Стук сердца моего

      Кэйе восемнадцать. Точнее, не совсем. Ему исполнится восемнадцать ровно через две с половиной минуты. Он стоит в спальне своей маленькой служебной квартирки. Всё ещё непривычно: приходится напоминать себе — это теперь его квартира. Его новый дом. Кэйа ещё не привык, но скоро привыкнет. Обязательно привыкнет. Не впервой.       Он стоит, склонившись над аккуратным, красивым тортом, уперев руки в комод, на котором тот стоит. Торт ему выдала Джинн, поймав его буквально пятнадцать минут назад на выходе из штаба и сказав что-то про маленькие радости жизни и необходимость себя побаловать в праздник. Кажется, даже она понимала, какую страшнейшую чушь несёт, но оба примерно отыграли, что всё идёт как надо. Она неловко усмехнулась, он благодарно забрал торт — и разошлись. На черта он принёс его в спальню, а не на кухню, Кэйа не знает. Наверное, какой-то дурацкий рефлекс.       Кэйа смотрит на него и кривится. На языке горько. На губах горько. В душе, на сердце — везде горько. Торт. Какой тут торт. Ему и крошка в горло не полезет. Он не видел Дилюка уже полгода. С его дня рождения. Того самого, на котором он его едва не убил и ушёл, забрав с собой всю любовь, надежды, свет и тепло этого чёртового мира. Не только свою половину души, но и его. Кэйе без него отчаянно паршиво. Но он сам виноват. Сам во всём виноват. Знал же, что нельзя, знал, что всё это разобьётся рано или поздно. И всё равно. И всё равно позволил себе быть счастливым. И в итоге уничтожил и себя, и Дилюка.       До сих пор всё тело сводит судорогой от воспоминаний той ночи. Кэйа никогда не видел Дилюка таким — и, пожалуй, вряд ли ещё увидит. Ни на одного врага в битве он не бросался с такой яростью, как на Кэйю. Никого не жёг так нещадно. Его лицо, искажённое гневом, снится Кэйе в кошмарах. Добрый, ласковый, улыбчивый Дилюк в такой беспросветной ярости из-за него. Порой Кэйе кажется, что лучше бы архонты не спасали его в ту ночь. Вот ведь насмешка судьбы — его, шпиона из страны безбожников, спасли боги. Зачем? Что за чёртов план на него у Селестии? Кэйе не хочется участвовать в её дурацких играх. Она разменяла двух дорогих ему людей на Глаз Бога и шрам на правом глазу. Кэйю такой обмен совсем не устраивает.       Шрам… Кэйа касается огрубевшей кожи. И правда уже шрам. Всё затянулось и почти не болит. Если бы он сразу пошёл с раной в собор, вообще не осталось бы и следа. Но он ведь не мог. Пришлось прятать рану, лечиться самому — вот и остался шрам. Не так уж страшно. Подумаешь повязка на глазу теперь скрывает на одну тайну больше, чем раньше. А то, что шрам кривой и грубый, так Кэйа это заслужил. Он вообще всё это заслужил. Боль. Одиночество. Гнев Дилюка. Заслужил, и ещё мало досталось.       И всё же, когда секундная стрелка заходит на последний на сегодня круг, он малодушно косится на дверь. Может, он всё же придёт? Традиция ведь. Так? Даже если просто затем, чтобы плюнуть ему в лицо. Даже если просто затем, чтобы сказать, что вернулся в город и не желает его видеть больше никогда. Пусть просто придёт. Просто постучится. Даже заходить не обязательно. Просто, чтобы Кэйа знал, что он снова здесь, дома. Что с ним всё в порядке.       Но секундная стрелка пересекает рубеж двенадцати. Наматывает ещё три круга уже в новом дне, а в комнате так и остаются только Кэйа, дурацкий торт и звенящая тишина. Он стискивает зубы, не позволяя эмоциям взять верх, и отчаянно выковыривает из коробки свечу, которую Джинн, конечно же, приложила к угощению. Нервно втыкает её в мягкий бисквит, покрытый яркой глазурью. Пожалуй, утапливает чуть глубже положенного. Так же нервно чиркает спичкой. От вида пламени его на секунду прошибает дрожью, но он себя пересиливает и поджигает фитиль. Прикрывает глаза и загадывает всего одно чёртово желание. Задувает свечу и снова глядит на дверь. Отсчитывает минуту, две. Рычит в яростном бессилии и одним движением сметает ненавистный торт с комода. Тот отлетает почти к самому окну и шлёпается у него бесформенной кучей. Действительно, чего ещё он ожидал.       Кэйа приседает прямо там, где стоит, и прячет лицо в колени. Надежда крошится, впиваясь осколками в кожу. Его день рождения уже наступил. А рядом нет никого. Последняя печать поставлена. Вот теперь он один. Точно один. Чужак, которому уже нигде не найдётся места.       Он выдыхает, встаёт и решительно шагает на кухню. Приседает у шкафчика, шарит в глубине и достаёт оттуда бутылку вина. Откупоривает и делает глоток прямо из горла. Грудь обжигает алкогольным теплом. Он ведь теперь совсем взрослый. Окончательно взрослый. Так ведь празднуют взрослые, да? Кэйа делает ещё один глоток. И ещё. Глядит на этикетку и горько усмехается, стирая мокрые дорожки со щёк. Почти все вина в городе с винокурни Рассвет. Это в том числе. Кэйа прикладывается к бутылке снова. Видимо, теперь только так Рагнвиндры и будут в его жизни.       Что ж, поделом.