Новый мир

Глава 38

Открыться

      Хёнджин сидел в медицинском центре, перебирая в руках выданные ему направления и справки. Феликс, сам того не осознавая, запустил своей просьбой череду посещений врачей. Хван, конечно, и сам прекрасно понимал, что перед Новым Годом стоит сделать развёрнутую справку о состоянии здоровья, потому что после праздников у него не будет достаточно времени, чтобы этим заняться. А учитывая предстоящий активный стартовый сезон и ряд соревнований в период с января по март, так вообще срочно пора проходить все необходимые обследования.       Самым неприятным стал визит к офтальмологу. Не то чтобы у Хёнджина были какие-то проблемы с «глазными» врачами, но как-то не особо приятно, когда в глаз суют огромную линзу и давят ей в течение пары минут, затем повторяя то же самое со вторым. Что самое некомфортное, так это ощущение искусственности глаз и невозможность хорошо видеть в течение нескольких часов после осмотра. Ну хорошо хоть, что в итоге ни предразрывов сетчатки, ни потери остроты зрения у Хвана не наблюдается, а значит, он не зря терпел этот невыносимый час.       Остальные врачи, в целом-то, особо и не запомнились, потому что были уже делом привычным. Что касается анализов на ЗППП, их обещали прислать в течение недели. Хёнджин пусть и уверен в том, что абсолютно чист, но перестраховаться никогда не помешает, да и успокоить Феликса тоже хотелось, хоть процедура, понятное дело, была далеко не самая приятная.       Вообще, он должен был в это время усердно работать, ибо в субботу и так взял выходной, раскинув тренировки на другие дни, но сам Чан чуть ли не силой выписал ему пару дней отгулов, чтобы Хван наверняка успел пройти всех необходимых специалистов и сдать анализы.       В последнее время Бан стал особенно часто настаивать на том, что Хёнджину нужно участвовать во множестве соревнований, представляя клуб. Кажется, он что-то задумал, но пока все карты не раскрывал. Ну, в любом случае, он это сделает, потому что Чан всегда советуется с Хваном, тем более, когда дело касается его самого.       Время летит быстро, как и проходится комиссия. В целом, никаких болячек у Хёнджина не найдено, и слава, собственно говоря, богу, потому что в ином случае он бы в страхе схватился за сердце и выпал из рабочего ритма минимум на пару месяцев лечения. Ну, эта участь обошла его, и хорошо.       Вместе с тем стремительно пролетело время до танцевального конкурса Феликса, о котором он рассказывал и приглашал Хвана посмотреть. Хёнджину это льстило, и он с радостью принял приглашение, сразу согласовав с Баном пару часов отгула на это время. Тот забавно закатил глаза, что-то шепча о том, что влюблённый волк уже не волк, заставляя посмеиваться, но всё же одобрил.       Отчасти Хван хотел прийти, чтобы познакомиться с друзьями Феликса, ибо Ли-то с его знаком и общается вполне неплохо, а вот сам Хёнджин знает Минхо и Джисона только заочно и первому писал разок, но то было по делу, и после они не списывались — не было нужды. Так или иначе, оттягивать знакомство не хотелось, потому что пора бы уже узнать в живую близких Феликса.       Дело было вечером. Хёнджин вернулся домой после работы и, быстро приняв душ, побежал наводить марафет: сделал лёгкий макияж, чтобы подчеркнуть губы и глаза, и, надушившись одеколоном с древесными и сосновыми нотками — самое то для почти зимнего периода, переодевается. Феликс предупредил, что жёсткого дресс-кода нет, но в помещении будет достаточно тепло, так что Хван выбирает водолазку и джинсы, а сверху наденет пальто и шарф, добавив перчатки — всё это позже будет сдано в гардероб, но как раз самое то, чтобы дойти и не замёрзнуть.       По приезде на место Хёнджин немного удивляется масштабам мероприятия. По словам Феликса, то был небольшой местный конкурс, хотя здание было арендовано большое, а людей внутри — целая куча. Интересно, что же в понимании Ли — «большой» конкурс? Когда собирают целый стадион, когда это становится главным событием страны?       Поражаясь мышлению Феликса, Хван не замечает, как тот появляется за его спиной и легонько трогает по плечу. Он оборачивается, видя перед собой очень интересную картину. Феликс стоит прямо перед ним, сцепив руки, по одной из который тянется нечто вроде чёрной митенки с прорезями по всей длине, за спиной и улыбаясь, с его излюбленным хвостиком чуть выше затылка, одет он в облегающую майку без рукавов с высоким горлом, уходящую в широкие штаны на высокой посадке, что заправлены в грубые чёрные ботинки, доходящие почти до колена — оба элемента одежды глубокого серого с голубоватым подтоном цвета, который удивительно шёл Феликсу. И пока Хёнджин залип на его внешний вид, потому что, ну, а как можно не залипнуть на эти крепкие руки, плечи, подкачанные торс и грудь… Кхм-кхм, что-то не туда мысли ушли.       Только оторвав от него взгляд, Хван замечает стоящего в примерно десяти метрах за Феликсом Минхо — слегка хмурого, с приподнятой одной бровью, который со скепсисом смотрит на происходящее. Он стоит в идентичном костюме, разве что цвета хаки, прислонившись спиной к стене и поджав одну ногу в колене. Хёнджин ему слегка кивает и возвращает внимание к тому Ли, что ближе.       — Тебе очень идёт, Феликс, — улыбается Хван, видя то, как от комплимента загорается парень. — Прекрасно выглядишь, я поражён, — прищурившись, качает головой он.       — Спасибо-спасибо, Хёнджинни, — обнимает его Ли, прижимаясь всем телом, но не головой. — Тц, зачем ты такой, а? Мне даже стыдно будет тебя тональником запачкать, хотя и очень хочется, — почти недовольно бурчит Феликс, надув губы. — Ладно, пойдём, познакомлю тебя с Минхо и Джисоном, — улыбается Ли, цепляясь своей ладошкой за чужую.       Старший из Ли отталкивается от стены и распрямляет плечи, сделав шаг к ним навстречу. Феликс выглядит немного сбитым с толку, но всё же подводит Хвана ближе.       — Куда Хан делся? — негромко спрашивает блондин, склонившись чуть ближе к Минхо.       — Как обычно, в самый ответственный момент свалил в туалет. Но скоро вернётся, куда он денется, — усмехается Ли в костюме цвета хаки и, переведя взгляд на Хвана, вмиг серьёзнеет и, окинув его взглядом, протягивает ладонь: — Ли Минхо.       — Хван Хёнджин, — протягивает он руку в ответ, наметив поклон. — Приятно познакомиться, — всё же легко улыбается, несмотря на холодность собеседника.       — Взаи-и-и-имно, — тянет Минхо, так и не изменившись в лице. — Что-о-о ж, Феликс, пойдём готовиться? — слегка склоняет он голову.       — О, эм, да, пойдём. Хёнджин, я проведу тебе за кулисы пока что, а потом на твоё место, хорошо? Вы с Джисоном будете рядом сидеть, если тебе так комфортно, — немного неловко тянет Ли, словно извиняясь за поведение старшего.       — Конечно, не беспокойся, уверен, мы найдём общий язык, — и Хван правда так думает, ведь, если судить по рассказам, Хан достаточно позитивный и жизнерадостный человек, похожий на самого Феликса, а потому сложностей, наверное, не должно возникнуть.       Пока оба Ли разогревают мышцы простыми упражнениями и делают лёгкую растяжку, Хёнджин решает пару вопросов по частным коням в телефоне, иногда поглядывая на парней. Кажется, работа не отпускает его даже во время отдыха. Эх, что уж поделать.       Вскоре приходит Хан, с которым они обмениваются рукопожатием, поклонами и улыбками. Вот он явно менее настороженный, чем Минхо, а потому Хёнджину с ним легче. Джисон кажется более простым, что ли, но в хорошем смысле. Они даже умудрились обсудить подступившие морозы. А раньше Хван думал, что все эти разговоры о погоде — лишь метафора.       Через пятнадцать минут Феликс просит их пройти в зал, где почти сразу гасят свет, а сам отправляется с Минхо на последний прогон. На удивление, в помещении не душно, хотя почти все места уже заняты и людей достаточно много. Возможно, этот конкурс — достаточно значимое событие для танцоров, пусть Феликс и отзывался о нём, как о чём-то не слишком значительном.       — Хёнджин, — чуть громче обычного говорит Хан, когда объявляют скорое начало. Они почти сразу решили для удобства звать друг друга по именам, а не маяться с этими обращениями. — Не обращай внимания на колкость Минхо, он сейчас весь на нервах, может где-то съязвить больше обычного, — Джисон поджимает губы и через несколько секунд добавляет: — Не принимай это на свой счёт, он очень волнуется из-за выступления, — почти грустно тянет парень, прикусив губу и потупив взгляд.       — Это нестрашно. Я могу его понять — сам перед стартами такой же, — беззаботно усмехается Хёнджин, видя, как расслабляется Хан. Возможно, он правда боялся, что его друг может своим поведением задеть Хвана, но это вовсе не так. Откровенно говоря, Хёнджин думает, что познакомиться стоило бы в иной обстановке, но, как говорил Феликс, старший Ли почти сразу после конкурса улетает в Сеул на пару недель, а Джисон с головой уйдёт в работу, ведь нужно подготовить проекты к сдаче в конце года.       Они завязывают лёгкий разговор о том, как переживают волнение — тема проблем и их решения подошла как нельзя кстати. Правда, развить его нормально не получается, поскольку объявляют выступление первой пары. Дуэт Ли будет сразу за ними, поэтому парни сосредотачиваются на происходящем на сцене.       Первая пара танцует неплохо, но резковато и моментами отрывисто друг от друга, словно теряя связь, что заметно даже для Хёнджина, который не сказать, что очень смыслит в танцах. Джисон негромко говорит, что этот дуэт не продвинется выше пятого места, потому что судьи серьёзные и на такие детали внимание обращают.       Музыка наконец затихает, заканчивается номер, а танцоры удаляются со сцены, а им на замену приглашаются Феликс и Минхо. Свет теперь полностью гаснет, даже не задерживаясь на сцене. Кажется, кто-то решил добавить остринки в выступление.       Стоит зазвучать первым нотам, как тонкий луч света опускается ровно посередине сцены, осветив ладони парней. Те изображают человечков, идущих друг к другу. Затем они переплетают руки, а свет на сцене загорается ровно в тот момент, как в песне начинаются слова. Хёнджин даже не представляет, как надо было задалбывать ответственных за освещение, чтобы они настолько идеально попадали в нужное время. Но, стоит сказать, даже такие «мелочи» делали картину чёткой и отработанной настолько, что уже с первых секунд становилось понятно: сил в номер вложено немало.       Больше Хёнджина удивляет то, какую хореографию выбрали парни. Он, конечно, не самый знаток, но она достаточно похоже на женскую, что нетипично. Впрочем, так они, вероятно, произведут ещё большее впечатление на судей и зрителей. Сильнее удивляет то, как отыгрывают оба Ли, а в особенности Минхо, потому что до этого он казался ледяной глыбой, а тут и улыбается широко, и эмоции показывает. Ему, кстати, сделали более агрессивный макияж, чему восхитился Джисон, говоря, что парни заразы, раз не рассказали об этом фишке раньше. Теперь у Минхо были активно выделены чёрным глаза, ставшие значительно светлее из-за линз, а по нижним векам к щекам бежали дорожки «слёз» из размазавшейся туши. Эффектно, ничего не скажешь.       Минхо забрал на себя более «гибкие» и пластичные элементы, в то время как Феликс выполнял свою часть чётко, но не был бревном. Его отыгрыш, плавность движений и контроль тела поражали. Теперь Хёнджину казалось, что он знает одного Феликса, а тот, что сейчас на сцене — совершенно другой.       Вскоре начинается припев. Тот Ли, что в сером, выходит слегка вперёд, за ним следует и свет, оставивший Минхо в тени. Сейчас кажется, будто это сольник Феликса. И боже, это вполне могло бы быть правдой: Феликс двигается чётко и ровно под ритм, при этом умело переходя от резких и эмоциональных до плавных и тягучих движений за секунду, улыбка у него будто немного бешеная, но такая живая. Это действительно завораживает и поражает, заставляя сидеть с раскрытыми глазами.       Резко из-за спины Феликса появляется Минхо, они снова ненадолго образуют дуэт, после чего следует соло-часть старшего Ли. Она выглядит живее и хаотичнее, несколько безумнее, чем у младшего, но Минхо это определённо идёт.       Вновь появляется Феликс лишь для того, чтобы через несколько секунд «выпихнуть» второго Ли. К нему из темноты сразу подступают четверо девушек из подтанцовки, помогая отыграть сценку. Кто-то в зале возмущается, мол, конкурс-то для дуэтов, на что Джисон посмеивается, говоря, что правилами бэк-танцоры не запрещены.       Следующую почти минуту они танцуют все вместе. Девушки словно бы оттеняют основной дуэт, что теперь ещё больше выделяется. Хотя, конечно, они и так выделяются своим мастерством и умением отыграть эмоции — Хёнджин, не знай Феликса, поверил бы, что у того не всё в порядке с головой, а у Минхо уже тем более. И это должен был быть комплимент, но озвучить его Хван не решится, а то мало ли.       Далее следуют, наверное, секунд двадцать, когда девушки уходят в темноту, а Ли исполняют почти сплетённые друг с другом движения, при этом оставаясь синхронными. Оба делают всё одинаковыми резкостью и плавностью, что постоянно сменяют друг друга. Хотя, безусловно, манеры танца у них отличаются: у Минхо главенствует техника и чёткость, иногда мелькает чуть больше экспрессии, в то время как у Феликса в основе лежат элегантность и плавность, пусть и движения отработанные и весьма чёткие. Может, так показывалась разница между «героями», которых они отыгрывали, но как факт, что разницу Хёнджин заметил. Правда, заметил он её, потому что всё выступление рассматривал Феликса, жалея, что не видел его танцев раньше. Ну и на Минхо тоже посматривал, конечно, но не так часто.       Незадолго до конца возвращаются бэк-танцовщицы, после чего танец продолжается уже вшестером. И он действительно достоин первого места, потому что, если даже для Хёнджина очевидно количество затрат, это определённо должны оценить и судьи.       Вскоре музыка стихает, оставив место аплодисментам, которые заглушили даже звучащий из колонок голос. Танцоры кланяются и покидают сцену. То же в отношении своих мест, не сговариваясь, делают и Хёнджин с Джисоном, решив, что в целом-то им нет смысла сидеть дальше — всё самое интересное они уже увидели.       Их обоих пропускают в небольшую гримёрку, отведённую дуэту Ли. Те сидят на полу, прислоняясь спинами к холодной стене. На губах обоих лёгкие и усталые улыбки, на взмокшие лбы налипали пряди волос, а макияж местами стёрся, но они выглядели достаточно довольными и вымотавшимися, чтобы забить на всё.       — Это было охуенно, ребят, — тут же говорит Джисон, стоит им войти. — И это я не как друг говорю, вы реально круто выступили. По-любому всех порвали там, — усмехается он, опускаясь рядом с Минхо.       — Поддерживаю, ваш танец действительно завораживающий, — отзывается Хёнджин, роясь в сумке в поисках матирующих салфеток. Когда те находятся, он протягивает пачку сидящим парням, которым, кажется, уже ничего в этой жизни не надо.       — Спасибо, — улыбается Феликс, передавая несколько салфеток Минхо, что ограничивается кивком.       Около десяти минут они вчетвером сидят в гримёрке: оба Ли переводят дух, а Хёнджин с Джисоном заводят ленивый диалог, постепенно включив в него и остальных. Покой их нарушает девушка-менеджер, пришедшая, чтобы попросить освободить комнату для следующих танцоров.       — Будем ждать результаты? — спрашивает Феликс у Минхо, когда они, закончив переодеваться, собирают оставшиеся вещи и перепроверяют, не забыли ли что-то.       — Не, мне впадлу, — отзывается тот, закинув руку на плечо Джисону и поворачиваясь к выходу. — Их пришлют завтра, там и узнаем. Сдай ключ, мы за куртками пока.       — Окей, — Феликс напоследок окидывает помещение взглядом, останавливаясь на Хёнджине. — Ты ничего тут не оставлял? — он отрицательно мотает головой. — Хорошо, тогда пойдём, заодно по пути забежим в администрацию, — Хвану на это возразить нечего, так что просто молча соглашается.       — Кстати, вспомнил тут кое-что, — резко в голову приходит то, что Хёнджин всё забывал сделать. Под чужим заинтересованным взглядом он чуть меньше минуты роется в телефоне, после чего протягивает его с открытыми документами Феликсу: — Вот.       Ли аккуратно берёт телефон, поднося ближе к лицу и начинает вчитываться в написанное на экране, сведя брови. Тишина становится несколько неловкой, Хёнджин заламывает пальцы, а Феликс поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку и не засмеяться.       — Это на тебя так выступление подействовало? — всё-таки не выдерживает Ли, смеясь.       И только теперь до Хвана доходит, что конкретно и в какой момент он сделал. Наверное, показывать чистые результаты анализов на ЗППП, которые значили, что с ним совершенно точно можно вести безопасную половую жизнь, всё-таки нужно было не сейчас. Но Хёнджин об этом сразу не подумал, боясь снова забыть скинуть Феликсу все электронные копии.       — Я… Нет! — закрывает лицо руками от неловкости Хван, пытаясь понять, как выйти из этой ситуации. — Я вовсе не это имел в виду… Боже, мне очень стыдно, — вымученно стонет он сквозь ладони. Еле как находит в себе силы убрать их от лица и посмотреть на Феликса. Вернее, в его сторону, потому что для взгляда в глаза у него явно не хватит смелости. — Прости, если это выглядело так, будто мне от тебя только секс и нужен, я ни в коем случае не хотел даже намёка на это.       Феликс делает быстрый шаг вперёд — ближе. И Хёнджин чувствует на своих губах чужую ладошку, всё же поднимает взгляд на блондина.       — Чш-ш-ш, не нужно лишних слов, не извиняйся, — шепчет Ли, становясь уже вплотную. Убрав руку, сменяет её на собственные губы, даря нежный поцелуй.       А Хёнджина отпускает, он больше не чувствует неловкости и того жгучего стыда, оставляющего розовые пятна на щеках. Феликс умело переключает его внимание на вещи поприятнее, утягивая в глубокий поцелую. Он слегка надавливает на хванов затылок, требуя стать удобнее — разница в росте пусть и не такая значительная, но сейчас всё же ощущается.       И Хёнджин поддаётся, склоняясь ближе и укладывая ладони на чужую рельефную талию, теперь скрытую под объёмным свитером, хотя даже сквозь мягкую пряжу чувствуются упругие мышцы.       Так или иначе, справки оказываются чистыми у обеих сторон. А как они это выяснили уже не так важно       — Вы там потрахаться решили? Где пропадали? — первое, что слышится от недовольного Минхо, когда они с Феликсом добираются до гардероба.       — Не бесись, — говорит ему Джисон, слегка стукая по плечу, на что получает ещё более недовольный взгляд. И пусть, думается ему, зато друг счастлив.       — Ждали менеджера, она запропастилась куда-то, мы под кабинетом стояли, — и глазом не моргнув, стелет Феликс так, что грех ему не поверить. Правда, слегка припухшие губы и смазанный на них макияж говорят сами за себя.       — Да-да, охотно верю. Ладно, голубки, вы как хотите, а я заебался и хочу домой, так что, — Минхо, слегка прищурившись, смотрит пару секунд прямо в глаза Хёнджину, отчего аж в груди холодеет, затем переводит взгляд на Феликса и, обняв его, напоследок говорит: — как говорится, с Богом. Удачи, — махнул рукой Минхо и вышел из здания, заказывая параллельно такси.       — Этот, как всегда, — качает головой Джисон, но тоже бегло прощается с ребятами. — Спасибо ещё раз, что пригласил, Феликс, было интересно вживую это увидеть. И, Хёнджин, приятно было познакомиться, — наметив лёгкий поклон, он убегает вслед за старшим Ли, который уже почти уехал.       — Что ж, — немного неловко начинает Феликс, словно бы заминаясь и не понимая, что лучше сказать.       — Как тебе идея поехать ко мне, м? — решается прервать его Хёнджин, подойдя чуть ближе и приобняв за талию. Ли на это коротко уводит взгляд и вновь возвращает его, но уже с играющими в нём смешинками.       — Ну, если тебя не смущает, что я сейчас и выгляжу, и пахну как потная свинья, при этом пиздецки уставшая и желающая просто лежать, есть и ничего не делать, то я за, — Феликс слегка откидывает голову ему на плечо, заглядывая в глаза. И, Хёнджин уверен, он увидит в них те нежность и любовь, что плещутся в его собственных.       — Главное, что это ты, лучик, а остальное — детали, не имеющие для меня значения, — он оставляет лёгкий поцелуй на чужом лбу, после чего позволяет опереться на себя, пока они ждут машину.       Дома их первым делом встречает Кками, явно только проснувшийся. Он тут же начинается виться вокруг Феликса, требуя свою порцию внимания и почесушек. Вкусняшек ему, конечно, не принесли, но Кками не злопамятный — так уж и быть, простит эту оплошность.       Хёнджин же, пока питомец перетянул на себя одеяло, находит сменные вещи Ли и выдаёт ему полотенца, ведь Феликс по пути сюда жаловался, как сильно хочет уже наконец в душ и нормально поесть, а не вот это вот всё. И Хвану было забавно и даже приятно видеть эту сторону парня — капризную, позволяющую себе ныть по мелочам и жаловаться по любому поводу — так себя Феликс обычно не ведёт, разве что иногда наедине, когда устаёт или перегружается эмоционально и точно знает, что его выслушают и поддержат. Именно это Хёнджин и делает, видя довольное выражение на чужом лице и чувствуя то спокойствие, что после исходит от Ли, когда он начинает приходить в себя.       Пока Феликс принимает душ, Хёнджин занимается подготовкой спальни. Да, одной, потому что Ли вполне ясно дал понять, что, если для Хвана это приемлемо, хочет заснуть и проснуться в одной постели вместе, даже без всяких там намёков на близость или что-то такое — ему просто хотелось чувствовать присутствие любимого человека, обнимать его и быть рядом даже во сне. Хёнджин эту позицию полностью разделял, а потому, напевая себе что-то под нос, расстилал постель и таскал дополнительные одеяло и подушки, чтобы им обоим точно было комфортно. Кками на него смотрел с подозрением, но упускать такую возможность не стал и улёгся в центре кровати, подмяв под себя оба одеяла.       Остаётся в комнате пёсик, даже когда хозяин уходит на кухню и гремит посудой, доставая приготовленную с утра курицу и поставив рис на плиту. Хёнджин, конечно, не великий кулинар, а готовка — совсем не его конёк, но что-то сделать да он может. Ту же птицу запечёт и гарнир к ней сделает, но что-то посложнее или десерты — сразу мимо, ибо кухню спалить в его плану не входит.       А между тем на кухню приходит Феликс, потирающий мокрые волосы полотенцем. Он выглядит довольным, пусть и немного уставшим. Хёнджин, помешивающий рис лопаткой, чтобы он не пригорел, его сразу не замечает из-за шума вытяжки и гудения микроволновки. Та звонко щёлкает, Хван отвлекается и достаёт тарелку, боковым зрением замечая что-то большое сбоку. И он почти отправляет эту чёртову горячую курицу в полёт, крупно вздрагивая и пугаясь, лишь затем понимает, что ничего криминального не произошло, а это нечто — просто Феликс с полотенцем на голове, сидящий за столом и наблюдающий за парнем.       — Ты чего? — хрипло спрашивает Ли, слабо улыбаясь и глядя на замершего посреди кухни Хёнджина из-под густых ресниц. Почему-то именно сейчас Хван отмечает, насколько они, оказывается, длинные.       — Да так, не заметил, как ты пришёл, — он всё-таки ставит эту тарелку на столешницу и меняет тему: — Потерпи немного, через пару минут всё будет готово.       — Спасибо, Хёнджинни, это очень мило.       И не успевает Хван спросить, что конкретно имеет в виду Ли, как чувствует запах гари, и моментально поворачивается к плите. Там громко булькающий рис, кажется, вытянут всю воду и начал сливаться с дном сотейника, становясь из белого чёрным. Хёнджин, осознав это, тут же бросается к нему и по своей неаккуратности касается предплечьем металлической ручки, которая успела накалиться.       Вскрикнув, он отскакивает, прижимая обожжённую руку к груди. Феликс реагирует быстро: встаёт из-за стола и в два шага отказывается рядом, оглядывает повреждённую конечность и тянет парня за собой, подставив его руку под холодную воду. И пока Хёнджин осознаёт произошедшее и шипит от усиливающейся пульсирующей боли, Ли возвращается к рису и снимает его с огня, чтобы тот не сгорел.       Хёнджину стыдно. Ну вот правда, как можно было так проебаться, что даже обычный рис на ужин не смочь нормально приготовить и нехило так обжечь себе руку? Причём ладно бы это случилось в любой другой день и в одиночестве, но сегодня и перед Феликсом это кажется унизительным. Он будто бытовой инвалид, не способный без происшествий даже парня своего накормить.       — Хёнджин-а, покажи руку, пожалуйста, — раздаётся нежное рядом. Поджав губы, он выключает воду и разворачивает предплечье. Ли осторожно берёт его под локоть и склоняется чуть ближе, придирчиво оглядывая повреждённую кожу, на которой начинали вздуваться пузыри. Феликс немного хмурится, заботливо дует на руку, заставляя Хвана прикусить щёку изнутри, чтобы не расплакаться от переизбытка чувств — их разом свалилось слишком много, причём сильных и непонятных. — Серьёзно ты попал, тут вторая степень, — грустно заключает блондин. — По-хорошему, тебе бы к врачу съездить, убедиться, что серьёзного поражения тканей нет…       — Не нужно, там нет ничего серьёзного, — бурчит Хван, сразу сдуваясь под укоризненным взглядом.       — Хёнджин, здоровье — это не шутки, — строго говорит Феликс, но всё же смягчается, пытаясь заглянуть в чужие глаза. — Посмотри на меня, пожалуйста, — и Хван подчиняется, будучи не в силах отказать. — Я тебя не отчитываю и не поучаю, но я переживаю о тебе, Хёнджинни, беспокоюсь за твоё состояние и здоровье и не хочу, чтобы тебе было больно или стало плохо.       Дальше Хёнджину тяжело слушать — дыхание тяжелеет и сбивается, глаза застланы слезами, а он не может даже причины объяснить. Наверное, так сказываются усиливающаяся боль, всплеск эмоций и слова Феликса — все, вместе взятые. Слова проникают в самое сердце, в самые его укромные уголки и задевает что-то на подкорке сознания Хвана.       Может, дело в том, что такого он давно ни от кого не слышал. Не то чтобы некому было о нём заботиться, но друзья выражались иначе и зачастую даже не знали о каких-то травмах — о них парень просто умалчивал. Да и, честно сказать, все взрослые люди со своими делами, которые иногда ну нельзя отложить на потом или сдвинуть, чтобы решить чужие проблемы. Или, может, Хёнджин просто не хочет их обременять, считая, что должен вытянуть всё сам. Ситуация с падением с Багдада не в счёт, ибо там Чан не мог не взять на себя ответственность и не проследить за тем, что Хвану окажут медицинскую помощь.       В общем, такая забота со стороны Феликса казалась чем-то непривычным и странным, скорее даже инородным, словно этого не должно быть. Кажется, его слова отозвались где-то в глубине души, затронув воспоминания о бабушке и дедушке, что всегда напоминали Хёнджину следить за своим здоровьем и состоянием.       — Хэ-э-э-эй, — мягко тянет Феликс, осторожно притягивая парня к себе. Хвану вновь поддаётся, позволив обнять себя. — Я не стану давить или заставлять, ладно? Просто позволь помочь тебе, — он нежно поглаживает по спине, пока Хёнджин пытается собрать себя в кучу.       — Извини, — хрипит он.       — За что ты извиняешься? — удивляется Ли.       — Я… — глубоко вздохнув, всё же говорит, решая быть откровенным от и до: — За очередную сцену, Феликс. Ты не должен этого видеть и терпеть. Тем более, когда устал и хочешь отдохнуть после тяжёлого дня, — почти неслышно заканчивает Хёнджин, чувствуя неспокойное биение чужого сердца.       — Эй, я тебя сейчас побью, будешь не только поджарившийся, а ещё и подбитый, — забавно ворчит Феликс, заставляя усмехнуться и Хвана. — Не нужно так говорить. Твои чувства — не пустой звук, не что-то неприемлемое или ужасное, Хёнджин-а. Мне нужно видеть тебя настоящего, нужны твои эмоции и чувства, мне нужен ты. Любой и в любом состоянии, — прямое попадание в самое сердце.       Хёнджин не сдерживается, резко отстраняется, смотрит пару секунд в глаза и с чувством целует не ожидавшего этого Феликса. Поцелуй глубокий, несдержанный и даже грубоватый. Но именно такой — резковатый и эмоциональный — лучше всего передаст ту бурю, что бушует у Хёнджина в голове.       В конце концов, Феликс всё-таки ужинает, после чего помогает Хвану обработать руку и следит, чтобы тот никак не задевал свежий ожог и не содрал кожу. Хёнджину это безумно приятно, пусть и несколько неловко принимать такую заботу о себе.       Дальше вечер перетекает во что-то ленивое: они улеглись на кровати и смотрели какой-то скучный фильм под тихое сопение Кками и его редкие тявканья во сне. Феликс лёг, обхватив торс Хёнджина поперёк и закинув на него ногу, а тот вовсе и не был против, приобняв парня здоровой рукой. И это было так уютно и по-домашнему, казалось таким правильным, будто иначе — никак. Странно, ведь раньше для Хвана было бы наоборот инородно думать, будто он может быть не один. Жить меняется и, кажется, в лучшую сторону.

***

      — Феликс, — негромко зовёт Хёнджин, когда в их разговоре вновь повисает пауза. И это не из дискомфорта, напротив — он почувствовал себя достаточно уверенно и комфортно, чтобы поделиться чем-то сокровенным.       — М-м-м? — тянет Ли, выводя пальцами незамысловатые узоры на чужой груди. Не услышав ответа, он приподнимает голову и смотрит на Хвана, который несколько неловко отстраняется и принимает сидячее положение. — Что-то случилось? — на его лице явно видны беспокойство и непонимание, Хёнджину аж неловко, но лучше он всё расскажет сейчас, чем будет тянуть кота за яйца.       — Нет, но я хочу, чтобы ты узнал об одном далеко не самом приятном эпизоде моей жизни, поэтому… Если ты готов и хочешь знать, я расскажу, — в чужих глазах по-прежнему стоит обеспокоенность с лёгким оттенком сомнения.       — При условии, что тебе не больно об этом говорить, — прищуривается Ли, становясь серьёзным.       — С тех пор прошло много времени, так что… Не думаю, что раны такие уж глубокие, — с иронией усмехается Хёнджин. Что бы он ни говорил, но то событие оставило свой отпечаток на нём, который уже ничем и никак не стереть, сколько ни пытайся. — В любом случае, если тебе станет неприятно или не захочешь слушать дальше, сразу говори, ладно? Я пойму.       Феликс молча кивает, кажется, готовясь к худшему. А Хёнджин медленно вдыхает с прикрытыми глазами, чтобы собраться с мыслями. Уставившись куда-то перед собой, он начинает:       — Зайду издалека, но это важно. Я всё детство был близок со своими бабушкой и дедушкой с отцовской стороны, — в голосе сквозит холодность, хоть Хван и говорит о любимых людях. Но обида на отца за то, что даже не попытался всё вернуть и восстановить отношения, всё ещё осталась. Хёнджин пытается это отрицать и не думать об этом, считая, что он уже достаточно взрослый и смог перерасти это, но в глубине души он остаётся всё тем же недолюбленным ребёнком, которому не хватило отцовской любви. И если с матерью всё было однозначно, и он даже не жалел, что оборвал все контакты, то об отце иногда вспоминал с тоской — где-то в сердце теплилась надежда, что он однажды вернётся, пускай Хёнджину это уже не нужно. — Я проводил с ними очень много времени и, что скрывать, даже этот дом, в котором мы сейчас находимся, принадлежал им. Кхм, — в горле встаёт ком, но Хван упорно продолжает: — Несколько лет назад не стало дедушки — резко и внезапно. Он не болел или что-то в этом роде, просто вышел в магазин, а домой уже не вернулся, — немой вопрос повисает в воздухе. — Тромб. Знаешь, это странно, потому что каждый в курсе, что такое может произойти в любой момент и с кем угодно, но столкнуться с этим лицом к лицу действительно страшно. В общем, мы с бабушкой около недели прожили с семьёй Чана — они приютили нас, чтобы мы могли немного прийти в себя. Позже, когда мы вернулись, я ушёл в магазин за продуктами — в холодильнике мышь повесилась, а есть что-то надо, да и проветриться хотелось — тяжело было здесь находиться с осознанием того, что дедушки больше нет. В тот вечер… — голос резко пропал. Хёнджин рвано выдыхает, злится на себя за то, что не может нормально рассказать.       — Если тяжело, не говори, — аккуратно просит поникший — слышно по голосу — Феликс.       — Нет, я хочу, просто… Дай мне секунду, — сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Хёнджин приоткрывает глаза и цепляется взглядом за Кками, точно за единственный источник света в кромешной ночи. — В тот вечер меня почти изнасиловали, — у Феликса, судя по изданному им непонятному звуку, внутри тоже что-то сломалось. — До самого страшного не дошло, но… Это чудо. Правда. Не знаю, как так вовремя у меня включился мозг, но случись это хоть на минуту позже… Было бы слишком поздно, — на несколько секунд повисает тяжёлое молчание, даже пёсик, словно уловив атмосферу, не шевелится и не издаёт никаких звуков. — Я никогда не чувствовал себя настолько грязным и отвратительным, как в тот момент… Это ощущение не похоже ни на что, но оно ужасно. До того ужасно, что я… Пытался воссоединиться с дедушкой.       — Хёнджин… — в голосе Феликса явно слышится страх, но Хван не поворачивает головы.       — Потом. Извини, мне будет легче рассказать всё сразу, чем возвращаться к этому потом. В общем, меня спасла семья Йеджи — им я обязан жизнью, причём буквально. И знаешь, мой дурной мозг не придумал ничего лучше, чем перерезать бедренные артерии… До сих пор об этой тупости напоминают шрамы, но, наверное, пусть лучше так — я буду вспоминать каждый раз, когда вижу свои бёдра, и знать, что не допущу такого снова, — помедлив, всё же добавляет: — Через год умерла и бабушка, а я переехал сюда. Думаю, не случись того вечера, она прожила бы дольше, кто знает… — и он сам удивляется той горечи, которой пронизан голос.       — Хёнджин, — спустя пару минут напоминает о себе Феликс. А у Хвана аж глаза заболели от того, как долго он пялился в никуда. Он промаргивается и переводит взгляд на обеспокоенного Ли, на чьём лице на разобрать эмоций — настолько их там много. — Ты один из самых сильных людей, которых я знаю. Я не могу представить, какой ужас ты тогда пережил, это… — Феликс рвано вздыхает, подсаживается ближе. — То, что ты не сломался и продолжил жить дальше, достойно уважения. Мне жаль…       Хёнджин грустно улыбается, думая, что совсем не вовремя всё это вывалил и только загрузил Ли такими страшилками перед сном. С другой стороны, это важный кусок его жизни, повлиявший на то, каким Хван является сейчас, поэтому он обязан был поставить Феликса в известность — недомолвок в отношениях никто из них не хочет.       Пока он об этом думал, Феликс осторожно обхватывает его руками, укладывая подбородок на напряжённое плечо и поглаживая замершего парня по спине. Хёнджин через несколько секунд отмирает и обнимает в ответ, позволяя себе отпустить переживания. Наверное, он слишком долго носил в себе этот груз, поэтому теперь испытывал странное опустошение и даже в какой-то мере спокойствие — сложно описать, что конкретно Хёнджин сейчас чувствует.       У него, на деле, всегда были проблемы с интерпретацией своих чувств и ощущений, но в последнее время это проявляется особенно явно. Может, дело в том, что для него такие серьёзные и открытые отношения впервые, с таким человеком, как Феликс — тоже. Какой-то опыт был, но его оказалось слишком мало, чтобы смело опираться на него и двигаться дальше.       — Мне приятно, что ты смог открыться. Правда, Хёнджин, я это очень ценю, — шепчет Феликс, после оставив на ухе осторожный поцелуй. Он мягко отстраняется, заглядывает в глаза — безмолвно спрашивает разрешение.       И Хван позволяет. Позволяет притянуть себя в бережный и до безумного нежный поцелуй, которым Феликс, видимо, старается заглушить боль той раны, что всковырнул Хёнджин, обнажив душу. Это не было чем-то пошлым с грязным подтекстом, вовсе нет — Феликс отвлекал, переключал на себя и ту любовь, что он передавал: осторожно водя ладонями по волосам и спине, позволяя перехватывать инициативу, оставляя в перерывах быстрые поцелуи на скулах. Сейчас он был именно таким по-ангельски нежным и оберегающим, словно готовым защитить от всех невзгод и помочь со всеми проблемами.       Хёнджин терпеть не может чувствовать слабость. Не любит, когда его видят нуждающимся в чём-то. Не любит просить о помощи для себя. Терпеть не может чувствовать себя тем, кого нужно постоянно защищать. Но не с Феликсом. С ним Хёнджин позволял себе быть искренним, получая то же самое взамен и не чувствуя себя ущербным.

***

      Очень быстро пролетает время до стартов. Их переносят на неделю раньше, из-за чего все планы Хвана идут по одному месту. Спасибо хоть, что его начальник — его же лучший друг — сам настаивал на участии и помог разгрести завал. Повезло ещё, что соревнования, пусть и выездные, но будут на Чеджу, так что мотаться в другой город не придётся. Хотя, конечно, ездить домой ежедневно не получится — дорога займёт больше трёх часов точно, если не все шесть. Печально, но это только на пять дней.       С другой стороны, это целых пять дней и два «смежных» — сразу до и после стартов, а это уже неделя. Причём обидно даже, что выпадают именно дни второй и третьей недель декабря, потому что это время хотелось провести с Феликсом: ходить на свидания, встречать первый снег, после тренировок отпиваться чаями или кофе и болтать о прошедшем дне.       Ну, главное не унывать, ведь всё можно будет наверстать, и сейчас важнее показать жеребцам стартовую обстановку на новом месте. Ахалтекинцы уже второй раз примут участие в корейских соревнованиях и для них это будет скорее тренировкой психики, в то время как для Хафура всё будет вдвойне тяжело: конь молодой и не самый опытный, впервые стартует после переезда, ещё и не дома. В нём Хёнджин не особо сомневается: конёчек на редкость доверчивый к всаднику в хорошем смысле и, если человек сверху не кипишует, сам ведёт себя относительно спокойно. Но это дома, а вот что будет на стартах — уже другой вопрос.       Во вторник вечером, отработав со всеми клиентами и лошадьми на сегодня, он с помощью коновода грузит жеребцов и их амуницию в коневоз, после чего отправляется в путь сам. Вызвался отвезти его Чан, решивший сопроводить друга и Чонина, который будет фотографом и видеографом на этих стартах.       — Деньги не пахнут, — отвечал он на шутки о том, что будет снимать конкурентов. — Да и в любом случае я бы поехал, там перед Рождеством будут костюмированные, говорят, многие подготовили что-то грандиозное, а у меня личка уже обрывается от запросов на съёмку, — серьёзно рассуждает он, придирчиво рассматривая объективы и перебирая карты памяти.       — Когда ты успел стать таким самостоятельным, Чонин-а? — почти жалобно тянет с водительского Чан. Хёнджин сбоку поддакивает.       — Тогда же, когда ты за горами бумаг перестал жизнь замечать, а хён — запахиваться вусмерть, — в тон ему отвечает Ян, закатив глаза. Он укладывает фотоаппарат в сумку, ставит её на с трудом найденное единственное незанятое место на заднем ряду — всё остальное заняли корма и попоны жеребцов.       За окном уже совсем стемнело, хотя на часах только восемь вечера, когда они приезжают на место. Отеля или чего-то подобного прямо при конюшне нет, поэтому Хёнджин с Чонином скинулись на номер, в котором будут проживать эту неделю. Но первым делом они, понятное дело, едут в конноспортивный клуб, на чьей базе проводятся старты: выгружают жеребцов и ставят в арендованные денники, быстро раскидывают их амуницию и расфасованные по порциям в контейнеры корма.       Первый из пяти день проходит относительно спокойно. Хёнджин знакомит коней с окружающей территорией и рабочими площадками, с каждым проводит лёгкую тренировку, направленную скорее на успокоение психики, чем на реальную нагрузку. Самым впечатлительным оказался Импал, решивший, что на него из каждого угла обязательно кто-то кинется. Однако и это проблемой не становится, потому что Хван быстро убеждает коня, что ему можно доверять и никто никого есть не собирается.       На второй день соревнования объявляются официально открытыми. Широкими шагами Хёнджин меряет расстояние между барьерами, пока Чонин разогревает Хафура, что первый на очереди, на корде, ибо до начала съёмок у него есть ещё около получаса. Первый маршрут, на который они заявились с жеребцом, не самый сложный, разве что подрезок в силу неопытности и лёгкой неповоротливости Хафура не сделать, но высота — шестьдесят пять сантиметров — для них вполне посильна. Да и барьеров страшных нет. По крайней мере, так казалось Хёнджину до разминки.       Чонин, передавая ему коня, сказал, что тот сегодня какой-то заведённый, и стоит быть поаккуратнее. Хван это принимает к сведенью и ясно понимает, о чём шла речь, когда садится верхом: Хафуру начало сносить крышу. Может, был какой-то накопительный эффект, а может, энергия, копившаяся со вчерашнего вечера, дала о себе знать таким выбросом нервности и подозрительности.       — В тебе рыжая дурь проснулась или что? — обречённо и сжав зубы, спрашивает у коня Хёнджин, когда в очередной раз заводит его на вольт на активной рыси — иначе жеребец не хочет тормозить. Кто бы что ни говорил, а рыжие есть рыжие.       Из-за гиперактивности Хафура Хван всю разминку заставляет его двигаться широкими и размашистыми аллюрами, почти не жалея коня. У того в какой-то момент проступает пот на бритой шее — знак, что пора остановиться. Зато теперь, выбегав всю лишнюю энергию, жеребец стал спокойнее и адекватнее, начал больше прислушиваться и понимать, что от него хотят.       На том и отпрыгали первый маршрут. Второй был сложнее и выше — не для совсем молодых лошадей. Но и на нём Хафур показал себя весьма хорошо, мощно выпрыгивая и толкаясь в воздух. Были, конечно, нюансы в виде пары радостных козлов после особенно удачных прыжков — вероятно, так жеребец «праздновал» преодоление барьера.       Следующие маршруты по высотам восемьдесят и девяносто сантиметров он прыгал с ахалтекинцами. Кулагер не особо пугался окружения, но заводился от визгов и криков детей, осторожничал рядом с трибунами и, если был к ним задом, начинал переть вперёд, стараясь уйти из страшного места. В этот момент Хёнджин проклинал себя, что забыл попросить коновода одеть жеребцу ушки — они бы хоть немного спасли ситуацию. Так или иначе, оба маршрута они завершили, хотя на большей высоте произошёл обидный повал, принёсший четыре штрафных очка — Кулагер испугался крика восторженной девочки и резко расширил галоп, а Хван не успел его сократить достаточно, чтобы темпы не были настолько длинными, что задние ноги заденут жердь и собьют её. Обидно, конечно, ибо ошибка максимально глупая, но и такое бывает.       С Импалом же ситуация была иной: он заводился, топтался на месте и громко ржал, постоянно переступая с ноги на ногу, но сосредотачивался, когда Хёнджин просил об этом, и двигался достаточно спокойно, пусть и под строгим давлением шенкелей. С ним оба раза получились чистыми и достаточно быстрыми, что сыграет на руку — маршруты скоростные.       По итогам первого дня с Хафуром они заняли второе и седьмое места, на маршруте восемьдесят они с Кулагером урвали третье место и первое — с Импалом, а на девяносто сантиметрах взяли серебро с вороным и пятое с соловым — штрафные за повал опустили их на пару мест ниже. Впрочем, Хёнджин вполне доволен таким результатом, пусть и можно было бы лучше.       Вечером он обязательно смотрит, слушает и читает всё, что прислал Феликс, после чего отвечает, хоть и немного суховато — нервы и усталость дали о себе знать резкими провалами в сон. Ли на обрывистые сообщения с кучей опечаток говорит не мучить себя и ложиться спать. А Хвану совестно за то, как он оставляет Феликса, который наверняка ждал его ответов весь день, практически ни с чем. Этот день был долгим.       Следующий начинается рано утром. И Хёнджин проклинает это, потому что день полностью разбит: маршруты с Хафуром стоят на девять утра, с другими жеребцами — на пять вечера, а когда перепрыжка — неизвестно. И ведь между этим нужно впихнуть разминки, от получаса шага в руках дважды, лёгкий массаж и приёмы пищи с каждым из коней. Не то чтобы это было какой-то проблемой, но Хёнджина раздражало, когда маршруты стоят в такое разное время и надо два раза собираться и приводить себя в порядок, затрачивая на это драгоценный ресурс.       Так или иначе, он встаёт в шесть, а возвращается в номер только в без малого двенадцать ночи. Ноги гудят, голова побаливает, мышцы забиты, но это того стоит — с каждым жеребцом они попали в тройку лучших хотя бы раз. С Кулагером в этот раз получилось даже лучше, ведь они заняли третье и второе места, а вот с Импалом пришлось сняться с одного маршрута, потому что его нервная система не выдержала и дала сбой в виде психов на всё вокруг и частых свечей. Даже на разминке он пару раз обносил и закидывался, что характерно скорее для Кулагера, но никак не Импала. Решив его не мучить ещё больше, Хёнджин снялся сам ещё до начала.       Третий — заключительный из соревновательных — день завершается метром для Хафура, ста десятью и ста двадцатью сантиметрами — для ахалтекинцев. Импал, сбросив лишнее напряжение в предыдущий день, был весьма сосредоточен и собран, а потому с лёгкостью взял оба маршрута, отпрыгав на славу и завоевав, помимо первого и второго мест, сердца многих наблюдателей. Кулагеру пришлось тяжелее — он выкладывался на полную в те два дня, а потому теперь его силы были на исходе. С ним езда была аккуратнее и нерасторопнее, но вышла более элегантной, пусть они и не заняли призовых, оставшись пятыми и шестыми. Зато Хафур порадовал: жеребец выплёскивал всю дурь на разминках, а на маршрутах старался и делал всё, о чем его просил всадник. И на удивление, с ним тоже получилось выйти в призы, пусть и такой цели не было.       Пятый день пребывания на этой базе казался самым лёгким. Сегодня Хёнджин разве что дал жеребцам лёгкую верховую нагрузку в виде гимнастики и растяжки, после чего дважды шагал по часу каждого из них: днём и вечером. Помимо занятий с лошадьми, он собрал ту часть их амуниции, которую мог, и в остальное время откисал. Делать это приходилось прямо на конюшне, ибо мотаться туда-сюда в отель и обратно не было ни сил, ни желания. В общем, день выдался вроде несложным, но таким долгим, что хотелось уже поскорее его закончить.       Тем же вечером на Хёнджина напала сильная тоска — безумно хотелось увидеть Феликса и обнять его, просто побыть рядом, чувствуя тепло чужого тела, слушая размеренное дыхание и тихое подпевание любимым песням. Наверное, так сказывалось долгое отсутствие кого-то настолько близкого, что теперь хотелось всё наверстать и быть постоянно вместе. Хотя Хван понимает, что такое желание — та ещё нездоровая хрень, с которой нужно что-то делать.       Как бы то ни было, последний день поездки ощущался настоящим благословением — он наконец-то едет домой. Правда, выезжали они в три часа дня и были порядком уставшие — прошедшие дни сказались на состоянии, смешавшись с не самой лёгкой погрузкой лошадей, у которых тоже не было желания провести в дороге почти семь часов. С Чонином они хотя бы поедут с комфортом и вернутся быстрее — без коневоза нет дополнительных ограничений по скорости. Но всё равно как-то не очень хочется проторчать полдня в машине, чтобы, едва попав домой, свалиться от не столько усталости, сколько вымотанности. Спасибо хоть, что жеребцов и их амуницию выгрузят коноводы, а потому необходимости присутствовать там лично нет.       — Ты точно в состоянии сейчас говорить? — мягко уточняет Феликс, когда Хёнджин, приняв душ, звонит ему по приезде домой. — Я пойму, если нет, всё в норме.       — Солнце, я ужасно хотел бы встретиться с тобой, но за неимением такой возможности поговорить — лучший вариант, — с нотками усталости в голосе отвечает Хван, стараясь звучать убедительно и нежно. — Расскажи что-нибудь, пожалуйста, хочу послушать тебя.       — Тц-тц, умеешь ты смутить, — сетует Феликс, шурша чем-то на фоне. — Хорошо. Я недавно созванивался с мамой, она тебе привет передавала.       — Передай и госпоже Ли то же обязательно, — улыбается Хёнджин.       — Так вот, сестра там уже почти помолвку организовывает… И когда они всё успевают?       Феликс говорит много — Хёнджин не перебивает и на каждое уточнение просит продолжить рассказ. Голос Ли сам по себе иногда становится глубже и ниже, заставляя прикрывать глаза и погружаться в него всецело, даже толком не вслушиваясь в то, о чём повествует Феликс — кажется, у Хвана всё-таки есть слабости, о которых и он сам не знал.       Приходится несколько раз уточнять детали или переспрашивать, из-за чего Ли уже начинает подшучивать, спрашивая, не отбил ли себе что-то Хёнджин на стартах, хотя прекрасно знал, что нет — смотрел прямые трансляции или эфиры в записи, о чём говорил Хвану.       А Хёнджин слушает звонкий смех, проскакивающую иногда хрипотцу в голосе, улавливает тонкие намёки и изменения интонаций, растворяясь в чужих словах. Он правда старается вникать и понимать, о чём говорит Феликс, но получается совсем плохо.       Закончив разговор, потому что Ли уже собирался готовиться ко сну и откровенно тормозил, почти засыпая, Хёнджин осознал, что безмерно соскучился. Вот что-то было волшебное в первых месяцах отношений, когда вы никак не можете насытиться друг другом во всех смыслах. И Хвану не хватает Феликса и совместного времяпрепровождения. Раньше они проводили по меньшей мере два часа вместе несколько раз в неделю, а теперь это время пропало в никуда — совместных тренировок больше нет. Конечно, они пересекались и иногда задерживались ненадолго: сидели и распивали чаи или кофе, обсуждали что-то, гуляли с лошадьми, если позволяла погода, порой помогали друг другу с чем-то вроде седловки или обратного процесса — не потому, что сложно, а чтобы сделать приятно и немного разгрузить партнёра.

***

      Следующий день у Хвана — официальный выходной, потому что Чан настоял на том, что после стартов ему нужен отдых. Какой-никакой, но отдых, даже один день. Хёнджин, конечно, вяло сопротивлялся, но в конце концов согласился, когда понял, что выходные у них с Феликсом выпали в один день.       Именно поэтому Ли появляется у него на пороге с пакетами в руках и яркой улыбкой. Его волосы немного растрёпаны и выглядывают из-под наполовину слезшей с голову шапки, шарф слегка размотался и держался на божьем слове, а куртка перекосилась и была полурасстёгнута.       — Привет, солнце, — улыбается уголками губ Хёнджин, тут же забирая пакеты и прищуриваясь, придирчиво оглядывая стоящего перед ним парня. — Кажется, кто-то хочет заболеть, — он качает головой и, шаркая тапочками по крыльцу, отходит в сторону. — Не стой на пороге, проходи скорее.       — Не кисли, — сморщив аккуратный носик и коротко показав язык, говорит Ли, заходя в дом. — Я вообще-то не с пустыми руками. Кками! — тут же зовёт он. — Иди сюда, мой мальчик, — даже не сняв верхнюю одежду, Феликс присаживается на корточки и принимается гладить и почёсывать прибежавшего к нему пёсика, который настолько часто вилял хвостом, что рябило в глазах. — Будешь вкусняшку, мой хороший? — ласково спрашивает Ли, вытягивая из пакета небольшую упаковку лакомств.       — Предатели, — заключает Хёнджин, улыбаясь. Подхватив пакеты, он уходит на кухню, где сразу ставит чайник.       Вскоре приходит и Феликс. Он осторожно обнимает со спины, уперевшись лбом меж лопаток. Они стоят так с пару минут — молча, без лишних движений и мыслей, лишь чувствуя биения сердец друг друга. Тепло. И спокойно.       — Ты такая злючка, Хёнджинни, — бурчит в спину Ли.       — М-м? С чего бы вдруг? — осторожно разворачивается и, не размыкая рук, обнимает чуть крепче, прижимая Феликса ещё ближе.       — Вот так взял и укатил на свои соревнования, даже без весточек, — притворно дует губы Феликс, уперевшись подбородком в чужую грудь. — Я понимаю, ты занятой, но… — он отводит взгляд в сторону и говорит тише: — мне было немного одиноко без тебя, Хёнджин-а.       — Прости, — осторожно убрав руки с талии, смещает их на чужое лицо и приподнимает его, оставляя нежные поцелуи на лбу, скулах и кончике носа.       Несколько секунд они смотрят друг на друга: Хёнджин — слегка сожалея и желая быть ближе, Феликс — нежно, с разгорающимися искорками шалости. Ли перехватывает инициативу, притягивая к себе и целуя иначе — резче, настырнее и глубже.       Хёнджин отвечает, ощущая, как внутри появляется пламя — маленькое, едва заметное и несмелое. Оно распаляется, заполняя собой голову, сердце, душу — затягивая всего Хвана в омут чувств, от которых нельзя скрыться, от которых начинает тянуть внизу живота.       Поцелуи становятся требовательнее, напористее, горячее. Дыхание сбивается в край, воздуха в лёгких катастрофически не хватает, но оторваться друг от друга они не в силах — это нечто невозможное сейчас.       Руки ползут ниже — к тонкой шее — по бархатной коже, дальше — по острым ключицам и крепкой груди, скрытыми под новогодним красно-белым воздушным свитером, жёстче и по-свойски — к талии, сжимая её.       Феликс млеет в его руках, доставляя таким — податливым, разгорячённым, взбудораженным — видом отдельное удовольствие. Ли не отстаёт, изучая в ответ: губами — плавные и острые черты лица, руками — накачанные сильные плечи, мощную спину, что сейчас слегка сгорблена, — так легче дотянуться — но не менее привлекательна, скользят вниз — к напряжённым широким бёдрам. А Хёнджин готов растаять от этих касаний — жарких, нетерпеливых и желанных.       Становится хорошо, но недостаточно — хочется сильнее, ближе, больше. Хёнджин не разрывает поцелуй, слегка напирает, оттолкнувшись от столешницы позади, заставляя Феликса пятиться. Тот даже глаз не раскрывает — доверяется и позволяет вести. Хёнджин немного отстраняется и, коротко мазнув губами по скуле, подхватывает Ли на руки, удивляясь малому весу парня. Хотя сейчас ему совсем не до этого.       Феликс резко втягивает воздух, от потери опоры обхватывает ногами чужую талию, цепляется руками за плечи и с лёгким укором смотрит на Хвана, который на это улыбается — доволен собой. Хёнджин вновь кратко целует уже в губы, после чего перехватывает Феликса, держа крепче и плотнее — надёжнее.       А тот, жук такой, сильнее сжимает его бёдрами, ослабляя руки, и опускает голову, накрывая мягкими губами шею, ключицы и плечи, всё больше распаляя желание.       Кками остаётся в гостиной, провожая взглядом уходящего в сторону спальни хозяина. Хёнджин осторожно проходит коридоры и проёмы, чтобы Феликс точно ненароком не ударился, и едва сдерживается, когда тот покрывает кожу всё большим и большим количеством поцелуев, иногда прикусывая и оставляя краснеющие следы.       Феликс приземляется спиной на мягкую кровать, пока Хёнджин стягивает с себя растянутое худи, оставаясь в одной майке — стало слишком жарко. Ли следит за каждым движением, хищным взглядом проходясь выступающим мышцам. И этот взгляд приятен до дрожи в коленях, тяжести внизу живота, пересохшего горла и тумана в голове.       Хёнджин не может долго быть порознь — не сейчас — и быстро присоединяется к Феликсу, что это только и ждал, тут же впиваясь в чужие губы жадным поцелуем. Перед смертью не надышишься? Вероятно, это так, потому что Хёнджин не может оторваться, не может не хотеть целовать, трогать, покусывать — не может не хотеть контакта и близости с Феликсом.       Он рвано вдыхает сквозь зубы, когда чужая нога ненароком проходится вдоль паха. Разорвав поцелуй, стягивает с Феликса свитер, под которым ничего нет. И боже, он, конечно, понимал, что Ли почти спортсмен в отличной форме, но видеть это своими глазами — совершенно не то же самое, что представлять. Худоба, подчёркнутая не слишком сильным рельефом мышц, выглядит до невозможности маняще и красиво. Аккуратные изгибы — привлекающе.       И Хёнджин даже не собирается сдерживать свои порывы. Он припадает к чужой шее, выцеловывая каждый сантиметр, плавно спускается ниже, чувствуя на себе столь же нетерпеливые ладони и слыша чужое сбитое дыхание, иногда срывающееся на льстящие полустоны.       На ключицах остаются розоватые следы, идущие дальше — к груди. Хёнджин оставляет поцелуи везде, где может достать, одной рукой упираясь о кровать, а кончиками пальцев другой ведя от плеч по рёбрам, возвращается выше, сминая грудные мышцы. Движется губами ниже, ладонью — выше, задевая чувствительный ореол и выбивая первый стон — звонкий, внезапный и искренний. Возбуждающий.       Хёнджин продолжает ласки, откликаясь на чужие прикосновения — несдержанные, настырные и собственнические — нужные. Он поднимает взгляд, замечая прикушенную губу, заломленные брови и прикрытые глаза.       Феликс резко дёргается, когда Хёнджин отрывается и плавным движением расстёгивает его брюки. Ли приподнимает голову и озадаченно смотрит, пока Хван пытается понять, не перегнул ли палку и не поторопил ли события.       — Что ты?.. — вероятно, что-то в его взгляде было такое, что Феликс быстро сдаётся и откидывается назад. — Веди, Хёнджин-а, — хрипловатым низким голосом тянет он, прекрасно видя, как это действует.       Получив явное согласие, Хван двигается дальше, стягивая оставшиеся вещи с Феликса. Сейчас на первом месте стоит желание доставить ему удовольствие, а что там дальше — совсем не важно. Ли тянется к нему, но Хёнджин мягко убирает его руки, приблизившись к чужому лицу.       Он вновь целует — глубоко, чувственно, настойчиво и жарко, едва отрываясь. Взгляд у Феликса затуманен и расфокусирован, губы покраснели и припухли, становясь ещё полнее. Отстраниться от них почти невозможно, но у Хвана получается — он спускается ниже, оставляя след быстрых поцелуев.       Остановившись меж разведённых ног, ведёт дорожку поцелуев по внутренней части бёдер. После недолго медлит, касается рукой чужого возбуждения, слыша несдержанный стон — неожиданный даже для самого Ли. Хёнджин проходится рукой по стволу, слегка сжимает у основания, оглаживает венки и выступы — намеренно медлит, наслаждаясь тихими стонами-поскуливаниями, доносящимися выше.       Он касается губами на пробу — осторожно, мягко — и следит за реакцией: Феликс шумно выдыхает, сжимая пальцами одеяло. Мазнув языком, двигается дальше — уверенно, слегка игриво и дразняще. Хёнджин ведёт пальцами себе в помощь — играет с давлением, касаясь то невесомо, то настойчиво — и расслабляет горло, вбирая глубже. Привыкнув, постепенно начинает двигаться вверх-вниз, то ускоряясь, то резко замедляясь.       Слышать низкие стоны, видеть побелевшие костяшки на сжимающих одеяло ладошках, чувствовать напряжение чужого тела — всё становится таким приятным от осознания, что именно Хёнджин довёл его до такого состояния. И именно он сделает ещё лучше.       Приподнимаясь, берёт головку за щёку, возвращая на ствол ладонь, — активно двигает ей, создавая контраст. Он меняет положение, проходится по всей длине губами, вновь берёт глубже, чувствуя, как Феликс начинает подрагивать. Ещё несколько движений — дрожь становится сильнее, стоны — глубже. Несколько мгновений — Ли изливается, крупно вздрогнув.       И Хёнджин чувствует, как того накрывает оргазм, расслабляет горло вновь, сглатывая всё до последней капли, не отрывая при этом взгляда от Феликса, что смотрит на него из-под опущенных ресниц неосознанным взглядом.       — Блять, Хёнджин, — хрипит Феликс, приложив руку ко лбу. — Почему ты такой невозможный, а? Иди сюда, — Ли обессиленно откидывает ладонь, притягивая Хвана ближе и нежно целуя.       — Ты прекрасен, лучик, — шепчет, глядя прямо в глаза.       — Ну какой ты… — шипит Ли, смутившись.       Он переключается, стянув с Хвана майку и порываясь встать, но Хёнджин мягко возвращает его на место, прижав ладонь к его груди. Он тянется к тумбочке, где лежат предметы первой необходимости. Контрацептивы в том числе.       — Если будет больно, сразу скажи, — серьёзно говорит Хёнджин, дожидаясь, пока Ли отреагирует.       — Да-да, не медли, пожалуйста, — тараторит тот.       Выдавив на пальцы смазку, Хёнджин разогревает её, только после этого касаясь Ли. Тот коротко вздрагивает, слегка морщится — ощущения явно не из приятных. Он вновь целует Феликса, заглушая дискомфорт и смещая фокус чужого внимания. Постепенно введя два пальца, опускается губами к груди, очерчивает ореолы, задевает соски, пару раз даже прикусывая — создавая контраст. Вскоре добавляется и третий палец, от которого Феликс хмурится ещё больше, но ничего не говорит, предпочтя утянуть в глубокий поцелуй, а Хёнджин поддаётся, стараясь сделать всё так, чтобы Ли было комфортно.       — Хватит, — останавливает его Феликс, приподнявшись. — Просто сделай это, ладно, Хёнджинни? — почти жалостливо тянет он, из-за чего отказать ну невозможно.       Стянув с себя остатки одежды, Хёнджин подкладывает под чужую поясницу подушку, только после этого раскатывая презерватив и разогревая новую порцию лубриканта — девиз «смазки много не бывает» всё-таки придуман не просто так. Чужие лодыжки ложатся на плечи.       Первое движение слабое, очень осторожное и мягкое, сопровождаемое тяжёлым дыханием сквозь зубы. Хёнджин боится сделать больно, Феликс привыкает к иным ощущениям, откинувшись назад и пытаясь выровнять дыхание.       Сердце захватывает невероятно чувство близости — такой, которую они ранее не испытывали. И это так правильно, так нужно и важно, что, кажется, иначе они не смогут. Не смогут друг без друга, без их особой связи, без любви и тепла, что дарят друг другу.       Даже сейчас, толкаясь на пробу, Хёнджин делает это медлительно, аккуратно и бережно, не позволяя себе резкости и грубости. А Феликс, привыкая, крепко сжимает его руку, чувствуя поддержку и опору.       Постепенно движения становятся смелее и активнее — они подстроились друг под друга.       Толчки ритмичные, частые и глубокие, задевающие чувствительную точку, выбивающие стоны, иногда переходящие на вскрики.       Они оба отдаются процессу — отдаются друг другу всецело.       Оргазмы накрывают с разницей в несколько секунд, погружая в полуобморочное состояние — настолько это было ярко и хорошо.       Хёнджин снимает использованный контрацептив, ложится рядом с Феликсом, приобнимая его и укладывая голову на мерно вздымающуюся грудь. Ли молчит, лежа с закрытыми глазами и глубоко дыша. А у Хвана в голове приятная пустота, будто тяжеленный камень, душивший несколько лет, наконец упал, расколовшись на тысячи мелких осколков. Так приятно наконец отпустить часть своих травм и комплексов, давящих изо дня в день. Как же хорошо убеждаться, что всё по-настоящему, а не в шутку ради причинения боли.       — Фе-е-еликс, — осторожно тормошит его за плечо Хван, слыша недовольное мычание.       — М-м-м-м? Что такое? — едва приоткрыв один глаз, тянет Ли.       — Нужно принять душ, солнце. Мы не можем лечь спать так, — ласково говорит он, не сдерживая улыбку.       — Мне так ле-е-е-е-ень, — Феликс переворачивается на бок, ластится к парню, потираясь щекой о его руку.       Хёнджин даёт ему пару минут, контролируя, чтобы Ли не заснул окончательно, после чего осторожно берёт на руки, унося в ванную. Слава богу, там есть всё необходимое и оставлены сменные вещи.       Феликс под струями воды окончательно расслабляется, чуть ли не уснув прямо в ванне, заставив Хвана тихонько посмеиваться. Хёнджин осторожно вытирает его, помогает одеться и укладывает на кровать, с которой успел стянуть запачкавшиеся одеяло и подушки и заменить их новыми.       Только закончив Феликсу удобно устроиться, он со спокойной душой идёт в душ, зная, что Ли в полном порядке.       — Ты вернулся? — сонно спрашивает Феликс, когда Хван, вытирая волосы, садится на кровать.       — Почему не спишь, лучик? — правда недоумевает он.       — Не хочу без тебя, — признаётся, пытаясь дотянуться до Хёнджина.       — Подожди секунду, солнце, — он оставляет мягкий поцелуй на лбу, отбросив влажные блондинистые пряди.       Оставив полотенце сушиться, Хёнджин возвращается в постель, где его тут же обвивает руками и ногами Феликс, ластящийся, точно котёнок. Он тихонько сопит, устраиваясь удобнее, и забавно морщится, когда волосы щекочут лицо. А Хёнджин не может оторвать от него взгляда, любуясь каждой «мелочью»: трепещущими ресницами, созвездиями веснушек, мелкими складками на полных губах.       И Хёнджин правда счастлив. Счастлив, что встретил Феликса; счастлив, что заобщался с ним; счастлив, что не позволил своему прошлому предопределять будущее; счастлив, что всё сложилось именно так. Правда счастлив, что может заснуть без тревог, обнимая любимого человека.