Напишем эту песню вместе!

Прошло несколько дней. Недель? Каких-то жалких, бесконечно долгих дней с того момента, как между Кацуки Бакуго и Ураракой Очако рухнула невидимая, но прочная стена, и вместо нее образовалась зияющая пропасть, полная невысказанных слов, украденных взглядов и мучительного напряжения. В общежитии было находиться некомфортно. Все, абсолютно все, это чувствовали. Атмосфера, обычно наполненная смехом, спорами о музыке и запахами готовки, теперь была тяжелой, как свинцовое одеяло. Она висела в воздухе, просачивалась под двери, заставляла людей говорить тише и оглядываться через плечо. Урарака и Бакуго превратились в призраков, избегающих друг друга с почти военной точностью. Если она шла по коридору на первом этаже, он сворачивал на кухню. Если он занимался в музыкальном классе, она «внезапно вспоминала», что ей нужно в библиотеку. На общих занятиях они сидели по разные стороны класса, и пространство между их партами казалось электризованным. А в клубе… — Мне это надоело! — Кёка Джиро вскрикнула так громко, что, казалось, содрогнулись стены гостиной. Она с размаху плюхнулась на диван между Момо и Шото, схватившись за голову, будто пытаясь удержать ее от взрыва. Был вечер среды. На первом этаже, в зоне отдыха, собрались почти все, кроме, конечно же, двух главных виновников всеобщей головной боли. Они оба засели в своих комнатах, как в осажденных крепостях. — О чем? — спросил Изуку, откладывая учебник и подходя ближе. Он и сам чувствовал это странное напряжение, но, как обычно, старался не делать поспешных выводов. — Да как будто вы слепые и глухие! — Джиро метнула на него взгляд, полный страдания. Она была эмоциональным барометром класса, и сейчас ее стрелка зашкаливала. — Вы не чувствуете эту атмосферу?! Она густая, как кисель, и кислая, как недозрелый лимон! Знаете, каково это — пытаться играть в одной комнате с этими двумя? Каждая нота у Бакуго вылетает с таким сдавленным рычанием, будто он гитару душит, а не играет! А Урарака… Очако-тян вообще играет так, будто на похоронах! Тише воды, ниже травы! У меня уже от этой тишины в ушах звенит! Она уткнулась лицом в ладони, издавая стонущий звук. Момо обняла ее за плечи, позволяя подруге опереться головой о ее плечо. Ее собственное лицо было серьезным. — Кёка права, — тихо, но весомо подтвердил Шото Тодороки, отпивая глоток из своей кружки с чаем. Все взгляды обратились к нему. — Бакуго… он не просто зол. Он растерян. Рассеян. Он уже три дня подряд не пытался оскорбить мою семейную историю или внешность. Он даже не заметил, когда я вчера взял последний пакет его любимых несладких энергетических батончиков. Тодороки произнес это с такой искренней, почти обидной грустью, что на секунду воцарилась неловкая тишина. Он, казалось, действительно скучал по привычным язвительным перепалкам. — Ч-что же могло между ними случиться? — почти про себя, в полной тишине, пробормотал Киришима. И тут же на него обрушился град осуждающих, усталых и «ну-ты-и-в-прямь-такой?» взглядов. — Что?! Я просто… думаю вслух! — Эйджиро, милый, глупый Эйджиро, — Мина Ашидо подошла к нему и оперлась локтем о его массивное плечо, смотря на него сверху вниз с выражением мудрой, но уставшей от мира змеи. — Давай включим логику. Парень и девушка. Парень — хаотичный, взрывной гений с грузом проблем, но с мягким центром, который он никому не показывает. Девушка — солнечный лучик, который упорно светит именно в его темный угол. Между ними с первой встречи летали не искры, а целые фейерверки из взаимного раздражения, восхищения и какой-то странной химии. Их оставляют на двое суток. Одних. В пустом, огромном, романтичном осеннем общежитии. Что, по-твоему, МОГЛО произойти? Она сделала паузу для драматизма, оглядев замершую аудиторию. — Или, что более вероятно, — мрачно продолжила Момо, поглаживая волосы Джиро и смотря прямо на диван, на котором они сидели. — Что уже ПРОИЗОШЛО. Возможно, даже… именно на этом диване. Визг тормозов в воображении был почти слышен. Несколько человек непроизвольно отодвинулись от мебели, как будто она внезапно стала раскаленной. — Так, так, так! Стоп, товарищи! — Тэнъя Иида вскочил, совершая свои фирменные рубящие движения руками, пытаясь рассечь нарастающую истерию. — Это ничем не обоснованные домыслы! Взаимоотношения между учениками — дело тонкое и личное! Вполне возможно, они просто… что-то не то сказали друг другу! Не обязательно все должно заходить так… так далеко! Давайте сохраним трезвость мысли и уважение к частной жизни! — Если бы МЕНЯ оставили наедине с такой милашкой, как Урарака-сан, — раздался мечтательный, немного сопливый голосок из-за угла. Оттуда появился Минета, потирая руки и мечтательно закатывая глаза. — Я бы точно не сдержался! Я бы… Его монолог прервался летящим в него со всех сторон градом декоративных подушек, пультом от телевизора, журналом и одним тапком Серо. С визгом он ретировался обратно в темноту коридора. Когда хаос утих, все сидели, тяжело дыша, в еще более гнетущей атмосфере. Проблема никуда не делась. — Знаете что? — вдруг сказал Дэнки Каминари, хлопнув себя по лбу, как будто его осенила гениальная идея. — Предлагаю устроить раздельные вечеринки! Мальчишник и девичник! Прямо сейчас! Мы все здесь! Это идеальный момент, чтобы… ну, выпустить пар! И, может быть, ненароком… что-то прояснить. Идея повисла в воздухе. Затем ее подхватили. — Да! — воскликнула Мина, оживляясь. — Нам всем нужно выговориться! А им… им нужно помочь, даже если они этого не просят! — Логично, — кивнул Шото. — Гендерное разделение может снизить уровень стеснения и способствовать более откровенному обмену мнениями. — Я организую закуски и напитки! — вызвалась Момо, уже представляя в уме меню. — Я прослежу за порядком и временем! — отчеканил Иида, уже доставая часы. Через пятнадцать минут общежитие бурлило. Девушки захватили гостиную на первом этаже. Момо с помощью некоторых одноклассников и мастерским умением готовить сотворила целую гору закусок: тарелки с мини-бургерами и сэнвичами, овощные палочки с соусами, сырные шарики в панировке, фруктовые канапе, чипсы, орешки, шоколадные фонданты в отдельных кокотницах. В центре стола красовалась башня из банок и бутылок с газировкой всех цветов радуги — от классической колы до розовой «Бабл-гам» и зеленого яблока. Парни же устроились в просторной игровой комнате на цокольном этаже, где обычно стоял бильярдный стол и приставка. Там царил более спартанский, но не менее обильный пир: пицца с двойным пепперони, острые куриные крылья, начос с гуакамоле и сырным соусом, горы сухариков и целая пирамида из банок энергетиков и холодного чая. Воздух быстро наполнился ароматом мужской кухни и легким, нервным смехом. В гостиной царила уютная, почти терапевтическая атмосфера. Занавеси были задёрнуты, торшеры испускали мягкий желтый свет, на большом экране тихо играл какой-то милый аниме-фильм про котиков, но его почти никто не смотрел. Девушки устроились кто как мог: Мина и Джиро растеклись на огромном диване, Цую Асаи умостилась в кресле-мешке, обняв колени, а Момо и Урарака сидели на пуфиках у низкого стола, заваленного едой. Урарака сидела, поджав ноги, и смотрела в свою банку с лимонной газировкой, будто в хрустальном шаре. Она была тихой, бледной, с синяками под глазами, которые не скрывал даже самый лучший консилер от Момо. Она отщипывала кусочки от печенья, но почти не ела. — Ну что, Очако-тян, — начала Мина, ее голос был нежным, без привычной булькающей веселости. — Мы все здесь. Только девчонки. Никаких дурацких мальчишек с их вечными проблемами с эго. — Она сделала паузу, обводя взглядом подруг. — Мы чувствуем, что тебе тяжело. Мы видим, как ты страдаешь. И… мы видим, как страдает Бакуго. При этом имени Урарака вздрогнула, будто ее ударили током. Ее пальцы сжали банку так, что алюминий затрещал. — С нами можно говорить, — мягко сказала Момо, положив свою изящную руку поверх ее сжатого кулачка. — Что бы ни случилось, мы на твоей стороне. Всегда. — Это… это так глупо, — прошептала Урарака, не поднимая глаз. Голос ее дрожал. — Я сама все испортила. — Ничего нельзя испортить, если оно настоящее, — философски заметила Цую, попивая свой чай. Джиро перевернулась на диване, чтобы смотреть прямо на Урараку. — Очако. Ты помнишь, как в первый день ты пришла в клуб и спела ту песню во дворе школы? Ты была такая… сияющая. Бесстрашная. Что случилось с той Ураракой? Слезы, которые Очако отчаянно сдерживала все эти дни, предательски навернулись на глаза. Она быстро моргнула, но одна капля упала прямо на ее колено, оставив темное пятно на пижамных штанах. — Я… я не знаю, кто я сейчас, — вырвалось у нее сдавленно. — Я чувствую себя такой… потерянной. И виноватой. И счастливой, и несчастной одновременно. Это как… как карусель, которая крутится слишком быстро, и я вот-вот упаду. Она сделала глубокий, прерывистый вдох. — В тот день… когда все уехали в Киото… — она замолчала, собираясь с силами. Все замерли, не дыша. — Мы… мы играли. Его музыку, потом мою. Мы пели вместе. Это было… невероятно. Как будто мы нашли какой-то секретный код, общий язык. Он смеялся. По-настоящему смеялся. И сказал… сказал, что обожает меня. Конечно, не всерьез, наверное, в порыве… но… Еще одна слеза скатилась по ее щеке. Мина беззвучно протянула ей коробку салфеток. — А потом… потом было кино. И флирт. Глупый, опасный флирт. И… — ее голос сорвался до шепота. — Я его поцеловала. Или он меня? Не важно… Мы поцеловались. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь титровой музыкой с экрана. Девушки обменялись многозначительными взглядами. Предположение о «чем-то большем» было опровергнуто, но суть осталась прежней: граница была пересечена. — И он… ответил, — Урарака вытерла глаза, но слезы текли снова. — Очень… активно. Потом мы просто сидели. Не зная, что сказать. А на следующее утро… я испугалась. Так сильно испугалась. Все эти чувства нахлынули на меня разом. Я подумала… а что, если это была просто ошибка? Минутная слабость? Игра, которая зашла слишком далеко? Я увидела его в коридоре, и… и я просто прошла мимо. Не посмотрела. Не сказала ни слова. Я видела, как он замер… но я не могла. Мне нужно было подумать. Она снова всхлипнула, на этот раз уже не сдерживаясь. — А теперь я думаю. Постоянно. Каждую секунду. Я не могу спать, потому что перед сном вижу его лицо. Не могу слушать музыку, потому что слышу его гитару. Не могу есть, потому что вспоминаю, как он кормил меня тем нори. Я запуталась! Я не понимаю, что со мной! Это благодарность? Дружба? Влечение? Или я… — она закрыла лицо руками, ее плечи тряслись от рыданий. — Я так сильно, так безнадежно и так быстро влюбилась в этого взрывного, сложного, невыносимого и самого талантливого парня на свете, что это меня просто разрывает на части! А что, если для него это ничего не значило? Что, если он уже пожалел? Что, если я все разрушила нашей… моей глупостью? Ее признание вылилось потоком слов и слез. Момо немедленно обняла ее, прижав к себе. Мина подсела с другой стороны, обвивая их обеих. Джиро и Цую встали рядом, создавая живой, защитный круг. — Очако, — тихо сказала Момо, гладя ее по волосам. — Ты не разрушила ничего. Ты открыла дверь. Страшно открывать новые двери, особенно когда за ними кто-то вроде Бакуго. Но ты не одна. — Он тоже страдает, — уверенно сказала Джиро. — Поверь мне, я вижу его каждый день в клубе. Он играет так, будто хочет разорвать гитару в клочья, но боится, что она закричит твоим голосом. Он не пожалел. Если бы пожалел, он бы просто злился. А он… он растерян. Как и ты. — А что ты чувствуешь, когда думаешь о нем? — спросила Мина, утирая слезы с собственных щек. — Не головой, а вот здесь. — Она ткнула пальцем Урараке в грудь, прямо в сердце. Урарака, всхлипывая, подняла заплаканное лицо. — Тепло. И тревогу. И желание… быть рядом. Слышать его голос. Видеть, как он улыбается своей редкой, настоящей улыбкой. Хочется… хочется снова спеть с ним. И… и снова его поцеловать. Но я боюсь. — Значит, это оно, — констатировала Цую с легкой улыбкой. — Поздравляю с диагнозом: тяжелая форма влюбленности в Бакуго Кацуки. Лечение только одно — поговорить с ним. — Но как? — простонала Урарака. — Что я скажу? «Привет, помнишь наш спонтанный поцелуй? Давай обсудим его за чашечкой чая?» — Почему бы и нет? — улыбнулась Момо. — Честность — лучшая политика. И еще… он заслуживает знать, что ты чувствуешь. Даже если это страшно. Урарака посмотрела на свои сжатые пальцы ног, впервые за последнее время ее душа засияла, а на лице расцвела улыбка, забытая и желанная… Внизу, в игровой комнате, атмосфера была более грубой, но не менее напряженной. После первоначального обмена шутками и уничтожения первой пиццы разговор неизбежно свернул на больную тему. — Ладно, взрывник, — Киришима откинулся на спинку дивана, вытирая руки салфеткой. — Мы все тут друзья. Более или менее. — Он кивнул в сторону слегка настороженного Изуку и невозмутимого Шото. — Девчонки снизу, наверное, уже вытягивают из Урараки всю подноготную. Давай и мы по-мужски. Что там произошло? Бакуго, сидевший в углу на кресле с колесиками, сгорбившись и уставившись в банку с несладким энергетиком, даже не поднял головы. Он был в своем обычном черном худи, но выглядел… меньше. Не физически, а как-то сдувшись. — Не твое дело, Шишка, — пробурчал он, но в его голосе не было привычной огненной мощи. Была усталость. — Но это стало делом всех, — мягко, но настойчиво сказал Изуку. Он сидел напротив, его лицо было серьезным. — Атмосфера в классе невыносима. И… и я вижу, как ты мучаешься, Кач-чан. Бакуго вздрогнул от старого детского прозвища. Он поднял на Изуку взгляд, и в его алых глазах на секунду мелькнуло что-то беспомощное, прежде чем снова скрыться за завесой раздражения. — Оставь свои психоанализы для учебников, Дэку. — Знаешь, — неожиданно вступил Шото, откусывая кусок пиццы. — Вчера ты назвал Серо «человеком с хорошей укладкой» вместо своего обычного «проклятый лак для волос». Это настораживает. Все уставились на Тодороки, затем на Бакуго. Тот закрыл глаза, будто молясь о терпении. — Это потому что он слишком взволнован, чтобы придумывать нормальные оскорбления! — весело вставил Дэнки. — Классика! Парень влюблен и не знает, что с этим делать! Бакуго резко вскинул голову, и его взгляд, полный молний, был готов испепелить Каминари на месте. Но вместо взрыва последовал долгий, тяжелый выдох. Он провел рукой по лицу, сминаю волосы. — Блядь, — просто сказал он. Тихим, сдавленным тоном, который заставил всех замолчать. — Блядь, блядь, блядь. Он сжал банку в руке, и алюминий загнулся с тихим хрустом. — Ладно, — выдохнул он, глядя в пол. — Вы хотите знать? Хотите потрепаться, как старухи на лавочке? Получите. Он откинул голову назад, уставившись в потолок. — Да. Мы остались одни. Да, мы играли музыку. Она сыграла мою херню, и это прозвучало… нормально. Потом она спела. Мы спели вместе. И это было… — он искал слово, и на его лице появилось почти недоуменное выражение. — Идеально. Как будто мы нашли недостающую деталь в пазле. Я сказал ей, что обожаю ее. Не так, конечно, не всерьез… — он запнулся, понимая, что это была ложь даже для самого себя. — … или вполне себе всерьез. Не важно. Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Потом был вечер. Кино. Она… дразнила меня. Флиртовала. А я… я полез в контратаку. И в какой-то момент… она поцеловала меня. Или я ее. Не ебу. Мы поцеловались. В комнате стояла гробовая тишина. Даже Дэнки не находил, что сказать. — И я ответил, — продолжил Бакуго, его голос стал жестким, как будто он признавался в преступлении. — Я ответил, потому что… потому что я этого хотел. Очень. С тех пор как эта круглолицая дура впервые взяла мою гитару и заиграла так, будто она была ее. Или когда она кормила того кота. Или когда она улыбалась, завязывая этот чертов галстук. Я не знаю. Просто… я ответил. Он замолчал, сжимая и разжимая кулак. Его челюсть работала. — А на следующий день… она прошла мимо меня. В коридоре. Даже не взглянула. Как будто ничего не было. Как будто я… как будто я был для нее просто развлечением на один вечер. Наивной игрушкой, в которую поиграла и бросила. В его голосе прозвучала такая горечь и… боль, что у Киришимы перехватило дыхание. Изуку побледнел. Шото перестал жевать. — А мне… — Бакуго прошептал так тихо, что они еле расслышали. — Мне она нравится. По-настоящему. Больше, чем кто-либо или что-либо еще. Ее настойчивость, ее глупая любовь к сладкому, ее упрямство, ее талант… ее все. И когда она прошла мимо… мне показалось, мир просто рухнул. И теперь я не знаю, что делать. Потому что если это ничего для нее не значило… то я… я не знаю, как с этим жить дальше. Он закончил и снова уставился в свою помятую банку, как будто только что разгрузил на их головы десятитонную гирю и теперь чувствовал себя пустым и беззащитным. Молчание длилось несколько томительных секунд. Затем Киришима первым пришел в себя. Он встал, подошел к Бакуго и тяжелой рукой хлопнул его по плечу. — Брось, чувак. Ты же слышал, как она играет последние дни? Это не игра «бросила и забыла». Это игра «я в панике и не знаю, куда бежать». — Киришима прав, — сказал Изуку, и в его голосе не было ни ревности, ни обиды, только понимание и сочувствие старому другу. — Урарака-сан… она очень эмоциональна, но и очень ответственна. Она не стала бы так поступать, если бы это для нее было просто игрой. Она запуталась. Так же, как и ты. — Нужно поговорить, — просто сказал Шото. — Как взрослые люди. Без гитар, без поцелуев. Словами. — Да ему же проще взорвать что-нибудь, чем поговорить о чувствах! — вздохнул Дэнки, но получил предупреждающий взгляд от Киришимы. Бакуго медленно поднял голову. Его глаза были яснее, но все еще полными смятения. — И что я ей скажу? «Эй, щекастая, извини, что вцепился в тебя, как репей, но ты мне нравишься, давай встречаться?» — он фыркнул, но в этом уже было меньше сарказма и больше страха. — Почему бы и нет? — улыбнулся Киришима своей ослепительной улыбкой. — Честно и прямо. Это же твой стиль, Бакуго! Не петлять, а бить в цель! Бакуго смотрел на них — на Киришиму с его непоколебимой поддержкой, на Изуку с его пониманием, на Шото с его странной, но точной логикой, даже на Дэнки, который сейчас выглядел просто сочувствующим идиотом. Он почувствовал что-то странное. Неловкое, теплое. Поддержку. Он ненавидел быть уязвимым, но… возможно, в этом не было ничего постыдного. Наверху, Урарака, с красными глазами, но с более легким сердцем после излияния души подругам, смотрела на свой телефон. На экране горел диалог с Бакуго. Последнее сообщение было от него, три дня назад: «Не забывай пить лекарство, идиотка». Она набрала сообщение: «Бакуго, нам нужно поговорить». Стерла. Слишком официально. «Привет. Ты свободен?» Стерла. Слишком буднично. «Помнишь наш…» Нет, не могу. Она встала. Ее сердце колотилось, но рядом была тихая решимость, которую вселили в нее подруги. — Я… я пойду к нему, — сказала она тихо. — Удачи! — хором прошептали ей вслед девушки, ободряюще улыбаясь. Внизу, Бакуго, подгоняемый друзьями («Давай, взрывник, хватить киснуть!», «Иди и скажи ей!», «Представь, что это битва, которую нужно выиграть!»), тоже поднялся с места. Он чувствовал странную смесь ужаса и решимости, как перед выходом на самую важную в жизни сцену. — Ладно, ладно, заткнитесь! — рявкнул он, но без злости. — Я иду. Если она снова промолчит… я… я что-нибудь придумаю. Он вышел из игровой и направился к лестнице. Его шаги были тяжелыми, но твердыми. И вот, в тот самый момент, когда Урарака, сделав глубокий вдох, вышла из гостиной в коридор первого этажа, а Бакуго поднялся на последнюю ступеньку лестницы, их пути пересеклись. Они замерли в пяти метрах друг от друга, в мягком свете ночных бра. Она — в пижаме с кроликами, с заплаканным, но решительным лицом. Он — в черном худи, с взъерошенными волосами и глазами, в которых бушевала буря. Казалось, время остановилось. Весь шум из гостиной и из подвала затих в их восприятии. Был только этот коридор, эта дистанция и невысказанные слова, висевшие между ними. И тогда они оба, одновременно, как будто сговорившись, сделали шаг навстречу. И еще один. И когда между ними оставалось не больше двух шагов, они оба, срывающимися, но громкими голосами, выпалили в унисон: — ДАВАЙ ПОГОВОРИМ! Фраза прозвучала так синхронно, что на секунду они оба остолбенели, уставившись друг на друга. Затем на лице Урараки дрогнули губы, и она фыркнула. Не смех, а нервный, сбивчивый звук. Бакуго хмыкнул в ответ, и уголок его рта непроизвольно дернулся вверх. Напряжение, которое копилось днями, не исчезло, но треснуло, дав трещину, сквозь которую пробился луч надежды и… облегчения. — Ладно, — хрипло сказал Бакуго, указывая большим пальцем в сторону тихой учебной комнаты в дальнем конце коридора. — Там. Без свидетелей. Урарака кивнула, не в силах вымолвить слово. Они повернулись и пошли по коридору, плечом к плечу, не касаясь друг друга, но уже не как враги или незнакомцы. Как два человека, у которых наконец-то хватило смелости признаться — сначала друзьям, а теперь, возможно, и друг другу — в том, что они чувствуют. И первый, самый страшный шаг был сделан. Теперь предстоял разговор.