — За твой безграничный кулинарный талант, — усмехается Кэйа и мажет ему глазурь со своего пальца на нос.       — Кэйа! — возмущённо выдыхает Дилюк. И порывается сбросить его руку со своего плеча, намереваясь то ли уйти, то ли дать ему хорошенькую затрещину.       — А-а-а, — поднимает палец Кэйа, — день рождения, — напоминает он, мгновенно лишая Дилюка возможности сделать что-либо из перечисленного.       Тот возмущённо пыхтит, недовольно поджимает губы и испепеляет довольного Кэйю взглядом. Потом вдруг хмыкает, мажет по торту всеми пальцами сразу, а затем размазывает собранную глазурь по его наглой ухмылке. Тот поражённо ахает, на секунду огорошенный таким поворотом событий. Но затем по его лицу сама начинает расползаться ещё более наглая и коварная ухмылка. Он показательно неспешно облизывает губы и тоже тянется к торту, чтобы намазать собственные пальцы. Дилюк, понявший, чему только что положил начало, начинает панически отползать на другой край кровати:       — Нет, Кэй, я… Кэй! — упреждающе выставляет ладонь он. Тот коварно хихикает и уже ползёт к нему с протянутой рукой. Но Дилюк, конечно же перехватывает её за запястье. — Кэйа… Кэй! — уворачиваясь и отчаянно отодвигая от себя кремовые пальцы, возмущается он. Но того уже не остановить. Он лишь хихикает ещё коварнее и своим напором опрокидывает Дилюка на кровать. — Кэйа! — отчаянно выдыхает тот. — Ради архонтов, Аделинда нас убьёт, если ты перепачкаешь мне одежду.       — А кто меня перемазал? — наигранно возмущённо сводит брови тот, нависая над ним. В этом секундном замешательстве почти дотягивается до его лица, но Дилюк снова успевает перехватить его руку.       — Но это ты начал!       — Я тебе всего лишь капельку на нос мазнул, — пыхтит Кэйа, изо всех сил пытаясь преодолеть его сопротивление. — Так нечестно.       — Архонты, ладно! — сдаётся Дилюк, понимая, что продолжительное сопротивление только усугубит ситуацию. — Но только один раз. И аккуратно.       Он подносит руку Кэйи к своему лицу. Даёт свободу действий, но запястье не отпускает. Кэйа довольно ухмыляется и ведёт кремовыми пальцами по его губам, отмечая, что бледные щёки тут же подергиваются едва заметным румянцем. В груди что-то снова совсем не по-братски трепещет.       — Всё? Ты доволен? — спрашивает Дилюк, как только он убирает руку. Машинально облизывается и наконец отпускает его запястье.       Кэйа отрицательно мотает головой. Дилюк уже хочет возмутиться, но Кэйа чуть склоняет голову и поясняет:       — Теперь мажь мне нос. Чтоб уж совсем по справедливости.       Дилюк глядит на него как на умалишённого. Но руку всё же протягивает и мягко-мягко проводит глазурью с собственных пальцев по кончику его носа. И краснеет ещё сильней. Кэйа расплывается в самой довольной улыбке на свете. Наконец отстраняется и тоже валится на спину, рядом с ним.       — Архонты, что мы делаем? — обречённо стонет Дилюк. Едва не тянется потереть лицо ладонями, но вовремя вспоминает, что одна его рука и половина лица перемазаны в глазури.       — Празднуем мой день рождения, — довольно отзывается Кэйа, слизывая крем со своих пальцев.