Стук сердца моего

      Кэйе семнадцать. Точнее, не совсем. Ему исполнится семнадцать ровно через восемь минут и сорок три секунды. Он это знает наверняка, потому что на часы глядит чаще, чем дышит. А всё потому, что на этот день рождения Дилюк пообещал ему кое-что особенное. Что именно — не сказал. Зато очень загадочно ухмыльнулся. А это вообще-то не очень в стиле Дилюка — загадочно ухмыляться, — знаете ли. Велел приодеться поприличней, не в домашнее. Что уже дополнительная интрига. А затем и вовсе запретил Кэйе выходить из комнаты, как только часы пробьют одиннадцать.       Вот Кэйа уже и наматывает круги по своей комнате целый час. Почти целый час. Без восьми минут и пятнадцати секунд час. Ну и, ладно, допустим большую часть этого времени он одевался. Выбирал брюки, раз десять менял рубашку и чуть не умер на дилемме пиджак-или-без-пиджака. В итоге всё же решил, что какой пиджак, он же его не потащит в полночь в ресторан, ей богу. Но в итоге шесть минут и четыре секунды назад наконец закончил с этим всем и с тех пор агрессивно наматывает круги по комнате. Разве что на стену не лезет.       И дело вот в чём.       Конечно, ему интересно, что Дилюк приготовил на этот раз. Это само собой разумеется. Но есть и некоторые другие обстоятельства. Кэйа ведь нынче уже не потерянный. И не запутавшийся в себе. У него был целый год, чтобы разобраться. И сейчас перед лицом любых Архонтов и самой Селестии, он без раздумий своей жизнью присягнёт, что любит Дилюка. До безумия, до помутнения рассудка любит Дилюка. И совсем не как друга. И уж точно не как брата. На братьев так не засматриваются, о братьях не грезят перед сном, и губы, если они братские, так невыносимо манить не должны.       Но вот взаимны ли эти чувства, Кэйа не знает. То, что Дилюк его любит, можно не сомневаться, конечно. Любит. Всей душой и без оглядки. Но вот так ли, как не любят друзей и братьев — пока ещё вопрос. Впрочем, Кэйе кажется, что ответ на него положительный. Примерно с середины лета в воздухе витает лёгкое, но ощутимое напряжение, когда они общаются. Нет, им всё ещё комфортно вместе, тактильность всё так же при них. Но между ними теперь что-то откровенно искрит. Особенно последние пару месяцев.       И Кэйа готов в этих искрах дотла сгореть, пусть Дилюк только пальцем поманит. Но тот что-то не торопится. А Кэйа не уверен, что его стоит торопить, учитывая щепетильность вопроса. Он и сам вон сколько в себе разбирался, а Дилюк в таких делах трижды тугодум. Но сейчас, наматывая сотый круг по комнате, Кэйа отчаянно надеется, что кое-что особенное, обещанное Дилюком на этот вечер, это именно то, о чём он думает — мечтает, грезит — уже, кажется, целую вечность.       Кэйа поправляет манжеты рубашки. Воротник. Чуть подумав, расстёгивает пару пуговиц. Потом застёгивает обратно. Потом расстёгивает и вовсе три. Ерошит волосы. Чертыхается. Причёсывается обратно. Вглядывается в своё отражение. Поправляет серёжку в ухе. Берёт одеколон, чтобы ещё раз брызнуть на себя, но вовремя решает не перебарщивать и отставляет его в сторону. Всё же застёгивает одну пуговицу обратно. Глядит на часы и стонет: до полуночи всё ещё шесть минут. Архонты, ну это же просто невыносимо!       Кэйа садится на кровать. Потом откидывается на спину. Потом снова садится, чтобы не мять рубашку. Берёт с прикроватной тумбочки книгу — но буквы скачут, не оставляя в его голове ни крупицы смысла. Захлопывает. Отбрасывает на подушку. Глядит в окно, нервно барабаня пальцами по коленке. Встаёт и наматывает ещё четыре круга. Снова садится. Снова берёт книгу. На этот раз просто бездумно листает… и каким-то образом всё же дожидается момента, когда секундная стрелка заходит на последний круг в этом дне.       Тут же подскакивает с места, последний раз поправляет на себе всё, что только можно, смотрится в зеркало и подходит к двери. Делает три глубоких вдоха. Косится на часы, отсчитывая последние секунды: четыре, три, два… — скорее распахивает дверь и сталкивается взглядами с удивлённо охнувшим Дилюком, едва занёсшим руку для стука.       Они с секунду потеряно глядят друг на друга, а затем Дилюк тепло и понимающе усмехается:       — С днём рождения, Кэй! — говорит он. А затем чуть оборачивается себе за спину и демонстративно ведёт рукой. — Сюрприз.       Но Кэйа уже и сам всё видит. Он не один. Дилюк не один. С ним Крепус, Аделинда, Эльзер, Джинн и ещё двое их товарищей-сослуживцев: Хоффман и Свен.       Кэйа дважды поражённо хлопает глазами.       В груди неумолимо, неконтролируемо разливается разочарование. Он рад видеть друзей, безусловно. И идея с полуночной вечеринкой — это, действительно, кое-что особенное. Но совсем не то, чего он хотел. Категорически не то. Впервые за все годы Дилюк не угадал. Причём так радикально. Кэйа даже начинает опасаться, что все искры последних месяцев дорисовывало просто его воображение, выдавая желаемое за действительное.       Но уйти слишком глубоко в свои мысли ему не даёт Крепус.       — О, вижу мы тебя совсем шокировали, — тепло смеётся он своим низким голосом. И Кэйа живо берёт себя в руки, понимая, что видимо у него слишком откровенно всё на лице написано. — Если что, это всё Дилюк.       — Пап, — малость хмурится тот.       — Ну а что, — делает большие глаза мужчина. — Не так что ли? Пришёл ко мне за месяц, идею рассказал, попросил на всё это разрешения, всех организовал, всё спланировал… — и видимо заметив, что сын начинает пунцоветь, добавляет: — Ну и мы конечно, со всякой там логистикой и покрытием расходов помогли, — он небрежно машет рукой, переводя взгляд на Аделинду. Та тепло поджимает губы и кивает. — Я, конечно, сперва подумал, какие полуночные сборища, вы что, — сдвинув брови, добавляет он. — Но потом думаю, архонты, вы же у меня почти взрослые совсем, — он усмехается мягко и как-то капельку грустно. — Дилюку вон восемнадцать не сегодня-завтра стукнет… — но тут же встряхивает головой, возвращая себе бодрый тон, и залихватски взмахивает рукой: — Так что решил, гулять так гулять! Тем более такая традиция хорошая. Давняя, — хитро щурясь тянет он.       Дилюк, который ставил его в известность только об одном своём полуночном поздравлении — как раз-таки из-за торта на шестнадцатилетние — непроизвольно панически переглядывается с так же встрепенувшимся Кэйей.       — А вы думали мы только в прошлом году о ваших полуночных похождениях друг к другу узнали? — лукаво улыбается Аделинда.       — Ребятки, вы так дверьми хлопаете, что в Вольфэндоме закатники обсыпаются, я вас умоляю, — снисходительно усмехается Крепус.       — Пап… — пунцовея сильнее, тянет Дилюк, отводя от Кэйи взгляд.       — Ладно, ладно, — примирительно поднимает ладони тот. — Не давайте старику вас заболтать, давайте уже поздравлять именинника, — он ободрительно хлопает по плечам Хоффмана и Эльзера, оказавшихся к нему ближе всего, направляя их в сторону Кэйи.       И все гости, с интересом наблюдавшие за этой семейной сценой, наконец отмирают и обступают Кэйю, чуть оттесняя не слишком довольного этим Дилюка. Парни хлопают именинника по плечам, наперебой говорят поздравления. Джинн обнимает его коротко, но тепло, Крепус — по-медвежьи крепко. Аделинда треплет по макушке. Дилюк лишь жамкает за руку где-то у локтя, не пытаясь пробиваться сквозь энтузиазм остальных, и глядит на него с довольной улыбкой.       Кэйа всё ещё чувствует себя немного потерянным, но на все поздравления улыбается и кивает. А затем позволяет утащить себя на первый этаж к красиво накрытому обеденному столу. Там Аделинда рассказывает про то, что для них приготовлено, Эльзер дёргает Кэйю, тыча пальцем в сторону кофейного столика, заваленного подарками, а Крепус открывает для них бутылку коллекционного вина. Говорит, что в честь праздника можно — просит только госпожу Гуннхильдр воздержаться, чтобы её родители не открутили ему голову.       Убедившись, что всё понятно и организованно, Крепус ещё раз стискивает Кэйю до хруста в позвоночнике, а затем велит всем веселиться от души, ни в чём себе не отказывать и не бояться шуметь — они с Аделиндой уже запаслись берушами. А как устанут, для всех гостей уже приготовлены комнаты, и если что Дилюк всё покажет и подскажет. После чего взрослые наконец уходят, оставляя молодёжь развлекаться.       Все дружно садятся за стол. Джинн рассказывает, что они хотели позвать ещё и Эолу, но Лоуренсы бы наверняка умерли бы от одной только мысли о том, что их дочь пойдёт сюда — где сюда, это всем понятное «в дом обычного торгаша, возомнившего себя аристократом» — да ещё и в полночь. Кэйа рассеяно кивает. Затем как можно убедительней смеётся с шуток Хоффмана. Сам рассказывает парочку. Открывает несколько подарков. Потихоньку стряхивает с себя дискомфорт, принимает ситуацию и постепенно втягивается. В конце концов, тоскливо повздыхать по своему несостоявшемуся свиданию, — которое ему вообще-то никто и не обещал даже, — он ещё успеет. Надо насладиться этим сюрпризом сполна. Это ведь и правда тоже нечто особенное.       Все едят, болтают. Пробуют вино, режут торт. Рассказывают друг другу истории, смеются. Парни — особенно Хоффман со Свеном — сыплют поздравительными тостами. Они ставят музыку и выходят танцевать, валяются на диванчиках и играют в карты. Их, кажется всего шестеро, но такое ощущение, будто на винокурню ввалилась целая рота. Атмосфера действительно отличается от всех тех дней рождений, которые они праздновали днём.       И Кэйа ей наслаждается. Искренне. Правда. Но, как ни старается, всё равно никак не может отделаться от маленького, гудящего фоном неприятного осадка. Он окружён вниманием со всех сторон. Но ему категорически мало внимания Дилюка в этой общей сумме. Тот держится довольно сдержанно — как и всегда при посторонних. Танцевать почти не ходит, вина не пьёт — и то, и другое ему не слишком нравится. Азартные игры ему скучны, а достать шахматы он не предлагает — знает, что Эльзер будет подтрунивать над ним ещё неделю. Конечно, он не сидит и не воротит от всего показательно нос — наоборот, старается максимально не портить никому вечер, ведь остальные не виноваты, что ему подобные мероприятия не по душе. Но Кэйа почти физически ощущает, как всё это праздничное веселье висит между ними, мешая общаться.       Это почти в какой-то момент переходит в буквально, потому что Дилюк начинает постепенно уставать. Сперва ненавязчиво присаживается чуть дальше ото всех. Потом начинает чаще отходить к столу или дальнему книжному шкафу. В разговоры перестаёт вставлять что-либо кроме хмыков. И в один прекрасный момент исчезает вовсе — уходит на балкон. Это становится последней каплей. Кэйа оставляет ребят, кого с танцами, кого с картами, и махнув, что сейчас вернётся, уходит за ним следом.       — Эй, — мягко зовёт он, выходя на балкон.       Дилюк, задумчиво глядящий вдаль, облокотившись на перила, встрепенувшись, оборачивается через плечо. Их взгляды сталкиваются, и его губы тут же трогает тёплая, счастливая улыбка:       — Эй, — так же мягко отзывается он.       Кэйа подходит ближе и тоже облокачивается на перила рядом с ним. Подпирает щёку рукой и глядит на него с рассеянной улыбкой на губах:       — Сбежал ото всех?       Дилюк вздыхает, чуть сникая.       — Извини, я просто… — виновато качает головой он.       — Всё хорошо, я понимаю, — усмехается Кэйа, чуть пихая его плечом. Дилюк благодарно хмыкает в ответ.       — Я решил надо выйти на воздух, пока голова не разболелась, — кривится он. — Потому что, когда она разболится, будет уже поздно… Но всё в порядке, ты не волнуйся, — спешно добавляет он следом. — Иди к ребятам, не…       — Я хочу побыть здесь, — отрицательно мотает головой Кэйа.       — Кэй, серьёзно, я…       — Дилюк, — спокойно перебивает его Кэйа. — Мне так хочется.       Тот внимательно глядит на него пару секунд, а затем согласно кивает, чуть вздыхая. Но взгляд его теплеет ещё больше. Он очевидно тоже очень рад, что они могут наконец побыть просто вдвоём. Весь этот вечер снова кажется Кэйе какой-то грандиозной ироничной несправедливостью. А Дилюк тем временем снимает с себя пиджак.       — Тогда надень хотя бы, — говорит он, набрасывая его на Кэйю. — А то ты в одной рубашке.       На улице действительно прохладно, но если честно, не так уж и холодно — если слишком долго не стоять — осень в этом году удивительно тёплая. Но Кэйа не дурак, чтобы отказываться от Дилюковского пиджака, особенно когда его так бережно укладывают ему на плечи. Поэтому он лишь благодарно хмыкает и улыбается в ответ. Дилюк возвращает ему такую же улыбку. Кэйа прихватывает пиджак за лацканы и чуть тянет вперёд, прижимая плотней к себе, до мурашек кутаясь в ощущение чужого тепла. Архонты, как же он сейчас рад, что всё же не надел собственный.       — Как ты вообще додумался до всей этой затеи? — с лёгкой ухмылкой спрашивает он, когда Дилюк снова облокачивается рядом с ним. Тот берёт пару секунд на раздумья, а потом пожимает плечами:       — Не знаю. Просто хотелось чего-то…       — Особенного? — хихикает Кэйа. Дилюк косится на него с укоризненной усмешкой, но кивает.       — Я подумал, за столько лет тебе наверняка уже приелось каждый раз видеть на своём пороге мою бледную физиономию, — чуть усмехается он, опуская взгляд. Кэйа на это возмущённо хмурится, но возразить ничего не успевает. — А такие праздники ты любишь, — продолжает Дилюк, легонько мотая головой в сторону балконных дверей. — Вот я и решил, что так будет гораздо лучше. Тебя поздравлю не только я, но и все твои близкие люди. Отец говорит, может, даже получится новая традиция, — пожимает он плечом, снова поднимая взгляд на Кэйю. Тот ушам свои не верит.       — Новая традиция? — почти возмущённо выдыхает он. Вот ещё чего не хватало.       — Ну, может… — неуверенно тянет Дилюк, очевидно сбитый с толку его реакцией.       — Старая мне больше по душе, — почти обиженно буркает Кэйа, многозначительно дергая лацканы его пиджака на своих плечах. А потом, чуть подумав, добавляет для ясности: — Я, может, хотел это время с тобой провести.       Дилюк на это лишь мимолётно удивляется, а затем виновато сдвигает брови:       — Я ещё вернусь ко всем, просто взял небольшую передышку…       — Без остальных, — перебивает его Кэйа, отметая любые двусмысленности.       Да в конце концов, это его день рождения. Он волен проводить его, как захочет, — верно? А он хочет быть с Дилюком. Только с Дилюком. Без посторонних. Даже если просто как с другом. Поэтому пока тот немножко давится воздухом от его откровенности, Кэйа уже надевает его пиджак, как следует, а затем живо карабкается через перила. Встаёт на небольшой карниз по ту сторону и протягивает ему открытую ладонь:       — Сбежишь со мной?       Дилюк теряется. Глядит на предложенную руку в каком-то трепетном неверии. Затем быстро оглядывается на двери, за которыми где-то внизу всё ещё веселятся их друзья. И снова заглядывает в глаза Кэйе.       — Но ребята…       — К чёрту ребят, — мотает головой Кэйа, настойчивей протягивая ему руку.       Дилюк глядит на него со смесью восторга и удивления. Затем взволнованно поджимает губы и уверенно кивает:       — Тогда хоть на край света.       Кэйа сияет в ответ, чувствуя, как в груди всё ликует. А Дилюк, о архонты, будьте милосердны, краснеет самым нежным из всех румянцев, что Кэйа на нём видел. Но затем неловко прочищает горло и почти возмущённо сводит брови:       — Только зачем мне твоя ладонь? Как я с ней перелезать буду?       Кэйа смеётся и согласно кивает, убирая руку. Затем бросает быстрый взгляд на балконные двери и замечает, что кто-то из ребят поднимается на второй этаж по лестнице. Вероятно, их уже ищут.       — Давай скорее, — говорит он и начинает скорее карабкаться вниз.       А Дилюк уже и так перекидывает ногу через перила, чтобы присоединиться к нему. Они оба слезают насколько это возможно по деревянным перекрытиям, затем повисают на руках и спрыгивают вниз. Очень вовремя, потому что балконные двери как раз распахиваются. Кэйа с Дилюком дружно отшатываются к стене дома, машинально вцепившись друг в друга, и задирают носы.       — Тут тоже нет, — слышат они голос Джинн. — Странно, мне казалось, я видела, как Дилюк выходил на балкон.       Она перегибается через перила, чтобы оглядеть двор. Кэйа с Дилюком вжимаются в стену, что есть силы, и молят всех архонтов, чтобы подруга не решила посмотреть прямо вниз.       — Наверное, просто не заметила, как он вернулся обратно, — отзывается ей голос кого-то из ребят, кажется, Свена.       Архонты оказываются благосклонны, так что Джинн лишь внимательно обводит взглядом виноградники, пожимает плечами и отходит от перил:       — Наверно… Может, в погреба спустились? — слышат они уже приглушенно, а затем двери закрываются и балкон снова пустеет.       Они отсчитывают ещё пятнадцать секунд, для верности, а затем переглядываются и совершенно по-глупому хихикают, довольные своей шалостью, хотя, как им в который раз выговаривает Аделинда, в их возрасте так себя вести уже не пристало. Кэйа берёт Дилюка за руку и довольно сверкает глазом:       — Побежали!       И срывается с места вперёд, прочь от винокурни, через виноградники. Дилюк срывается одновременно с ним. Не пытается забрать руку и не спрашивает, куда они бегут. Может, уже понял, может, просто всецелое доверяет Кэйе. Оба варианта делают Кэйю невероятно счастливым.       Они мчатся вперёд — шаг в шаг, рука об руку, — восторженно глотая ветер, огибая деревья и перескакивая через канавы. В итоге прилетают на опушку Вольфендома и, чтобы кубарем не покатиться по земле, наконец расцепляют руки и ловят в объятия по ближайшему дереву. Пыхтят, отчаянно переводя дыхание, а затем переглядываются и довольно смеются. Их лица горят, лёгкие горят. Сердца пылают бунтарским духом юности. Кэйа, пожалуй, не сказал бы, что смыться с собственного дня рождения это такой уж бунт, но ощущается всё именно так. Возможно, из-за того как, с кем и почему он сбежал.       Он немножко переводит дух и первым начинает вертеть головой по сторонам. Выбирает дом повыше и машет в его сторону рукой:       — Вон на тот, полезли.       Дилюк согласно хмыкает и отлипает от дерева. Кэйе как и обычно не нужно ему ничего объяснять. Они уже не первый раз забираются вместе на крыши посидеть, поболтать, поглядеть на людишек внизу или на звёзды над головами. Есть в этом что-то гораздо более интересное, чем в простом сидении на лавке. Дилюк говорит, это сказывается их военная подготовка и они стремятся занять стратегически преимущественное положение. Кэйа говорит, что он зануда и коты вон тоже любят по крышам ходить, занимая стратегически преимущественное положение — им что, теперь тоже шевроны выдавать? Аделинда говорит, что они два дурака, которые рано или поздно себе что-нибудь сломают, и лечить она их не будет. Крепус же шутит, что они два воробушка, порхающих по крыше его винокурни — в такие моменты Дилюк возмущённо хохлится, а Кэйа стратегически умалчивает о прочих крышах, по которым они порхают. Но в целом ему, пожалуй, такое сравнение нравится: они действительно две птицы. Не воробьи, конечно, а поблагороднее. Кэй пока ещё не придумал какие именно, но определённо две свободолюбивые птицы.       Кэйа карабкается первым, а затем поворачивается, чтобы протянуть руку Дилюку. Но тот уже стоит, сложив собственные на груди, и немного хмурится. Кэйа удивляется такой резкой смене настроения и уже хочет спросить, в чём дело, но Дилюк уже поясняет сам:       — Кэй, мы же ничего с собой не взяли, — говорит он. — Ты замёрзнешь, — поразительно, как даже в такие моменты он умудряется мыслить рационально.       Кэйа облегчённо закатывает глаза:       — Я взял тебя, огненный мой. Согреешь, — и протягивает ему руку настойчивей.       Дилюк вспыхивает и на мгновение отводит взгляд. Буркает короткое хорошо — и затем карабкается на бочки, следом на выступ карниза и протягивает свою в ответ. Кэйа легко втаскивает его к себе на крышу, и они, пройдя по относительно широкому коньку до середины, усаживаются на него, спиной к лесу. Кэйа садится прямо, вытянув одну ногу на скат крыши, а вторую чуть подогнув. А Дилюк седлает конёк будто настоящего коня, — расставив ноги по разные стороны. Кэйа очень хочет пошутить про его профдеформацию, но решает прикусить язык, потому что ему вполне очевидно, почему Дилюк выбрал именно такую позу. Так ему будет удобнее как следует обнимать Кэйю. Чтобы он не мёрз, конечно же. Тот как раз уже обвивает его руками и прижимается грудью к его плечу, мягко пуская по его телу своё тепло, а Кэйа стойко молчит, не зная от чего его бросило в жар больше — от пиро или от самих объятий.       Дилюк напоследок ёрзает, устраиваясь поудобнее, а затем наконец поворачивает голову и глядит в звёздное небо.       — Луна красивая, — выдыхает он, спустя небольшую паузу. Кэйа мимолётно косится на него, тоже приобнимая в ответ, и согласно хмыкает. Луна действительно сегодня очень крупная и яркая. Вокруг светло почти как днём. — Мы просто посидим или у тебя был какой-то план? — спрашивает Дилюк.       Честно говоря, плана, кроме сбежать с Дилюком подальше ото всех, у Кэйи не было. Буквально до этого момента. Но сейчас ночное небо, кажется, подсказывает ему одну очень хорошую идею.       — Хочу дождаться падающую звезду, — говорит он с лёгкой полуулыбкой. Дилюк понимающе хмыкает:       — Желание загадать? — и тоже чуть улыбается. — А какое?       — Люк, ну что за вопросы, — усмехается Кэйа. — Знаешь же, что нельзя рассказывать.       В данном случае не только по причине суеверия, думает он про себя. А Дилюк лишь снова понимающе хмыкает.       — Ладно. Тогда тот сектор твой, а этот мой, — выверенным взмахом ладони он разделяет небосвод пополам.       — Так точно, — с усмешкой салютует Кэйа. Дилюк лишь самую малость недовольно пихает его в плечо. — Даже на звезды смотришь стратегически, — укоризненно тянет Кэйа. — Никакой романтики.       Дилюк недовольно ворчит что-то вроде: я просто хочу, чтобы твоё желание исполнилось, а ты, — и Кэйа примирительно стискивает его, чтобы не бубнил. Дилюк затихает. И снова поднимает взгляд в небо. Внимательно глядит на звёзды и даже почти не хмурит брови. А Кэйа не может оторвать взгляд от него. От его бледности аристократической и пламени волос, эту бледность обрамляющего. Но всё же пересиливает себя и тоже смотрит на небосвод. Глядишь, архонты будут благосклонны и действительно подарят ему одно заветное желание, что сейчас сидит рядом и греет его своим пиро.       Кэйа окидывает взором мириады звезд, раскинувшиеся перед ними, вдыхает прохладный ночной воздух и ненадолго прикрывает глаза. Погружается в тишину ночного леса с далёким уханьем совы и редкими шорохами ночных животных. Прислушивается к размеренному дыханию рядом. Нежится в чужом тепле. Снова открывает глаза. И наконец чувствует себя спокойным и счастливым. Да. Сбежать с вечеринки определённо было замечательной идеей. Какой бы весёлой она не была, это гораздо лучше.       — Неужели тебе правда больше хочется мёрзнуть на крыше со мной, чем пить отцовское вино с друзьями? — вдруг негромко спрашивает Дилюк, будто услышав его мысли.       — Греться на крыше с тобой, глядя на звёзды, — укоризненно исправляет его Кэйа. — И да, — кивает безапелляционно. Ответа не следует. Он снова переводит взгляд на Дилюка, всё ещё смотрящего в небо, и чуть менее уверенно спрашивает: — А тебе нет?       — Я не мёрзну и не пью вино, — повернувшись к нему, пожимает плечом тот.       — И не любишь компании больше трёх людей, — вздыхает Кэйа, недовольный этим очевидным уходом от ответа. — То есть тебе по определению вариант со мной и крышей должен нравиться больше.       — Так и нравится, — наконец сводит брови домиком Дилюк. — Но день рождения-то твой… я хотел так, чтобы тебе нравилось, — бурчит он расстроено.       И Кэйа понимает, что он просто снова устраивает себе горе от ума: в очередной раз думает, что не угодил с сюрпризом; корит себя за то, что вышло неидеально; и, кажется, до сих пор полагает, что Кэйа отказался от собственного веселья ради его комфорта. В груди и щемит, и теплеет, и самую малость хочется закатить глаза.       — Какой же ты дурачок, Люк, — не удержавшись, выдыхает усмешку Кэйа.       — Сам дурак, — машинально выдыхает тот, сдвигая брови на переносице. Глядит на Кэйю крайне возмущённо: — Я, между прочим, твой главнокомандующий, могу и выговор влепить за оскорбление старшего по званию.       Дилюк, негодующий на его поддразнивания, — это особая слабость Кэйи. Поэтому, вдвойне не удержавшись, он поднимает с крыши какой-то маленький листик и лепит его Дилюку на нос.       — У вас травинка на носу, товарищ капитан, — хихикает он и еле уворачивается от удара по плечу, выскальзывая из его рук.       Дилюк начинает пыхтеть ещё больше. Кэйе с этого ужасно смешно и тепло в груди, но он прекрасно понимает, что, если он хочет сидеть с ним на крыше и дальше, надо срочно исправлять содеянное. Уже тянется убрать этот листик обратно, но Дилюк возмущённо перехватывает его за запястье, недовольно снимает листик со своего носа и, резко дёрнув Кэйю к себе, лепит его на его нос. Глядит грозно, но щёки его полыхают румянцем. У Кэйи самую малость перехватывает дыхание.       Они сейчас. Так. Близко. Кэйа понимает, что с ума сойдёт, если совсем ничего не сделает.       Он решает, что звёзды и желания — это, конечно, хорошо. Но его вроде как учили брать судьбу в свои руки. Дилюк ведь сбежал с ним, так? Сидит рядом, пиджак отдал, греет своим теплом. Кэйа почти уверен, что всё взаимно. Но торопить его всё ещё боязно. Поэтому он решает пойти ва-банк, но стратегически. Он сделает все возможные шаги навстречу — оставит только самый последний за Дилюком. И уж если тот его не сделает, то, стало быть, и правда рано или вовсе не судьба.       — Люк, твоя идея с вечеринкой была шикарной, — спокойно говорит он, мягко выворачивая своё запястье из его руки и отряхивая свой нос. — И мне бы понравилось. В любое другое время понравилось. Но ночи твоего и моего дня рождения, — вкрадчиво говорит он и осторожно скользит своими пальцами между пальцев Дилюка, под руку, лежащую на его колене, — наши с тобой. Только наши с тобой.       Дилюк малость цепенеет. Медленно опускает взгляд на их теперь переплетённые пальцы. А затем снова поднимает его на Кэйю. Кажется, намёк он понимает. Кэйа очень надеется, что понимает.       — А ещё… — говорит Кэйа, осторожно склоняясь ещё ближе к нему, оставляя какие-то ничтожные сантиметры между их лицами.       — Мм? — тихо отзывается Дилюк, не пытаясь отодвинуться.       — Твой подарок… тот, что был на столе, среди остальных… Люк, он замечательный, но… — Кэйа скользит взглядом ниже, на его губы. — Я бы хотел другой.       Он медленно поднимает взгляд и снова глядит ему в глаза. Дилюк еле дышит.       — Какой? — шепчет он, и его взгляд тоже непроизвольно ползёт на губы Кэйи.       — Я думаю, ты уже знаешь, — точно так же шепчет Кэйа.       А Дилюк едва даёт ему договорить — уже подаётся вперёд, сокращает и без того небольшое расстояние между их лицами и легонько чмокает его в губы. И, кажется, сам пугается того, что сделал. Но Кэйа, у которого в груди только что взорвался фейерверк, заглядывает в его широко распахнутые глаза и с совершенно счастливейшей ухмылкой чмокает в ответ. Дилюк всё ещё глядит неверяще и дышит тяжело. А затем вдруг обхватывает его лицо ладонями и принимается оставлять на его губах поцелуй за поцелуем, так беспорядочно и отчаянно, будто ждал этого всю жизнь. Кэйа задыхается от восторга и охотно отвечает на эти неумелые касания губ. Обнимает его за талию, тянет ближе к себе. Дилюк убирает руки от его лица и обвивает ими шею. Они странно кренятся, и одна нога Кэйи съезжает по черепице.       — Упадем… — упреждающе пыхтит Дилюк, но целовать не прекращает.       — Мгм, — соглашается Кэйа, тоже не желая отрываться от него из-за таких пустяков как потенциальное падение с крыши. Да и архонты сегодня благосклонны — никуда они в итоге не падают.       Поцелуи Дилюка хаотичные, капельку неловкие, не слишком и похожие на настоящие, серьёзные поцелуи, — но всё равно такие потрясающе головокружительные. В груди Кэйи всё ликует. Горит. Трепещет. Он даже не представлял, что вообще возможно испытывать столько эмоций одновременно. Впрочем, от их переизбытка в лёгких очень быстро кончается воздух, и приходится прерваться.       Они упираются друг в друга лбами, чтобы перевести дыхание.       — Я… — только и может выдохнуть Дилюк, прикрывая глаза.       — Ага… — соглашается Кэйа, ободрительно сжимая его коленку. Кажется, он бы мог сейчас услышать чужое сердцебиение, если бы бешенный стук собственного сердца не заглушал всё вокруг.       Он даёт Дилюку, да и себе, небольшую передышку, а затем ласково ведёт носом по его скуле и оставляет мягкий поцелуй на щеке. Немного отстраняется и заглядывает ему в глаза:       — Вопрос исчерпан? — спрашивает он, щурясь самую малость насмешливо.       — Исчерпан, — смущённо отводит глаза Дилюк, но и ему улыбка лезет под нос.       Кэйа глядит на него с обожанием. Впервые открыто с обожанием. Дилюк перехватывает этот взгляд и краснеет чуть сильнее, но тоже глядит открыто и влюблённо. Очевидно влюблённо. Архонты, как Кэйа ещё в чём-то сомневался?!       Он снова осторожно скользит своими пальцами между пальцев Дилюка и опять склоняется ближе:       — Дай тогда теперь я попробую? — говорит он и мягко тянет его к себе за подбородок.       И целует уже иначе. Аккуратней и серьёзней. Мягко, медленно. Судя по судорожному вздоху, Дилюку это нравится. Кэйе тоже. Кэйе в принципе нравится целовать Дилюка, по-всякому. И всё происходящее ощущается так естественно. Более чем естественно. Словно в мире наконец что-то окончательно встало на своё место, туда, где ему всегда было положено находиться. Как чудесно, что у них впереди ещё вся ночь.       — Хочу целовать тебя, пока не погаснут звёзды, — шепчет Кэйа, ненадолго прервавшись. Дилюк невольно усмехается:       — До рассвета или пока вселенной не придёт конец?       Кэйа тоже насмешливо фыркает, осознав, а затем, чуть подумав, пожимает плечом:       — На твоё усмотрение.       Дилюк довольно щурится и тянет его к себе за лацканы собственного пиджака:       — Мне нравятся оба варианта.