Стук сердца моего

      Кэйе двадцать. Может уже, а может ещё не. Время около полуночи. Но он не глядит на часы, не смотрит на дверь. Не зажигает свечей и не загадывает желаний. Не мечтает, не зовёт, не просит. Не ждёт и не надеется. Сидит на полу у своей кровати и пьёт уже не первую бутылку. Вкуса он уже не чувствует. Вкус — это для свиданий, дружеских вечеров и дегустаций. А чтоб напиться до беспамятства вкус не так важен. Кстати, напиться до беспамятства теперь не так уж просто. За этот год он уже стал просто мастером питья — пьянеет настолько с трудом, что, если бы не скрывал этого в стратегических целях, о нём бы уже давно слагали легенды. В работе это чертовски помогает. В жизни — наоборот.       Впрочем, предпочтения в вине у него тоже сильно изменились. Он уже почти не трогает сладкие вина. Они тоже для свиданий и дружеских вечеров. Ему больше по душе одуванчиковое — его жуткая горечь замечательно сочетается с той горечью, что поселилась на его языке уже, кажется, навечно. У Кэйи теперь есть любимый коктейль на его основе — Полуденная Смерть называется, потому что его крепость мало кто выдерживает. А Кэйе в самый раз. Да и название многообещающее, глядишь когда-нибудь и повезёт.       Дилюка нет в городе уже третий год. Кэйе начинает казаться, что он не вернётся уже никогда. Возможно, оно и к лучшему, если так. Возможно, он уехал с концами, строит новую жизнь, начал всё с чистого листа. Там, где никто не знает его печальной истории. Там, где не надо тащить за собой груз прошлого. Там, где нет никакого Кэйи. Глядишь, ещё через годик-другой придут документы о продаже всей его недвижимости в Монде, у винокурни появится новый владелец, и так Дилюк исчезнет из его жизни раз и навсегда. Ускользнув тихо, словно призрак.       Кэйа отпивает очередной глоток и думает, что нет, пожалуй, не исчезнет. Никогда не исчезнет, даже если они больше никогда не увидятся. Он выжжен у Кэйи на сердце, вырублен шрамом на лице, течёт по венам льдом, что был дарован ему вместе с Глазом Бога. Даже если Кэйа очень захочет, он его уже никогда из себя не вытравит.       Не то чтобы он хотел.       Кэйа продолжает пить и чувствует себя жалким. Таким жалким. Не капитаном ордена. Не великим плутом и сердцеедом. А влюбленным дураком. Впрочем, с Дилюком он всегда именно им и был. Влюблённым дураком. Ни больше, ни меньше.       Кэйа усмехается горько, понимая, что даже если Дилюк вернётся, легче не станет. Он усмехается ещё горше, понимая, что Дилюк скорее всего всё же вернётся — рано или поздно — ведь здесь его дом, его наследие. К Кэйе не вернётся — это да. Но он непременно вернётся в Монд, к своей земле, корням и винокурне. Он же не проклятое перекати-поле, в отличие от некоторых. А Кэйю он, наверное, и не узнает даже. С этой кривой ухмылкой и дурацким вырезом. Хотя вообще-то вырез Кэйе очень даже нравится — так что нечего тут, господин Дилюк, сам дурак.       Кэйа смеётся со своих мыслей слишком уж задорно и краем сознания понимает, что вероятно, начал как следует пьянеть. Он снова прикладывается к бутылке, а затем откидывается затылком на край кровати. Пожалуй, ещё десяток-другой глотков и будет совсем хорошо. Не останется ни долга, ни родины. Ни одной, ни другой. Никаких проблем и забот. Только винный дурман и невыносимая лёгкость в мыслях. И Дилюк. Он тоже, как выяснилось, никуда не девается, до какого беспамятства Кэйа бы не напивался.       Остаётся только надеяться, что хотя бы в честь дня рождения Кэйю сегодня навестит его версия из сладких грёз, а не кошмаров.