Стук сердца моего

      Кэйе девятнадцать. Точнее, ему исполнится девятнадцать буквально через пять минут. Он вваливается к себе в квартиру уже навеселе. Икает словно дурак и хихикает себе под нос. Оставляет пустую бутылку из-под вина в коридоре и, сбрасывая на ходу сапоги, идёт в спальню. Там валится на кровать плашмя. Ухмылка то и дело сама набегает на лицо. Кэйе она уже совсем привычна. Играть весёлого клоуна оказалось очень выгодно. Никто лишний раз не лезет в душу, зато большинство легко открывает свою.       Дилюка нет уже второй год. Кэйа теперь капитан — будто в насмешку — кавалерии. На церемонии хотелось съязвить и спросить у Варки, в какой срок ему складывать с себя полномочия, если Дилюк вернётся. Вместо этого он лишь пошёл и забрал его глаз бога из архива, к которому наконец получил доступ. Кэйе тошно находиться в его кабинете. Тошно называть этот кабинет своим. Но он терпит и привыкает. Привыкает, как привыкал уже ко многому. Порой становится тошно и от себя тоже. Но к этому, к счастью, ему как раз-таки не привыкать.       Он воин и превратил всё, что есть в его распоряжении, в оружие: голос, тело, разум. У него нездоровые питейные привычки, кривая флиртовая ухмылка, которая подкупает любого, и вырез на рубашке такой, что Крепус, наверное, в гробу переворачивается. Он знает, как обмануть, охмурить и обвести кого угодно вокруг пальца. Умеет соблазнять уже одним только взглядом. Даже второй глаз для этого не нужен. Он перестал размениваться на благородство в методах — к чему играть в то, во что он уже сам давно не верит. Это сильно развязало ему руки во многих вопросах. За год выработал неплохой иммунитет к алкоголю и теперь пьянеет гораздо медленнее оппонентов, что чрезвычайно сподручно, когда надо раздобыть информацию. Да и в целом он находчив, смышлён и изворотлив. Поэтому магистр доволен его достижениями, подчинённые восхищаются мастерством, старики хвалят, а девушки — да и не только девушки — томно вздыхают. Он самый завидный жених Мондштадта, между прочим.       Знали бы все эти воздыхатели, что этому самому завидному жениху в самых сладких снах снится лишь названный брат. В самых кошмарных, кстати, тоже. Кэйа снова глупо хихикает.       Он переворачивается на спину, затем с трудом садится. Пьяно шарит по своим карманам, достаёт сворованную в баре свечку, зажигает её, жмурится, будто в шутку, и на этот раз загадывает вслух:       — Эй, Дилюк, приходи сейчас же, это приказ!       Задувает, а затем косится на дверь. А следом — на часы. Затем цокает и притворно надувается — будто вокруг есть публика, которой это нужно демонстрировать. Глядит на свечку в своей руке и обиженно швыряет её в дверь.       — Вы, господин Дилюк, та ещё скотина, — посылает он следом. — Не больно-то и хотелось.       Он снова хихикает и, показав двери неприличный жест, откидывается обратно на кровать. Ему плевать. Уже плевать. Правда плевать. Он давно ни на что не надеется. Что за блажь и глупости. Смешно. А то, что слёзы катятся по вискам — так это как раз от смеха. Конечно, от смеха, от чего же ещё. Не плачет же он до сих пор по тому, кто бросил его как собаку в канаве. Кто обещал всегда быть рядом, а сам даже просто в город всё никак вернуться не может. Кто любил так сильно, как Кэйю больше никто никогда не полюбит. Кто сейчас где-то там далеко, наверняка, тоже совсем один.       Кэйа переворачивается на бок и сворачивается жалким, недостойным уже взрослого человека клубочком. Хочется выть и биться головой о стену. Но вместо этого он смеётся. Смеётся что есть силы. До хрипоты, до истерики. До тех пор, пока смех не превращается в кашель, а в лёгких не кончается воздух.       Потом просто лежит, глядя в никуда. Переводит дыхание. Наконец встаёт и — с посеревшим, опустевшим лицом и душой — бредёт неровной походкой на кухню. За очередной бутылкой вина.