Напишем эту песню вместе!

Сентябрь вовсю демонстрировал свой переменчивый нрав. За окном лил настоящий стеной дождь, барабаня по крышам и тротуарам, превращая мир в размытую акварель. И на радость Урараке, потому что она обожала дождь. Обожала свежий, влажный запах земли и асфальта, звук падающих капель и возможность просто гулять под этим живым, шелестящим занавесом. С момента ее появления в новом классе и общежитии прошло чуть больше двух недель, но ощущалось, будто она здесь уже целую вечность. Сидя в уютной гостиной общежития, она листала ленту соцсетей, уткнувшись в экран телефона, пока с кухни доносились приглушенные звуки возни и совершенно нестройное, но энергичное напевание. Киришима, судя по всему, атаковал плиту, а его музыкальные предпочтения, судя по хриплому рычанию под нос, тяготели к тяжелому металу. «Если так подумать, — мелькнуло у Урараки в голове, — я еще ни разу не готовила завтрак на всех». Две недели назад, когда была ее очередь, плита внезапно и весьма подозрительно «сломалась», и в итоге все завтракали в ближайшем кафе. Урарака до сих пор подозревала в этой диверсии Мину, которая в тот день отчаянно не хотела есть овсянку. — Урарака-сан! Доброе утро! — хором, как будто отрепетировав, произнесли Дэнки и Изуку, только что спустившиеся по лестнице. Каминари выглядел сонным, а Мидория был, как всегда, аккуратно собран. — Доброе, — Урарака оторвалась от телефона, улыбнулась и кивнула. — Значит, сегодня нас ждет фирменная, сомнительная стряпня от нашего Эйджиро? — с хихиканьем спросил Дэнки, подкрадываясь к другу у плиты и несильно хлопая его между лопаток. Киришима вздрогнул от неожиданности, и ложка с жидким тестом для панкейков, которую он как раз зачерпывал, описала в воздухе дугу, щедро выплеснув содержимое Дэнки прямо в лицо. — Вот же ж… Эйджиро… — пробормотал Каминари, стоя с закрытыми глазами, по которому стекали белые капли. — Сам виноват! Не надо было подкрадываться! — парировал Киришима своей коронной, ослепительной улыбкой, совершенно не смущенный. Урарака наблюдала за этой дурашливой сценой и не могла сдержать тихого хихиканья. Такие моменты простого, глупого веселья делали это место по-настоящему домашним. — Радует, что ты так быстро и легко влилась в наш коллектив, — раздался рядом тихий, задумчивый голос. Изуку неожиданно опустился на диван рядом с ней, из-за чего девушка на мгновение оцепенела, ощущая внезапную близость. — Ох… Д-да! Все благодаря вам, вы очень дружелюбные! — она поспешно улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается легкий румянец. Его внимание было неожиданным и немного смущающим. В этот момент на ее голову с легким шлепком приземлилась тетрадь по теории музыки. Урарака подняла взгляд и увидела Бакуго. Он стоял перед ними, мокрый от дождевых капель (видимо, только вернулся откуда-то), и смотрел на Мидорию с откровенным недовольством. — Дэку, не отвлекай щекастую попусту, — рявкнул он, его голос был хриплым от утренней прохлады. — У нас сегодня дел по горло. В клубе. — И, не дожидаясь приглашения, он грузно плюхнулся на диван с другой стороны от Урараки. Теперь она оказалась в своеобразной ловушке, зажатая между двумя парнями. Воздух вокруг внезапно стал густым и напряженным. — Ну что ты, Кач-чан, не всегда же одной музыкой заниматься, — сказал Изуку, и в его обычно мягком голосе прозвучала непривычная, едва уловимая колкость. Он незаметно нахмурил брови, глядя на старого друга. — Это ведь может и… надоесть со временем. Отвлекаться на другие вещи полезно. Эти слова, словно ледяная игла, кольнули Урараку прямо в сердце. Она резко обернулась к Мидории, и ее смущение мгновенно сменилось искренним, горячим возмущением. — Музыка никогда не надоест! — выпалила она, перебивая его. Ее карие глаза загорелись внутренним огнем. — Ты просто… ты просто не понимаешь, Изуку! Это не просто «занятие»! Это чувства, которые невозможно передать словами! Это когда ты прикасаешься к струнам или клавишам, и они становятся продолжением тебя, и через них говорит твоя душа! Это катарсис, полет, боль и радость — все сразу! Пока она тараторила, жестикулируя и полностью увлеченная своей тирадой, Изуку перевел взгляд на Бакуго. И увидел на лице блондина ту самую, редкую, победную и дерзкую ухмылку. Тот даже бровью повел в его сторону, будто говоря: «Ну что, взял?». Челюсти Мидории напряглись, а пальцы сжали край дивана до побеления костяшек. --- После завтрака, который, к счастью, оказался съедобным благодаря вмешательству Момо, все начали собираться. Из-за неистового дождя и порывистого ветра в ход пошли куртки, дождевики и зонты. Урарака, надевая свои любимые высокие кроссовки, заметила Кёку и Момо у двери. Но что-то было не так… Да! За спиной у Джиро не было привычного чехла с бас-гитарой. — Ты сегодня без оружия? — с удивленной улыбкой спросила Урарака, подходя. — Ах, да, — Джиро чуть виновато покрутила одним из своих ауджо-проводов. — Я сегодня не приду на репетицию. После уроков сразу еду домой, на пару дней. — Вот как. Надеюсь, ничего серьезного? — Урарака завязала шнурки и поднялась, глядя на подругу с легкой тревогой. — Да нет, все хорошо! — поспешно замахала руками Кёка. — Просто отец возвращается из долгой командировки за границу, и мы всей семьей решили устроить мини-отпуск на даче. — О, как же это здорово! — глаза Очако засияли искренней радостью за друга. — Семейные посиделки, природа… Уверена, вы отлично проведете время! — Спасибо, — Джиро смущенно улыбнулась, тронутая такой душевной реакцией. --- — … откройте учебники на странице сто шесть и прочитайте второй раздел параграфа, — монотонным, сонным голосом бубнил учитель Айзава, похожий на гигантскую желтую гусеницу, закутавшуюся в спальный мешок прямо за учительским столом. Урарака послушно открыла книгу и углубилась в чтение. Внезапно в классе поднялся шум — возгласы радости, разочарования, протеста. Что случилось? — Учитель, ну как так! Так хорошо сидится на своих насиженных местах! — заныл Дэнки, обнимая свою парту, будто родную. — Как будто вы не знаете правила, — Айзава даже глаз не открыл. — В начале каждого семестра — жеребьевка. Как обычно. — Он лениво шлепнул по столу небольшой картонной коробкой. — Каждый пишет на бумажке номер своего места и бросает сюда. Потом я вытаскиваю наугад. А, значит, пересадка. Для Урараки это было в новинку — в прошлых школах за ней обычно закрепляли одно место на весь год. Немного волнуясь, она написала на клочке бумаги «С4» — середина класса, не слишком далеко, не слишком близко, — свернула и бросила в коробку. В классе было четыре ряда по пять парт. Интересно, куда ее закинет судьба. Учитель начал монотонно вытаскивать бумажки и оглашать результаты. Несчастный Каминари оказался первым и был сослан на С1 — прямо перед самым учительским столом. Его лицо выражало неподдельную трагедию. Очередь подбиралась к середине алфавита. — Урарака Очако — А5. Девушка встала и, слегка вздохнув, перебралась на указанное место. Рядом теперь сидела Момо, которая печально прощалась со своим старым местом в центре. Урарака наблюдала, как одноклассники реагируют на новые «дома», и в этот момент услышала: — … Бакуго Кацуки — В5. Она непроизвольно вздрогнула и медленно повернула голову направо. Теперь парта взрывного блондина стояла прямо рядом с ее, через узкий проход. Они стали соседями. Поймав на себе ее широко раскрытые глаза, Бакуго вызывающе вскинул бровь: мол, ну че уставилась, круглолицая? Урарака не нашла, что ответить на этот немой вызов, лишь растянула губы в смущенной, но радостной улыбке. Щеки ее запылали, а где-то глубоко внутри зазвучали ликующие фанфары и запели сладкие баллады. --- — Я категорически недоволен! Это заговор против моего личного комфорта! — Каминари все еще негодовал, когда толпа учеников двигалась в сторону столовой. — Потерпи до января, — философски заметила Момо, которая и сама была не в восторге от нового места у окна, но предпочитала сохранять достоинство. — А мне, напротив, нравится моя новая позиция! Идеальный обзор на доску! — Иида, попавший на место А1, был счастлив настолько, что даже шел необычно бодрой, почти подпрыгивающей походкой. — Оставьте уже вашу рассадку, — тихо, но внятно произнес Фумикаге Токоями. — Что сегодня на обед по расписанию? — Вроде как омлет с рисом и грибным соусом, — сказал Изуку, показывая на экране телефона аккуратную таблицу меню школьной столовой. — Ого, а она и вечером работает? — удивилась Урарака. — Да, многие клубы задерживаются допоздна, — объяснил Иида, совершая рубящие жесты руками для пущей убедительности. — Поэтому для желающих предусмотрен легкий ужин. Поел — и сразу в общежитие. Урарака на секунду задумалась, какая школа в вечернее время, когда коридоры пустеют, а в окнах зажигается мягкий свет. Но она вряд ли задержится сегодня так надолго. --- После обеда по громкой связи объявили о сокращенном учебном дне из-за надвигающегося тайфуна. Предупреждение о непогоде заставило всех поторопиться обратно в общежития. — Утренний ливень был лишь прелюдией, — спокойным тоном констатировал Шото, появившись как раз в тот момент, когда Урарака застыла с грудой учебников в руках, глядя в окно на хлещущий дождь. — А… ой! Нене, я не об этом думала… — она опомнилась и начала судорожно запихивать книги в рюкзак. — А о чем? — он подошел и стал аккуратно, один за другим, складывать ее разбросанные ручки и карандаши в пенал. — Да так, ерунда… — где-то вдали громко пророкотал гром, заставив вздрогнуть стекла. — Лучше поторопиться, правда. — Согласен. Шото вышел из класса, а Урарака, махнув ему на прощание, свернула в противоположную сторону — к кабинету музыкального клуба. Бакуго не было ни в классе после объявления, ни в столовой. Единственное место, где он мог быть — здесь. Она зашла в затемненную из-за непогоды комнату. И не ошиблась. — Ты еще здесь? — раздался его голос из дальнего угла, где царил полумрак. Она разглядела его фигуру. Он сидел, склонившись над гитарой, рубашка расстегнута на пару пуговиц, рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья. Струны под его пальцами издавали тихие, разрозненные звуки. — Как и ты, — парировала она, закрывая за собой дверь. Звук дождя сразу стал тише, приглушенным. — Ха. Остроумно, — он фыркнул, но не поднял головы. — И что? — Я тебя только на пересадке и видела, а потом ты будто сквозь землю провалился, — Урарака прошла вглубь комнаты, ее шаги мягко отдавались по полу. — Стало интересно, где ты прячешься. Ее взгляд упал на стол рядом с ним. Он был завален листами бумаги, испещренными нотными знаками, аккордами и строчками текста, нарисованными быстрым, нервным почерком карандашом. Это была не разученная партия, а что-то новое, рождающееся прямо здесь. — Как я и говорил, любопытной Урараке на базаре… — начал он привычную отговорку, но в этот момент она сделала шаг к столу. Он мгновенно встрепенулся, скользнул между ней и столом, и, ловко сгреб все листы в одну стопку за спиной, сунул их в открытый ящик стола и захлопнул его. Движения были быстрыми, почти паническими. — … нос оторвали. Идиотка. — Там, кажется, было не так… — пробормотала она, слегка ошарашенная такой резкой реакцией. Он стоял теперь очень близко, и в полутьме его глаза казались ярче, а запах дождя, смешанный с чем-то древесным от его кожи, ударил в нос. Щеки Урараки предательски запылали. — Ты бы знала, как мне на все это наплевать, — он злобно ухмыльнулся, но в его взгляде читалась оборона. Он защищал что-то личное, уязвимое. — Раз уж я здесь… почему бы нам не сыграть что-нибудь? — предложила она, стараясь разрядить обстановку. Она сняла рюкзак и направилась к шкафу с инструментами. — Например? — в его голосе прозвучал интерес, несмотря на все попытки казаться безразличным. — Хех, ну уж… — на ее лице расцвела озорная, заговорщицкая ухмылка. Она знала, что делает. Она достала из шкафа одну из запасных акустических гитар, быстро, почти на слух настроила ее и встала в центре комнаты, приняв драматическую позу. — It’s not… true… — ее пальцы скользнули по струнам, извлекая первые меланхоличные аккорды. Она посмотрела на него, надеясь увидеть узнавание. Его лицо оставалось пустым. Она продолжила без слов, наигрывая узнаваемый, душераздирающий мотив: Tell me I’ve been lied to… Она проиграла еще пару фраз, с надеждой глядя на него. Он лишь хмуро смотрел на ее пальцы. — Если ты ждешь, что я подхвачу, то зря. Я не знаю эту сопливую муть. Урарака замерла, пальцы зависли над струнами. — ТЫ СЕРЬЕЗНО НЕ ЗНАЕШЬ ПЕСНЮ BILLIE EILISH «I LOVE YOU»?! — ее голос взвился до небес от искреннего возмущения. Это было почти личным оскорблением для меломанки ее уровня. — А, это ее. Ну понятно, депрессивные всхлипы под гитару, — он цокнул языком, явно не впечатленный. — Ну ладно! Раз так… — ее глаза сверкнули решимостью. Она быстро подошла к нему, выхватила его собственную гитару из рук и сунула ему обратно, затем решительно усадила его на стул, а сама устроилась на полу прямо перед ним, как верный ученик перед сэнсеем. — Сыграем самую что ни на есть элементарную, всемирно известную песню! Ту, которую знает даже тот, кто ненавидит музыку! Парень скептически приподнял бровь, но в уголке его губ задергалась усмешка. Он ждал подвоха. — Кхм-кхм… — она сделала вид, что прочищает горло, с преувеличенной серьезностью посмотрела на гриф своей гитары, вспомнила три базовых аккорда и громко, с надрывом завела: «LAST CHRISTMAS, I GAVE YOU MY HEART!» И далее последовало самое ужасное, нарочито корявое, с диким акцентом и местами просто придуманными на ходу словами исполнение «Last Christmas», какое только можно было вообразить. Она пела громко, фальшивила нарочно, а пальцы ее играли тот же простой квадрат раз за разом. Бакуго сначала просто смотрел на нее с немым вопросом на лице. Потом его губы задрожали. Плечи затряслись. И вдруг тишину комнаты разорвал громкий, хриплый, совершенно неконтролируемый смех. Он заливисто хохотал, откинув голову назад, схватившись за живот, и этот смех был настолько искренним, заразительным и лишенным привычной злобы, что Урарака не могла не остановиться. Она смотрела на него, на его расслабленное, сияющее от смеха лицо, на морщинки у глаз, которые обычно были собраны в гневной складке. И сама не могла сдержать широкой, солнечной улыбки. В ее глазах вспыхнули теплые, золотистые искорки. Он постепенно успокаивался, смахивая слезу с ресниц, и поймал ее взгляд. Ее улыбка, полная беззлобного торжества и чего-то еще, более мягкого, заставила его смех стихнуть. — Хах, ну и дура, — выдохнул он, все еще улыбаясь. — Чего ухмыляешься? — Улыбайся чаще, — тихо, но очень четко сказала она. — Тебе это чертовски идет. Он открыл рот, чтобы съязвить в ответ, но слова застряли в горле. В его карих глазах мелькнуло что-то удивленное, почти растерянное. И в этот самый момент мир погрузился в абсолютную темноту. Свет погас. Резко, бескомпромиссно, по всей школе. Тайфун сделал свое дело. — Вот же черт, — простонал Бакуго привычным грубым тоном, но в нем уже не было прежней злости. — Ой, как темно… Ничего не видно, — Урарака осторожно поднялась, протянув руки перед собой. Она попыталась сделать шаг, ориентируясь по памяти, но споткнулась о его вытянутую ногу. — Эй, осторожно! — его рука метнулась вперед, сильные пальцы обхватили ее локоть, удерживая от падения. Его прикосновение было твердым и надежным. — Куда прешь, слепая кротюга? — Прости, я ничего… — она почувствовала, как его рука сползает с ее локтя и находит ее ладонь. Он просто взял ее за руку. Крепко, без лишних слов. Ее сердце бешено заколотилось где-то в горле. — Посветим фонариком и выбираемся отсюда, — его голос звучал практично. Свободной рукой он достал из кармана телефон и вклюил яркий луч фонарика, выхватывающий из тьмы пыльные столы и стулья. — Одевайся быстро. Пойдем сразу в общагу, пока не смыло совсем. Урарака, все еще чувствуя тепло его ладони вокруг своей, надела куртку и рюкзак. У выхода он снова, без колебаний, взял ее за руку, как будто это было самым естественным делом на свете. И она не сопротивлялась. Минуты две они шли в полной тишине по темным, пугающим безлюдным коридорам, освещаемым лишь дрожащим лучом телефона. И тут Урарака нарушила тишину. — Ты… пишешь свою песню? — спросила она тихо, почти шепотом. Он замер на полшага. Его пальцы вокруг ее ладони непроизвольно сжались сильнее. Она поняла, что наступила на больную мозоль. — И что с того? — его голос стал низким, оборонительным. — Ничего. Это… это круто, — сказала она искренне, пытаясь передать голосом поддержку. — Когда пишешь свою музыку… значит, у тебя есть вдохновение. Есть что-то, что заставляет тебя это делать. Какая-то история, чувство… Должно быть, это по-настоящему сильные, важные переживания. Я… я сама такого никогда не пробовала. Ха-ха. Он ничего не ответил. Они просто продолжили путь, и только звук их шагов и завывание ветра снаружи нарушали тишину. — А ты дашь мне послушать, когда допишешь? — снова спросила она, уже почти у выхода. Он остановился, и свет фонарика упал на мокрую от дождя входную дверь. — Заслужи, — бросил он вызов, коротко и ясно. Но в его тоне не было прежнего высокомерия. Это был вызов, почти спортивный. Урарака улыбнулась в темноте. Прямой вызов. И она его принимала! Он выключил фонарик. Теперь единственным источником света были тусклые, темно-оранжевые огни аварийного освещения с улицы, пробивавшиеся сквозь залитое дождем стекло двери. Они стояли в призрачном полумраке, и Бакуго внезапно задал свой вопрос: — А тебя что, так сильно задели сегодня утром слова Дэку? Вот черт. Он заметил. Слова Изуку о том, что музыка может надоесть, действительно вонзились ей в самое сердце, как заноза. — Что… Ну, — она вздохнула, глядя на размытые каплями окна. — Да, задели. Я… я правда задумалась. А вдруг то, ради чего я так старалась все эти годы, вдруг однажды станет просто скучной рутиной? И все эти часы, дни, годы практики… окажутся потраченными впустую? Он молча слушал, его силуэт в полутьме был неподвижен. — Музыка приносит мне столько радости… Я не хочу, чтобы эта радость исчезла. Не хочу разочароваться в самом главном. — Ты же сама сказала, — его голос прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво, — что если я пишу песню, значит, у меня есть то, ради чего я это делаю. «Муза», что ли. Так найди свою, Урарака Очако. — Он назвал ее полное имя, и от этого оно прозвучало необычно значимо. Не «щекастая», не «круглолицая». Урарака Очако. Ее сердце сжалось от чего-то теплого и щемящего. Она повернулась к нему, и в тусклом свете увидела, что он смотрит прямо на нее. — Тогда… — она вдруг решилась, озорно оглядев его с ног до головы. — Расскажи, как ты нашел свою. В качестве вдохновляющего примера. — Нет, — отрезал он без колебаний. — Что?! Почему?! — она от неожиданности и возмущения подпрыгнула на месте. — Потому что. Просто так. И хватит болтать, пошли, пока не хлынуло сильнее. Он снова взял ее за руку и, не обращая внимания на ливень, распахнул дверь. Ледяной поток воздуха и воды обрушился на них. Они переглянулись — и одновременно сорвались с места, вбежав в бушующую стихию. Они бежали под проливным дождем, смеясь и спотыкаясь, забыв о зонтах в своих сумках, чувствуя, как мокнет одежда и заливает лицо, но совершенно не обращая на это внимания. Их руки были крепко сцеплены, как якорь посреди этого безумия. Когда они, наконец, ворвались в ярко освещенный холл общежития, они были похожи на двух утопленников — мокрые до нитки, с волосами, прилипшими к лицам, красные от бега и холода, но с огромными, сияющими улыбками. И они все еще держались за руки. Их дикий, счастливый смех эхом разнесся по тихому холлу. Все, кто там находился — Мина, Серо, Иида, сидевшие за настолкой, — обернулись и уставились на эту картину с изумлением. Бакуго, отдышавшись, поднял взгляд и поймал на себе пристальный, тяжелый взгляд Изуку, стоявшего у лестницы. Лицо Мидории было темным, брови сведены, губы плотно сжаты. В его глазах читалось что угодно — недоумение, обида, ревность? Бакуго почувствовал знакомый, острый укол соперничества. И в ответ на этот немой укор он, не отпуская руки Урараки, вызывающе прикусил кончик языка, показав тому едва заметный, дерзкий жест, и обнял мокрую девушку за плечи, притянув немного ближе к себе. Посыл был ясен как день. Позже, уже переодевшись в сухое и приняв горячий душ, чтобы отогреться и не заболеть, они снова оказались рядом на кухне. Было тихо, только чайник закипал на плите, да дождь стучал по оконному стеклу. Они сидели за столом, пили горячий чай с лимоном и медом, молча, но в совершенно комфортной тишине. Иногда их взгляды встречались над краями чашек, и в углах их губ появлялись легкие, понимающие улыбки. Ничего не нужно было говорить. Этот промокший до нитки, темный и смешной побег сквозь тайфун стал их маленькой, личной тайной. И, возможно, чем-то большим, чем просто совместное бегство от дождя.