Новый мир

Глава 41.1

Наблюдательность

      Феликс ломал голову над подарком Хёнджину. Тот ясно дал понять, что не хочет что-то дорогое. Эх, а ведь изначально планировалось купить комплект из вальтрапа, ушек и ногавок Equestrian Stokholm. Да, недёшево, но значимо и Хвану бы точно понравилось. Но и этот вариант отмёлся. Ладно, придётся искать что-то другое.       Между тем Феликса уже больше пары недель волновало его проживание в хёнджиновом доме. Ну то есть… В этом не было чего-то неправильного или странного, но всё-таки ему казалось, что он стесняет Хвана, а тот сделал такое предложение только из жалости. Умом-то Феликс понимает, что это не так, но убедить себя в этом не получается.              Не то чтобы Ли был нытиком или пытался строить из себя жертву, но так уж вышло, что хозяйка квартиры позвонила утром того же дня, в который с Хёнджином планировали посмотреть какой-то фильм — название и все подробности вылетели из головы в тот же момент, когда до Феликса дошло, что он услышал.              Его просто выставили из квартиры. Да, дав чуть больше недели, но сам факт. Конечно, он мог бы подать в суд и бла-бла-бла, но, откровенно говоря, у Феликса не было ни денег, ни желания этим заниматься. Ну вот честно, нет у него сил судиться и париться со всем этим. Легче и быстрее уж было бы найти новое жильё.              Только вот незадача: всё это свалилось на него с утра пораньше, а потому прийти в себя Феликс не успел. Вернее, успокоить нервы и привести голову в норму не получилось. А как тут получится, если он вот-вот лишится жилья?              Так или иначе, Феликс всё же решает постараться отвлечься и посидеть с Хёнджином, надеясь, что это поможет. Не помогло. Он постоянно проверял телефон, пробегался взглядом по объявлениям и искал хоть какой-то выход.              Сразу было понятно: к Минхо и Джисону не пойдёшь — их квартира небольшая и подходит как раз под пару людей и котов, но не более. С Феликсом им было бы тесно и неудобно, да и он сам не хотел их стеснять. А если ещё и вещи перевозить, учитывая, что их не одна и не две сумки, то вообще места не будет. Так что этот вариант — сразу мимо.              Напрашиваться к Хёнджину он даже не пытался и не хотел этого делать — выглядел бы слишком жалким и почти попрошайкой. Феликс даже от мысли об этом чувствовал себя отвратительно. Он не хотел навязываться и прописываться в чужом доме, просто потому что может. Ну вот не в его это духе — брать и садиться другим на шею.              Загруженный этими мыслями, он не заметил, как прошло время и наступил «вечер кино», как они прозвали это между собой. Хёнджин был, как всегда, расслаблен и в хорошем расположении духа.              Которое почти сразу изменилось, стоило Феликсу в очередной раз отвлечься и головой уйти куда-то в облака. Он пытался перевести всё в шутку, но…              Хёнджина провести не удалось. Этого, в общем-то, и следовало ожидать, но надежда, как известно, умирает последней. Как бы ни хотелось, от Хвана скрыть свою помятость не получилось.              Тот раскусил быстро. Феликс всё-таки раскрыл причину своих переживаний, пускай и очень не хотел этого делать — стыдно и неловко признаваться, что, во-первых, у него нет стольких денег, чтобы арендовать или покупать новое жильё, а во-вторых, он по факту без жилья и остался, а податься некуда.              Хёнджин, предсказуемо, настоял на переезде к нему. И Феликс правда хотел бы сделать это без зазрений совести или сожалений, но он так не мог. Не мог просто пользоваться добротой и расположением Хвана, так просто согласиться и жить в чужом доме на птичьих правах.              Если подумать иначе, Феликсу-то и делать нечего, кроме как согласиться. У него нет иного выбора, остаётся только хотя бы на время остаться, чтобы подумать, что делать дальше.              Но даже согласившись, Ли настаивает на том, что будет оплачивать минимум половину счетов и продуктов. Он не может просто так переехать — загрызёт совесть.              В конечном итоге Феликс загоняется так, что это замечает даже приехавший после соревнований Хёнджин, который настаивает на откровенном разговоре. То было около его дня рождения, когда Ли уточнял, что он хотел бы получить в подарок. Как-то сам по себе разговор с этой темы съехал в квартирный вопрос.              И всё же Феликс решается остаться жить здесь на неопределённый срок. По крайней мере, до тех пор, пока им обоим это выгодно. Ли всё пытался хоть как-то «отплатить» за предложение и совместное проживание, пытался закрывать большую часть счетов и платежей, но Хёнджин ясно дал понять, что против такого. Пришлось мириться и принимать такие правила игры. Ладно, Феликс просто будет заботиться о Хване иначе.              Подарить он решает качественный набор акварельных карандашей — Хёнджин как-то обмолвился, что хотел бы вновь попробовать ими поработать и написать что-нибудь интересное. Поэтому Феликс остановился на наборе, который очень советовали в интернете, из ста двадцати самых разных оттенков. К ним добавляет открытку-письмо, написанное от руки и с маленькими забавными фотокарточками. В числе последних сделанное недавно фото: Хёнджин чесал шею Довгаль, которая в какой-то момент повернулась к нему и, вытянув голову, попыталась коснуться задранной губой носа своего человека, который широко заулыбался. Снимок получился живой, настоящий и душевный. Никто не позировал, не стремился специально выставить себя в лучшем свете — всё было, как обычно: уставший после работы Хёнджин, который только закончил рассёдлывать кобылу и отвлёкся на разговор с Йеджи.              Контейнер с карандашами Феликс плотно упаковал в несколько слоёв крафтовой бумаги, на которой в разных частях написал пожелания, а сверху под ленту подложил открытку. Он искренне надеется, что Хёнджину понравится.              И Феликса несколько раз чуть не хватает инфаркт, когда Хван находится опасно близко к спрятанной коробке. Но, слава всем святым и не очень, Хёнджин так и не заметил. Дома он кажется более рассеянным и расслабленным, словно отпускает все свои тревоги и переживания, а главное — контроль всего и вся.              Такой Хёнджин — беззаботный, моментами неуклюжий — вписаться в дверной косяк или запнуться на ступеньках уже норма — и более эмоциональный — очень нравился Феликсу. И нравилось, что он может увидеть Хёнджина таким нетипичным, может, потому что всё же переехал.              Поздравить Хвана в ноль-ноль, как планировалось изначально, не получается — тот возвращается домой около девяти вечера очень уставший и замученный. Хотя иное было бы странно, всё же отработать за день семь коней верхом и провести три тренировки — отнюдь не лёгкая задача. И едва успевает он принять душ и поужинать, как засыпает, когда время только перевалило за одиннадцать вечера.              Феликс на это только грустно улыбается, понимая, как перегружен был сегодня Хёнджин. Положив подарок на рабочий стол, он возвращается в постель — ложится очень осторожно и тихо, чтобы не прервать чужой сон. Феликс ложится рядом, устроив голову на согнутую в локте руку, и свободной перебирает чёрные, в свете луны отливающие серебристо-голубым, пряди; любовно рассматривает умиротворённое лицо: трепещущие ресницы, чуть нахмуренные брови, маленькая родинка на нижнем веке, лёгкий изгиб аккуратного носа, слегка надутые во сне губы — каждая черта уже словно бы въелась в памяти, отпечаталась на обратной стороне век. Казалось, будто Феликс даже с закрытыми глазами сможет увидеть Хёнджина.              Утром он встаёт чуть раньше, чтобы приготовить «праздничный» завтрак — панкейки со свежими ягодами и кусочками фруктов, которые так полюбил Хван. К ним заваривает кофе, что накануне специально перемолол, ведь хотел сделать свежий.              По мере готовки Феликсу в голову приходили обрывки сна. Вот, он сидит верхом на гнедом жеребце — и откуда он знает, что это именно жеребец? — и пытается совладать с ним — разгорячённым, диким и абсолютно не желающий слушать; вот, он ведёт этого же коня за собой, но тот вырывается, изо всех сил дёргает головой, прёт и пытается избежать выхода на рабочую площадку; а вот, он видит, как этот конь вполне умиротворённо жуёт траву, стоя в просторном поле — через все кадры красной нитью тянулась мысль: жеребец. Мой.              Феликс смеётся себе под нос, думая о том, какие глупости иногда может придумать мозг. Кажется, такой бредятины он не видел даже при температуре тридцать девять. А снилось ему самое разное — легче сказать, что не снилось.              В общем-то, за такими мыслями и проходит первый час после пробуждения. На экране телефона высвечивается «10:37», поэтому Феликс решает, что можно потихоньку будить именинника — тот сам об этом просил. Однако перед тем, как нарушить сон Хёнджина, Ли красивенько всё расставляет на столе, заливает в кофе тёплое молоко и немного сливок для вкуса, только после этого возвращаясь в спальню.              И как-то даже сразу перехотелось будить Хёнджина. Тот, бедолага, обнял скомканное одеяло, прижимая его к себе и зарываясь в него лицом. И как он не задыхается там? Растянутая футболка задралась, оголяя талию и нижние рёбра, штанины сильно закасались, едва ли не доходя до коленей. Странно, что Хёнджину было удобно спать так, ведь обычно он бесился и сквозь сон поправлял одежду, если та перекручивалась. Вот что значит по-настоящему уставший человек. Они с Кками даже в тон друг другу сопели, что было весьма и весьма мило.              — Хёнджин-а, — нежно зовёт Феликс, мягко касаясь оголённого плеча, с которого сполз рукав.              Хван поёрзал, устраиваясь поудобнее, потёрся лицом об одеяло и зарылся в него ещё глубже. Руку он при этом не сбросил. Забавно.              — Хёнджинни, — вновь треплет по плечу, уже чуть настойчивее. У Феликса на душе почти кошки скребут — так не хочется будить, но надо, потому что желание именинника — закон. — Эй, пора вставать.              — М? — Хван лениво перекатывается на спину, даже не удосуживаясь открыть глаза, но безошибочно поворачивает в ту сторону, где стоит Ли. — Фе-е-е-е-еликс, идём спать, — хрипло и сонно тянет он. — Зачем вставать в такую ра-а-ань? — звучит уже капризно, но чуть более осознанно.              — Я тебя щас за ноги стяну с кровати, — обещает с коварной улыбкой. Хёнджин приоткрывает один глаз — уже успех. — Вставай, а то реально стащу, — тот недовольно стонет и с наслаждением потягивается, явно не собираясь вставать в ближайшее время.              — Сколько времени? — всё ещё вытягиваясь и вертясь по всей постели, уточняет Хван.              — Без малого одиннадцать, я тебя уже минут пять разбудить пытаюсь, скоро завтрак остынет, — наигранно возмущается Феликс.              — Отли-и-и-ично, — Хёнджин всё же с горем пополам садится, еле раскрывая глаза. И выглядит он сейчас очень забавно — растрёпанные и спутанные во сне волосы, слегка отёкшее лицо, абсолютно неосознанный взгляд и дезориентированность. — Иди сюда, — зато теперь взгляд проясняется, становится каким-то любовно-ленивым, словно зазывающим.              — Тц, мы так точно завтрак пропустим, — для приличия возникает Феликс, но всё же садится рядом и дарит уже привычный поцелуй.              До еды они всё-таки доходят, не сразу, конечно, но доходят. Как бы ни хотелось, утренний секс сегодня совсем не к месту, увы и ах. Зато более чем к месту кофе и панкейки, которыми Хёнджин правда наслаждается: прикрывает глаза, улыбается и качает головой — все признаки налицо.              А у Феликса от такой реакции где-то в груди распускаются цветы — так приятно видеть высокую оценку своих стараний. У него поднимается настроение просто от вида наслаждающегося едой Хёнджина, который сейчас такой беззаботный и по-особенному домашний.              К подарку они возвращаются ближе к половине первого, когда успевают вдоволь насладится ленивым завтраком и началом дня. Это — сидеть бок о бок, обсуждая какую-то незначительную хрень со знанием дела — кажется чем-то таким далёким, о чём Феликс всегда мечтал. И теперь не верится даже, что мечты сбылись. В самом лучшем из возможных вариантов.              Реакция Хёнджина на подарок очень красочная: он осторожно развязывает ленту, боясь повредить открытку, которую оставляет на столе, говоря, что прочтёт вечером, когда они вернутся. Следом снимает первый слой бумаги и смешно хмурится, когда видит следующий. Но сдвинутые брови и непонимание в глазах сменяется интересом:              — О-о-ой, это так мило, — тянет он, крутя в руках коробку и читая каждое пожелание. — Боже, Феликс, как ты заморочился, — поцелуй выходит слегка смазанным, но чувственным и благодарным.              За вторым слоем оказывается и третий, а вот уже под ним — кейс с карандашами. Хёнджин сначала будто бы не понимает, что конкретно видит перед собой, но, осознав, крепко обнимает и принимается зацеловывать Феликса, заваливая его на спину. В этот момент он похож на уж очень довольного щенка, который готов зализать человека до смерти. Странная аналогия, но какая есть.              — Феликс, я тебя очень люблю, ты знаешь? — между поцелуями умудряется спросить Хван, прекрасно понимая, какой последует ответ:              — Естественно, — чутка язвит Ли и, смеясь от щекочущих прикосновений к рёбрам, добавляет: — я тебя тоже, очень, очень и очень.              И такое плавно перетёкшее в день утро донельзя правильное и приятное. Такое, что никогда не забудется и не станет плохим воспоминанием.              С горем пополам они доползают до конюшни, где Хёнджина сразу разрывают между собой его друзья и коллеги. Даже вся чета Бан в сборе, а это нифига себе. Тот отшучивается и говорит, что не хочет какого-то сильного внимания к себе, просит отстать и дать пройти к рыжам, как он называет кобыл, но так просто его не отпускают.              Феликс на это просто посмеивается и улыбается, глядя, как Хван с притворно недовольной миной задувает свечи на домашнем тортике, который ему всё же подсунули. Ли искренне рад, что Хёнджина окружают такие люди. Он при всём желании не сможет словами описать, какая семейная и дружелюбная атмосфера, насколько она уютная и комфортная; не выразит никакими эпитетами, каково быть частью этой компании.              — Фе-е-еликс, — с претензией на хитрость в голосе тянет Хёнджин, когда они проходят в пустой манеж. За Хваном, точно собачка, нога в ногу следует Довгаль, у которой из амуниции разве что ногавки и кордео на шее.              — Да-а? — склонив голову набок, уточняет.              — Не хочешь, случаем, помочь мне расставить барьеры? — мило улыбнувшись, хлопает глазками Хван. Ну вот опять он включает этот режим капризной принцессы. Хотя не сказать, что Феликс как-то очень против.              — Случаем, хочу. Говори, что и куда ставим, — видеть счастье на чужом лице определённо стоит того, чтобы в течение двадцати минут таскать ебучие стойки и жерди, которые оказались вот вообще не лёгкими.              Феликс раньше думал, что они весят не так много, что можно спокойно носить сразу несколько, особо не напрягаясь. Но, взяв в руки двухметровую «палочку», он натурально охреневает и перестаёт задаваться вопросом «почему у Хёнджина такие крепкие руки и мощные плечи?» — ответ находит себя сам.              В итоге у них получается поставить маршрут из девяти барьеров. Некоторые из них двойные, как думается Феликсу. Хёнджин меж тем задумчиво делает широкие шаги от одного барьера к другому, а за ним топает Довгаль, будто тоже изучая пространство. Она заинтересованно тянется носом к жердям, зависшим на отметке «130», и тыкается в них, после чего продолжает следовать за человеком.              Эту картину Феликс решает втихую — для личного архива, так сказать — заснять, видео получается не самым длинным, зато уютным и с особенным вайбом.              Он остаётся в углу манежа, устроившись на бортике и опираясь спиной о стену. Хёнджин же в это время садится, начинает шагать и разговаривать о чём-то с кобылой, которая изредка фырчит и забавно потряхивает головой, будто кивая.              На самом деле, наблюдать за тренировкой другого всадника очень интересно. И Феликс не преувеличивает, говоря так — он действительно смотрит: что, как и почему именно таким образом делает Хёнджин — связывает это с тем, как на команду реагирует кобыла, и собирает в свою копилку знаний новые. Ну и да, просто смотреть на такого красивого, облачённого в облегающую конную одежду, Хёнджина залипательно. Наверное, отчасти дело в этом.              А ещё сегодня Феликс подрабатывает оператором: снимает как можно больше всяких упражнений и связок, который выполняет Хван, — это вам не просто вольтик сделать, там полноценные выездковые схемы, вписанные между барьеров — к ним позже добавляются и прыжки. Очень, надо сказать, завораживающие прыжки, потому что не восхититься ими и не зависнуть невозможно.              Хёнджин двигает Довгаль рабочим галопом, выводит по длинной дуге, по которой кобыла ускоряется, а он продолжает быть абсолютно невозмутимым и сидеть так, словно приклеен самым лучшим суперклеем. Перед барьером, высота которого до сих пор немного поражает Феликса, Довгаль делает несколько размашистых темпов галопа, после чего мощно толкается вверх. И что удивляет больше — а выбрать сложно, потому что тут или Хёнджин, держащийся настолько крепко и при этом расслабленно, что в голове всё ломается, или сам факт преодоления таких барьеров без седла и уздечки — расстояние между животом лошади и верхней перекладиной составляет по меньшей мере двадцать сантиметров. То есть, чисто теоретически, она вполне могла бы с лёгкость прыгнуть и сто пятьдесят? Феликс натурально и тихонько охреневает, стараясь параллельно с этим снять весь маршрут.              Удивляет то, в какой гармонии прыгают Хёнджин и Довгаль. Это не просто партнёрство, не просто «человек и лошадь», не просто всадник и его четвероногий друг — нет, здесь нечто гораздо более глубокое и сложное. У них есть связь — крепкая, нерушимая. Такая, что понимаешь друг друга с полуслова, чувствуешь на каком-то совершенно другом уровне. Такая, которая строится долго и сложно, строится по маленьким кирпичикам многие годы. Такая, что поначалу была тонкой, невидимой и очень слабой, но позже переросла в надёжные узы.              И Феликсу даже немного завидно, в хорошем смысле, конечно. Он восхищается этим дуэтом. Восхищается и понимает, что хочет так же. Хочет не просто ездить, гонять на корде или пытаться что-то делать в руках — хочет построить связь, найти настоящего партнёра — чуткого, чувствующего и слышащего, который будет готов выручить, подсказать, простить ошибки — Феликс будет отвечать тем же. Он сделает хоть все десять шагов из десяти навстречу, только бы получилось. Правда хочется найти свою лошадь, которая станет не просто кем-то из ряда тех, на ком он ездит, а настоящим другом, самым лучшим на свете товарищем.              Он видит связь Довгаль и Хёнджина, видит, как они чувствуют и выручают друг друга: вот, Хёнджина немного перекосило в сторону, он чуть сползает вбок, на что Довгаль плавно замедляется, подстраивается под него, словно бы «подхватывает» и возвращает к себе на спину. А вот другой момент — кобыла спотыкается, почти кубарем летит вниз, но всадник сидит плотно, чуть откинувшись назад, смещая туда свой вес, короткими и резкими движениями подёргивает кордео, помогая сориентироваться — в результате лошадь разбирается в своих ногах и вскакивает с места, продолжая двигаться галопом, как и до «падения».              Феликс видит то, как слаженно они работают. Сложно даже предположить, сколько часов пара положила на то, чтобы достичь такого результата. Но это восхищает и вдохновляет, словно бы говорит: не бывает ничего невозможного — бывают лень и нежелание прикладывать усилия.              Наверное, это открытие становится одним из самых важных, произошедших за последнее время, если говорить о лошадях.              Хёнджин завершает тренировку после преодоления, как он это называл, системы — трёх барьеров, стоящих на небольшом расстоянии друг от друга. В качестве заминки он пускает кобылу расслабленным галопом и делает круг по всему манежу, после чего переводит в рысь. Феликс же продолжает наблюдать и подмечать что-то для себя: несмотря на отсутствие седла и стремян, нога Хёнджина лежит прижатой к боку, носок выше пятки и параллелен лошади, лишь изредка отворачиваясь чуть в сторону, если давление нужно было усилить. Поясница Хвана работает постоянно, пусть это и не так заметно — он мягкими движениями сопровождает лошадь, но при этом не зажимается сам и не перенапрягается. Вот с этим у Ли была ошибка — он начинал концентрироваться на одном, забывая про другое и блокируя так своё тело.              — Фе-е-е-е-еликс, — скоро от этой интонации блонд превратится в седину.              — Я, — выныривает из размышлений он, глядя на подъехавшего к борту Хёнджина.              — Не хочешь пошагать Довгаль? — не давая времени подумать, добивает: — верхом.              — Без седла?              — Да.              — На кордео, без уздечки или тебя рядом? — выгнув бровь, в неверии спрашивает. Наверное, его вопрос можно было бы перевести как «ты сейчас, блять, серьёзно?», но это уже детали.              — Именно так, — обворожительно улыбается Хван.              — А давай, — без задней мысли соглашается Феликс — гулять так гулять.              Хёнджин сначала будто не уверен, что правильно услышал, но затем с крайне довольным видом в одно движение спрыгивает и помогает сесть уже Феликсу.              А у того будто мир перевернулся. Вообще, сидеть на лошади без седла — это, конечно, ощущение незабываемое. Не сказать, что оно прям так уж отличается от привычного, но… Ладно, сказать. Да, Ли как-то уже ездил немного на голой лошадиной спине, но те ощущения уже и забылись, ещё и конь другой был. А теперь это было иначе: у Довгаль высокая холка, она сама чуть выше, её спина более накачанная и сильная, словно бы сидишь на удобном диване, но при этом слегка пружинящем — аллюры её тоже отличаются. Ещё гораздо более непривычно и интересно ощущалось отсутствие хоть какого-то контроля в виде уздечки — иль на худой конец недоуздка — и повода. Очень странно понимать, что по факту, ты никак не держишься и не контролируешь лошадь — только тело и его сигналы. Феликс же ещё не такой мастер, чтобы одним движением таза остановить коня на ходу.              Тем не менее, у него получилось проездить так около десяти минут, пусть и со страховкой Хвана неподалёку. Ли даже почувствовал некий азарт. Аж захотелось попробовать повороты, остановки, сокращения и расширения только от корпуса — хотя у него будто бы и выбора не было. Вышла какая-то мини-тренировка даже.              Следующей на очереди у Хёнджина была Дакота. Ту привели с поля… Казалось, будто пришёл не жеребёнок спортивных кровей, а какой-то облезлый медвежонок — кобылка вся была в грязи, налипшей и перекрывшей шерсть. Там, кажется, теперь даже и намёка на рыжий не осталось.              Слава богу, в конюшнях работали мойки и солярии — получилось избавиться от всего, что Дакота с таким остервенением на себя налепила — перед ними наконец появилась дочь Довгаль. Самым ярким их сходством помимо масти был, пожалуй, взгляд — пронзительный, глубокий, словно бы ныряющий под кожу, и осознанный. А вкупе с голубым глазом он порой выглядел жутковато.              Смотреть на то, как Хёнджин приучает малышку к страшенным барьерам, было забавно. Кобылка сначала с интересом тянулась и пыталась дотронуться, затем резко отскакивала и пыталась удрать. В конечном итоге Хван отпустил её и позволил ознакомиться со всем самостоятельно, при этом не выдавая никакой реакции на её испуг. Со временем Дакота успокоилась и перестала напрягаться, теперь лишь с настороженностью подбегая к тем или иным стойкам.              Феликсу наблюдать за этим было полезно. Как минимум потому, что он нашёл для себя стратегию поведения в случае, если лошадь начинает пугаться и неконтролируемо беситься. Когда-нибудь да поможет ему это знание — лошади они такие: никогда не предугадаешь, в какой момент они увидят в собственной тени страшного конееда, который обязательно на них нападёт.              Ли также навещает Вейгелу и Мегарис, которые радостно принимают с его рук морковку и фырчат ему вслед. Это греет душу — им не всё равно. Даже если Феликс косячит, даже если он тупит и ненароком творит какую-то откровенную хрень, кобылы его узнают и относятся к нему вполне нормально.              После обхода всех с морковкой и яблоками они с Хёнджином возвращаются домой. До сих пор как-то непривычно называть дом Хвана своим, но это классное чувство.              Вечер занят ленивыми валяниями в постели, почёсываниями Кками за ушками и потягиванием чаёв.              — Кем ты хотел стать в детстве? — разрезает тишину вопрос. Хёнджин переводит на Ли заинтересованный взгляд, ложится ближе и укладывает голову на чужой живот, смотря в глаза. Феликс тут же начинает перебирать чёрные пряди — это уже почти рефлекс.              — Наверное, конкретной профессии не было. Я знал, что хочу провести свою жизнь с лошадьми. У меня был любимый мультик — «страна лошадей», — с ностальгической улыбкой тянет Хван. Феликс слушает внимательно, видит блеск в тёмных глазах, чувствует мягкие и приятные, точно шёлк, волосы. — Если кратко, его суть в том, что есть несколько подростков, которые из серии в серию тренируются, переживают трудности и заботятся о своих лошадях. Был там персонаж — Уилл — кто-то вроде местного тренера, на несколько лет старше ребят. Мне он казался идеалом наставника и всадника: всегда спокойный, нейтральный и уверенный, на одной волне с учениками, готовый всегда помочь и подсказать, объяснить иначе, если было непонятно, подставить плечо и поддержать в нужный момент, — Хёнджин говорит с искренним восхищением и уважением, сквозящими в голосе. Феликса это несколько удивляет — далеко не все люди так отзываются о героях мультфильмов или чего-то такого — казалось бы, просто пиксели. — Думаю, он стал тем, на кого я равнялся, — повисает небольшая пауза: Ли обдумывает услышанное, а Хван просто смотрит в потолок и поглаживает устроившегося под боком Кками. — А что насчёт тебя? — переведя взгляд, спрашивает Хёнджин.              — Честно, не знаю. В разные периоды детства я хотел то учителем быть, то актёром, то дизайнером, то хореографом, то владельцем ресторана — в общем, легче сказать, кем не хотел, — посмеивается Феликс, вспоминая себя в детстве. Интересно, что многие работы, о которых он думал, по итогу стали жизненным путём окружающих его людей. — Кажется, я в итоге и стал почти учителем.              Постепенно, слово за слово, разговор утекает куда-то в школьные времена.              — Нас с Чаном однажды грозились исключить из-за количества пропусков, ведь мы постоянно были то на стартах, то на подготовке к ним, — делится Хёнджин. — Хотя, не однажды. Нам в последние пару лет постоянно этим угрожали, а стоило и Чанбину присоединиться — очень весело стало. Признаться, тогда меня это пугало, но, знаешь, мне всё равно хотелось раз за разом возвращаться к лошадям. На тот момент я уже купил Довгаль, — он мечтательно вздыхает. — Она была очень своеобразной в молодости.              — Расскажи побольше, — просит Феликс. Вот так — в обрывках разговоров, вечерних бесед — понемногу узнавать друг друга становится уже частью их жизни.              — Она была интересной, — многообещающе начинает Хван. — Скажи, как ты видишь нас сейчас? — звучит неожиданный вопрос в лоб.              — Связанными, — не думая ни секунды, выдаёт Ли. — В плане… Это странно прозвучало, да? — Хёнджин, смеясь, кивает. Феликс подхватывает, но позже всё же развивает мысль: — Вы выглядите единым целым, будто разговариваете без слов и понимаете друг друга на каком-то совершенно другом уровне.              — Мне очень приятно это слышать, Феликс, — Хёнджин ловит его ладонь, оставляет на костяшках невесомые поцелуи. И это до безумия нежные, бережные прикосновения. — Приятно знать, что для остальных мы выглядит именно так. В самом начале нашего с ней пути было тяжко: она молодая, ещё и рыжая, кобыла, у которой в голове ветер и бури, никакого желания работать, но много дури и слишком хорошая голова. А я был зелёным, пусть и много ездил и учился, однако своей лошади у меня никогда не было. Как ни крути, но это всё-таки разные вещи и разная ответственность.              — И как справлялся?              — Сложно. Мне тогда ещё было не так легко контролировать свои эмоции, сдерживать импульсы и порывы, не срываться на животном, — с неким сожалением рассуждает Хёнджин. — С лошадьми нельзя перебарщивать, нельзя быть излишне эмоциональным, особенно верхом. Я жалею о многом, что тогда делал. Но удивительно, что Довгаль мне это простила. Мы учились вместе: присматривались друг к другу, боролись, ошибались и повторяли всё заново. Конечно, улетать с козлов или оказываться по ту сторону барьера без лошади неприятно, но это часть пути. Знаешь, Феликс, самое важное, что ты можешь дать себе и своей — потенциальной или нет, арендованной или прокатной — лошади — это время. Время и шанс.              — Я возьму на заметку, спасибо, — тянет Ли, наблюдая за бликами света на чёрных прядях.              — А так… Нужно просто быть чуточку смелее, и всё получится. Верь в свои силы. И в силы лошади тоже, нельзя их недооценивать, — подчёркивает Хван.              Они были бы готовы говорить до рассвета, но сон и перспектива вставать рано утром делают своё дело.              И сны у Феликса снова странные, только вот он не может вспомнить ничего, кроме ощущения липкого страха и щемящей боли в груди. Не физической, но настолько сильной моральной, что после пробуждения Ли чувствует себя безумно разбитым.              Но плохой сон — не повод пропускать тренировку или забивать на работу. Поэтому Феликс отдирает себя от постели, хотя обычно эта — сонной красавицы, которая никак не может проснуться — роль принадлежит Хвану. Он с трудом разлепляет глаза, даже двадцать минут под холодной водой не помогают.              Однако они с Хёнджином всё же завтракают вместе и идут на конюшню. Старший сразу уходит работать — подготавливает Кулагера к кордовой тренировке. Феликс же ищет тренера, который куда-то запропастился.              — Значит так, я на Гару всё вынес, пока чистись и потихоньку седлайся, я проверю Азраэль и вернусь, — говорит Ким, потряхивая небольшим ведёрком с запаренной кашей.              Феликс кивает — уже не раз всё это делал и сам вполне справится — и осматривает амуницию. Странно, что Сынмин не принёс седло, но это мелочи, может, он просто позабыл.              Мегарис приветствует своего сегодняшнего всадника низким фырканьем и утыкается грязным носом в плечо. Скорее всего, она хотела получить вкусняшки, но получилось только измазать чужую одежду своей едой — в основании рукава водолазки теперь красуется тёмно-зелёное пятно с кусочками трав и ошмётками того, что попало мимо рта кобылы.              — Эх ты, женщина, — вздыхает Феликс, но всё равно вытаскивает из кармана парочку лакомств и вручает их Мегарис — взятка принята, значит, можно и недоуздок одевать.              Очистить чёрную шерсть, ставшей серо-коричневой в крапинку из опилок, не так просто, как кажется на первый взгляд, но Ли справляется. Правда, руки начинают отсыхать, но это не так важно. На пушистую шерсть ложится вальтрап, поверх которого опускается меховушка. Только сейчас Феликс понимает, что забыл принести седло. Едва он собрался стянуть всё с лошадиной спины, как его руку останавливает чужая.              — Не стоит, — звучит голос Сынмина сбоку. — Ты сегодня на седёлке, она уже здесь.              — На чём, прости?              — Штуке, которая будет фиксировать вальтрап и мех на Гаре, чтобы они не сползли, пока ты будешь ездить.              — То есть, ты имеешь в виду?.. — Феликс намеренно говорит медленно, с паузами, надеясь, что ошибается.              — Да, ты ездишь без седла. Не делай такие глаза, в этом нет ничего страшного.              Хочешь не хочешь, но слово тренера превыше всего, поэтому Феликс кладёт эту странную штуку — седёлку — с двумя полукольцами на её верхней части на спину кобылы и фиксирует подпругой. Хорошо хоть, что его подстрахуют резинки. Да, не самое лучшее и действенное, что может быть, но само их присутствие успокаивает.              Сидеть на Мегарис без седла оказалось удобно — она чем-то схожа с Довгаль, тоже с мощной спиной, но не такой короткой. Она идёт длинными шагами, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Первая рысь тоже странноватая, но Феликс ловит баланс, а кобыла не пытается лететь вперёд, так что они срабатываются.              — Хорошо, пробуй поднять в галоп. Не ссы ты так, в этом нет ничего сверхъестественного, — командует Ким, стоя в недалеко от центра манежа. — Стань на вольт вокруг меня, чтобы было легче. Если хочешь, могу взять на корду.              — Нет, я попробую сам, — всё-таки решается Феликс. Его страх вполне объясним, но, с другой стороны, он буквально живёт с человеком, который может вообще без амуниции и нервов перелететь барьер в сто сорок. Нет ничего невозможного, да?              Мегарис толкается в галоп лишь от смещения ног и лёгкого нажатия внешнего шенкеля — сегодня она удивительно отзывчива. А может, дело в том, что между лошадью и Феликсом нет никаких препятствий — они чувствуют друг друга иначе, намного более точно и явно.              — Отлично, не качай плечами, веди бедром, — вытягивает его из мыслей Сынмин. — Меньше носа, не тяни её, а сгибай и проводи в ганаш. Плечи, Феликс, плечи. Держи руки выше, не давай валить затылок, — интересно, что раньше он бы покрутил пальцем у виска, скажи кто-то, что Ли поймёт эту непонятную смесь слов.              Удивительно, но Феликс только пару раз терял баланс и слегка скатывался в ту или иную сторону, но быстро возвращал себя на место. Мегарис же шла хорошо, не сбивалась и не юлила.              — Отлично, вы молодцы, — в середине тренировки говорит Ким. — А теперь давай-ка поговорим о сборе. Есть понимание, что это такое?              — Честно, не особо. То есть как, я вроде врубаюсь, но точно сформулировать не смогу.              — Если кратко, то сбор — это состояние, в котором лошади наиболее удобно нести себя и всадника. Если подробнее, сбор представляет из себя момент, когда лошадь округливается, подбирает себя, идёт легко, без напряжения и дискомфорта, подставляет ноги под себя, а основной вес принимает на задние ноги. Пресловутое движение от зада — неотъемлемая часть сбора, — заканчивает «лекцию» Сынмин. — Короче, это очень полезная штука, которая помогает лошади везти всадника с наименьшими потерями для себя. В сборе лошадь похожа на пружинку — она всегда готова сделать то, о чём попросит человек. При этом, что важно, спина, в нашем случае Мегарис, должна округлиться от крупа к шее, а затылок будет высшей точкой. Когда собираешь лошадь, важно понимать, что твоя задача — не притянуть нос коня к груди, не свернуть его в баранку, не закрутить лошадь в самоотсос, а показать ей и дать лошади понять, что в сборе удобно и комфортно.              Феликс смотрит в одну точку, монотонно поглаживая вороную шею. Он вслушивается в чужие слова, вникает в сказанное, старается пропустить через себя. Теория, которую дал Хёнджин, и прочитанное в книгах наконец-то становится более понятным и раскладывается на полочки.              — А как собирать?              — Правильный вопрос. Скажу так, все учат по-разному, но каждая лошадь реагирует на ногу и на руку. Любую лошадь можно направить ногой, если делать это правильно. Со сбором работает так же. Но имей в виду, что здесь нога — не только шенкель, а и бедро, и икры. К ним также подключаешь таз. Что касается рук. Внутренним поводом ты направляешь, показываешь, в каком положении должна идти лошадь, — Ким перехватывает ремешок с обеих сторон чуть дальше трензеля так, чтобы Феликс видел его руки. — Внутренний повод у нас срабатывает своего рода указателем. Внешний же не даёт лошади вывалиться наружу, смягчает её в челюсти и шее. Внешней рукой ты больше и интенсивнее срабатываешь: отзываешь, отзываешь, отзываешь. До тех пор, пока лошадь не сдаст тебе шею и рот, не согласится с твоими условиями. Но здесь важно не тянуть и не переборщить. Начнём с чего-то попроще: встань на вольт, попробуй через полуодержки связкой бедро-таз-рука её сократить — это ты умеешь — и параллельно отзывать, возвращать к себе.              Выполнить требования сложно. Не потому, что непонятно, а потому что скоординировать мысли и тело не так уж легко, при этом нужно анализировать свои ощущения в моменте и думать о том, как под тобой движется лошадь. Ну, конный спорт никогда не был про лёгкость.              — Вы хорошо поработали сегодня, — резюмирует Сынмин, когда Ли стаскивает с кобылы амуницию — шерсть под ней влажная. Она ещё и так лезет, просто ужас. Кажется, линька в самом разгаре. — Феликс, постарайся не перегружать себя мыслями о сборе и не делай сверх меры. Чувство лошади нужно развивать постепенно — это долгий и кропотливый труд. Со временем ты научишься, именно оно поможет тебе правильно собирать лошадь. Не существует какого-то универсального совета или средства, которое поможет всем и вся, — здесь нужно только учиться и нарабатывать это опытным путём, — Ким улыбается, по-дружески сжимает плечо и оставляет Ли наедине с кобылой.              В таком ритме проходит почти каждая тренировка перед соревнованиями. После езды без седла оказалось очень сложно в него вернуться, но деваться некуда — стартовать-то хочется. Постепенно у Феликса начинает получаться подводить лошадей к сбору. Да, не сразу. Да, ненадолго, но получается. Пускай это минута на шагу, двадцать секунд на рыси и чуть больше пяти — на галопе, но это уже что-то.              Гордиться этим Феликс начинает, когда полученные знания с успехом переносятся на других лошадей — собрать удаётся и Вейгелу, и даже Элегию, которую пару раз давал ему Сынмин. Это вовсе не легко, но интересно.              Как-то вечером, почти уже засыпая, Феликс понимает, почему его так завлекла верховая езда: она учит терпению. Учит анализировать, включать голову и сохранять её трезвой. Учит прислушиваться к тем, кто не может говорить на твоём языке, но может иначе — маленькими сигналами, жестами, мимикой.              Именно верховая езда и взаимодействия с лошадьми стали тем, что помогает Феликсу отвести душу. Лошади сумели научить его не просто держаться в седле — они дали ему то, чего не даст ни один человек и чего не расскажут ни в какой школе.