Окруженные тенями

Несколько недель Теодор обдумывает, как поступить. Держаться от неё на расстоянии оказывается сложнее, чем ожидал он ранее. Первые месяцы он довольствуется простым присутствием и ощущением, что Грейнджер где-то рядом, рыщет своим любопытным носом и оставляет после себя видимые лишь ему следы. Он держится на фантомном осязании былой близости; держится благодаря воспоминаниям о том, каково находиться рядом с ней. Он вспоминает обрывки первых встреч, первых лёгких перепалок и первой заботе. Он вспоминает первый чай, который заваривает специально для неё в их месте; он вспоминает первую предложенную булочку ведьмой, которая, не заметив его на ужине, позаботилась о нём. Вспомнила о нём. Он думает о её настроении, чувствах и о том, чем она занимается в свободное время. Он так много думает о другом человеке, что становится страшно. Теперь уже не только его мозг желает узнать Грейнджер больше и ближе. Теперь его тело молит о её прикосновениях. Что-то внутри Тео желает большего; сам он желает намного большего, чем обманчивое «всё в порядке», которое он повторяет себе несколько раз на дню. Иногда люди забывают, как сильно могут влиять на них прикосновения от правильных людей. Грейнджер именно та ведьма, которую он хочет чувствовать постоянно. На том уровне, до которого больше никому не добраться. И даже если это звучит, как желание обладать ею, пусть будет так, лишь бы Гермиона ощущала то же самое. Его — и так слабому — самоконтролю наступает конец в тот момент, когда их разделяют на несколько квартетов для слежки за соплохвостом. Они не смотрят друг на друга; не разговаривают друг с другом; не реагируют на появление друг друга. Но когда Гермиона спотыкается о натянутую цепь, которая удерживает существо, Тео её ловит и чувствует, как тело ведьмы дрожит, оказавшись в его руках. Чувствует, как сбивчиво она дышит и напрягается; чувствует тёплое дыхание на своей шеи и буквально физически ощущает, но не видит, как Грейнджер глубоко втягивает воздух рядом с его кожей, посылая тем самым по его позвонку ошеломляющие мурашки. Он хочет продлить этот момент. Запечатлеть со всем спектром ощущений, извлечь тонкой голубой нитью из своего виска, замуровать в склянку и сохранить навечно. Когда щупальца соплохвоста целятся Нотту в бедро, глаза Гермиона широко распахиваются, и он не успевает услышать заклинание, лишь чувствует, как вышибает воздух с лёгких и резкую боль в голове, которая перерастает в тупое пульсирование. Ему кажется, что его череп расколот пополам, как грёбаный арбуз. Тео не хочет, чтобы она видела его таким. Её силуэт расплывается перед глазами, когда он ощущает невесомое прикосновение пальцев к своему затылку и видит тёмные пятна, стекающие по побледневшей коже ведьмы. Она ничего ему не говорит, когда садится рядом на больничной койке. А Тео, чувствуя, как начинает трястись от такой нужной и до боли желанной близости, вдруг чувствует, как на его руку падает горячая капля. Он слышит, как Гермиона шмыгает носом и ещё сильнее зажмуривается. Он ненавидит себя. Он так сильно себя ненавидит, потому что делает ей больно. Тео ощущает волну тепла от её руки и, выставив мизинец в сторону, соприкасается с её ладонь. Он рисует хаотичные узоры: медленно, пробуя этот доступный дюйм её кожи на ощупь, и запоминает. Она переворачивает руку, не спеша, словно боится и Тео прикасается к мягкой внутренней стороне ладони. Он дышит в такт с Гермионой. Он задерживает дыхание, когда она больше открывается и в ответ проводит по его большому пальцу подушечкой своего. Он ненавидит себя, когда она шепчет тихое «почему?»; он ненавидит себя, когда она тянется и аккуратно вытирает его собственные слёзы, застывшие каплями на густых ресницах; он ненавидит себя, когда она встаёт, отпускает его руку и, подарив ему первый поцелуй в щеку — мягкий, несмелый, до ломоты невероятный — уходит; он ненавидит себя, потому что не останавливает. И теперь, когда Тео идёт к Большому залу, встречая на своём пути хихикающих девушек, просматривающих каталог «Шапки-невидимки», он думает, как стать достойным и как выпутаться из этой кучи дерьма в которую сам себя загнал. Все гудят, перешёптываются о предстоящем бале, и он понимает, что это его шанс. Возможно, последний, если он вообще имеет ещё возможность что-то исправить. Теодор обещает себе рассказать всё парням, как только поговорит с Гермионой. Это становится невыносимо — держать всё в себе. Блейз на него странно поглядывает, а Драко только и делает, что подсовывает для бала дотошных когтевранок. «Тебе нужен тот, кто будет под стать твоему интеллекту, Нотт. Иначе ты сведёшь с ума нас. Нужен кто-то, кто сможет тебя отвлечь хотя бы на один вечер, потому что смотреть на твою кислую мину становится невыносимо». О, Малфой… Тео на самом деле интересно, что скажет его друг о той, с кем он связался. Связался или собирается связаться, не имеет значения. Тео знает, что влип по-крупному. И если его друзей, не устроит его выбор… Что ж, так далеко он не заглядывал даже в своих фантазиях. Когда он решается всё ей объяснить, разъяснить и вернуть себе, находит Грейнджер за гриффиндорским столом. Он на несколько секунд замирает в проходе, пока двери за ним не захлопываются и, успокоив свои гормоны, подходит ближе. Она, кажется, его даже не замечает, когда резко встаёт со своего места и рычит на Уизли: — Я не собираюсь быть запасным вариантом, Рональд! Ни для тебя, ни для кого-либо ещё! И чтобы ты знал, меня уже пригласили! Она вихрем проносится мимо Нотта, задев его плечом и своими волосами. Вновь распущенными, прямо по лицу. Он застывает на месте. Перед глазами возникают картины, которых он предпочёл бы никогда не видеть. И дело не в самолюбии и уязвлённой гордости. Дело в ревности, которая вспыхивает чёрными пятнами, заполняет пространство перед ним; дело в ревности, которая жиреет на глазах. Тео не удивился бы, скажи ему, что он сейчас зелёный, как собственный галстук, который перекрывает доступ воздуха в лёгкие и душит. Его тошнит. Его, блять, тошнит от своего воображения, которое безжалостно подбрасывает ему визуализацию Грейнджер в платье; Грейнджер трогающую кого-то; Грейнджер улыбающуюся тупым шуткам, какого-нибудь тупого идиота! С кем? — Набатом. Наотмашь в голове. Как нож по стеклу, скрипит, заставляет сжать челюсти и тряхнуть головой, чтобы прогнать этот мерзкий звук, сопровождающийся не менее мерзким вопросом. — Ты что-то хотел, Нотт? — гриффиндорская ты, блять, лягушка, Поттер! — Нет, — а голос хрипит, будто он выл всю ночь на морозе. Что-то тяжёлое, осязаемое и тёмное опускается на его плечи, когда он пытается совладать с дыханием; что-то шепчет, приказывает идти за ней; что-то, что Тео хочет сбросить с себя; что-то, что протыкает кожу острыми когтями и заползает туда, где сидит она — под кожу.

***

— Вы слышали? — Паркинсон крутится перед ним, предлагая Теодору наполненный ядерной смесью стакан. — Зубрила-Грейнджер прогуливает уроки… — Тео сжимает свободную руку в кулак, и вонзает зубы в нижнюю губу так сильно, что веки начинают подрагивать от боли. — Непросто прогуливает, а помогает своему сторожевому мальчику перед вторым испытанием… Тео абстрагируется как может. Он перестал ходить на дополнительные факультативы, ссылаясь на недавно приобретённую травму. Спасибо мадам Помфри, что ему разрешили провести две недели подальше от существа. Он даже не смотрит на Грейнджер, присутствуя на Древних рунах. Старается не смотреть, потому что видеть её сродни ещё одного удара по голове. Правда, что на самом деле его заботит, так это то он чувствовал её взгляд на себе в последнюю неделю перед балом. Хотела ли она что-то сказать, спросить, узнать… Тео понятия не имеет. Он просто даёт ей шанс побыть счастливой. Она заслуживает быть счастливой. Даже если этим кем-то будет Мальчик--который-во-все-места-залезёт-как-хренов-слизняк, так тому и быть. Когда он увидел тот выпуск в Ежедневном пророке, конечно, не поверил, но… В последнее время «но» слишком частый преследователь. Почти такой же частый, как тень Грейнджер, нависшая над Ноттом. — А я слышала, что её Крам пригласил на бал, — перебивает Дафна, и Блейз, обхватив её за талию, прижимает к себе ближе. Тео отворачивается, поднимает палочку и немного гасит камин, чувствуя, как лицо опаляет жаром. Каждое слово старшей Гринготтс воспринимается, подобно капле воска, капающей на черепную коробку. — Нет, ты, наверное, шутишь, — усмехается Пэнси и видит, что Дафна не смеётся. — Мерлин, да быть не может! Им нельзя говорить о ведьме. Никому нельзя… — Не шутит, — хмыкает Драко. — Крам говорил об этом с Поттером. У Тео в голове что-то лопается. Будто сама ткань мироздания трещит по швам. Ему кажется, что это последние сосуды, сохраняющие толику здравомыслия. Когти вонзаются в плечи сильнее — давят на него, заставляют реагировать. Он трясёт головой, сбрасывая это… Будто кто-то точит когти о его кости внутри. Кто-то, кто готов набросится на Малфоя за это бред, вылетевший из его рта! К ведьме. Нужно к ведьме! Его шейные позвонки хрустят, когда он пытается отвернуться и схватить побольше воздуха. По вискам течёт пот, затылок и шея чешется оттого, как горячо. Заткнитесь. — ему хочется крикнуть, но во рту как в пустыне — сухо. — Что? Я просто проходил мимо, когда Крам спрашивал у псинки Дамблдора, какие грязнокровка любит цветы… Заткнись! Ему кажется, что он сейчас лопнёт. Кажется, что некогда эластичная кожа, превращается в высохшее дерево, готовое рассыпаться в труху, только дотронься. Стакан в руке Тео лопается с пронзительным звуком, заливая его спортивные штаны дерьмовой выпивкой. В ушах так сильно пульсирует, что он на миг забывает, где находится и кто перед ним стоит. — Тео? — Блейз медленно встаёт и отодвигает Дафну за свою спину. Нотт в прострации. Слышит их голоса искажённо, будто они над ним издевается. Он поднимается с кресла, спотыкается и трясёт рукой, ощущая, как стекает тёплая жидкость, просачивающаяся из пореза на внутренней стороне ладони. — Что за… Тени потянутся, привяжутся и не отпустят… Они поделятся — разделят воздух на двоих. Укроют от ужасов, спасут. Свяжутся, проникнут внутрь, соединятся и приведут… — Заткнитесь! Отъебитесь от меня! Тени помогут! Тени найдут. Тени навсегда и навечно в объятия возьмут. Он закрывает руками уши. Хочет сбежать от разрывающего перепонки шёпота. Кровь течёт по руке, окрашивая лицо. Пальцами он зарывается в кудри и оттягивает их, желая избавиться, не понимая отчего. От чего-то инородного и чуждого. Заткнисьзаткнисьзаткнись Перед глазами рябит, челюсть сводит судорогой. Тео переступает с ноги на ногу и оседает на пол, чувствуя сильное головокружение. Нужно к ней. К ведьме, нашей ведьме… Он открывает глаза, и в комнате будто кто-то воспользовался порошком Перуанской тьмы. Только темнота сосредоточена и смотрит на него — проникновенно, глубоко. Глубже, чем он способен заглянуть сам. Облако оживает. Приобретает цвет и тянется к нему. Пляшет вокруг рук; оседает на плечах и вонзается с новой силой в мышцы, протыкает остриём кожу. Тео теряется в тумане, сотканного из чёрной дымки совершенной тьмы. Тени плачут. Ревут. Гладят его затылок и шепчут… они успокаивают, заверяют его в чём-то, что приносит успокоение и уползают, сливаясь со стенами и полом. Тени найдут. Они приведут. — они обещают и Тео расплывается в сумасшедшей улыбке, пугая девушек разводами крови на зубах. — Твою мать! — сквозь пульсацию в мозгах он слышит голос Забини. — Подними его… Держи… Вот так, малыш. Вставай… Я держу тебя, слышишь? — Серьёзно? — фыркает Драко, поднимая Нотта и обхватив рукой его талию. — Серьёзно, блять, — умбракинез? Управление тенями — ему? Этому ангелочку? Салазар там в гробу переворачивается от такой тотальной несправедливости! — Драко громко ахает. — Это значит… — Да. Мейт Тео нашёлся. Ему нужно лечь, — и совсем близко, в самое ухо. — Тебе пиздец, Тео. Грейнджер… грязнокровка Грейнджер! Салазар, какого хрена ты молчал? Нотт машет головой, хочет либо заткнуть Забини, либо остановить эту боль в висках. К горлу подступает тошнота, ноги волочатся по ступеням; с обеих сторон его держат за подмышки. Он слышит скрип двери и успевает заметить зелёные цвета балдахинов перед тем, как наступающая тень, исходящая от него, начинает погружать всё во мрак. — Малфой? — хрипло зовёт он, когда друг опускает его тело на постель. Драко наклоняется, подставляет щеку, и Тео шепчет на ухо: — Отсоси Мерлину, Малфой.

***

Тео не накладывает на себя согревающее, когда облокачивается спиной о стену на Астрономической башне. Он хочет чувствовать холод каждой клеткой. Ему нравится. Он убеждает себя, что всё в порядке. Ему нравится быть здесь и слышать льющуюся мелодию звуков из Большого зала. Нравится то, что он набрался смелости — не портить. Нет. Не нравится, — отвечает тёмное пятнышко, охватывая невесомым кольцом его предплечье. Он наблюдает за тенью на сером рукаве водолазки, которая ластится как игривый котёнок и требует внимания к своей персоне. Это настолько удивительно, что он не находит слов описать это кому-то другому. Будто его кто-то склеивает изнутри каждый раз, стоит ему подумать, что всё разваливается. Он лишился зрения, — вот что Тео думает, когда просыпается после того вечера, и смотрит на свой живот: круглое, тёмное пятно без чётких границ кувыркается по зачаткам пресса, и Тео кажется, что оно смеётся. Над ним или над его попытками сделать свой живот более рельефным, неважно. Его зрение изменилось. Он улавливает малейшее движение теней, где бы ни находился. Тео видит, как они тянутся за ним, присматриваются к нему из-за углов, шкафов и даже штор. Тени и сейчас окружают Теодора, шепчутся друг с другом, прикасаются к телу парня, словно прощупывают почву. За несколько дней, находясь бок о бок с этой магией, он привыкает к присутствию теней. Они словно срастаются с ними. Как будто они всегда были рядом. Он отправляется к директору и его регистрирует человек, в списке тех, кто обрёл магию соулмейтов, которого Дамблдор приглашает из министерства. Вместе с мужчиной появляется и отец. На которого Тео не смотрит. Ни у кого не возникает вопросов, ведь у чистокровных не принято проявления эмоций. Не принято, показывать свою слабость. И как бы Тео ни скучал по прежним отношениям с родителем, он держит слово, которое дал ещё в детстве. Нотта спрашивают о паре, и он молчит. Он не знает, что им сказать, поэтому лишь пожимает плечами, когда напарывается на взгляд отца. Нотт старший заверяет директора, что вскоре Тео сам расскажет им, ведь если магия связи проявилась, значит, и пара Теодора скоро сама к нему придёт. Когда отец выходит с ним, из кабинета директора, он говорит ему, быть осторожнее и не тянуть с завершением связи. И когда Райан спрашивает кто она, Тео видит в глазах отца нескрываемую надежду на что-то… Перед Теодором мелькают все ужасные картины Первой магической войны, о которой рассказывал папа и, не рискнув признаться, молча удаляется. Он найдёт время поговорить с ним, когда будет уверен, что ей ничего не угрожает. Тео чувствует её. Ощущает её присутствие. Знает о её настроении: она растеряна, она словно не уверена в своих действиях и мыслях. Тео приводит это в замешательство, ведь это Гермиона. Уверенней в себе и своих силах ведьмы он прежде не встречал. Стоит ему более детально задуматься о Грейнджер, как тени начинают реветь и хныкать. Магия тянется к ней, желает подпитки, а Тео не думает, что время пришло. Он не хочет напугать её. На вытянутых ногах лежит раскрытая книга, которую Нотт хочет сжечь к хренам собачьим из-за недостоверных сведений. И тени, будто услышав его мысли, сгущаются на шее, гладят ключицы и успокаивают, опаляя мистическими прикосновениями. Тени найдут. Они приведут и… — Замолчите. — Рявкает он достаточно тихо. Маленькие пятна, окутавшие его шею, напрягаются и начинают перешёптываться между собой, не замечая недовольного настроения носителя. Прочитав о данном виде магии, Тео узнает, что умбракинез столь же редок столько и управление светом. Он не понимает — почему им досталась именно эта магия. Не понимает, на что она способна, кроме того, что в первое время пляшущие тени чуть не свели его с ума. Он может поклясться, что однажды видел, как одно из бесформенных пятен улыбалось ему. — Когда твой магический потенциал найдёт по силе равного себе партнёра, один из вас будет доминирующим в паре. У доминирующего вида активизируется магический ген, позволяющий делиться особым видом магии с партнёром… Грёбаный сексизм, получается. Грейнджер назовёт это именно этим словом, лишь потому, что ей будет недостаточно объяснения, почему именно он стал «первооткрывателем» магии связи. Тео продолжает читать записи старого волшебника, который, встретив свою родственную душу, описывает их становление от начала до конца. — … Когда я стал слышать пение растений, разговоры деревьев и плач падающих листьев, думал, что схожу с ума. — Добро пожаловать в клуб. — Тогда Линда нашла меня. Её вид магии был её сущностью. Она была целительницей, которая провела полжизни в изучении трав… Сущность. Тео не может представить Грейнджер, окружённую тенями по собственной воле. Она, скорее, воспримет это как предмет тёмной магии, а не особого вида ген связи между волшебниками. Он ведь даже не знает, имеет ли Гермиона понятие о том, кто такие соулмейты. Почему они не говорили об этом раньше? Почему он не рассказал ей о своих опасениях? Почему почему почему Ведьме может стать страшно. Ведьму необходимо утешить. Её необходимо позвать. Тео переворачивает страницу, цокая и дёргая головой, избавляясь от щекотки. —… Магия может ранить. Она может опустошить и лишить покоя, пока ваша пара не окажется рядом... Тео решает, что пора дополнить записи. Он достаёт из кармана заточенный карандаш, который украл у Грейнджер на совместных занятиях, и, махнув рукой, разгоняет тени в стороны. — Запах, — поясняет он, когда самый скромный из тёмных кружочков уменьшается, садится ему на большой палец и вытягивается, словно пытается рассмотреть, что Тео пишет. — Ни в одном из дневников, что дал мне отец, не было упоминания, что меня будет преследовать запах Грейнджер… Тео прерывается, слыша стук каблуков на лестнице. Ну, конечно. Он догадывался о том, что те, кто захочет уединиться будут шнырять по Хогвартсу и искать уединённые места. Чем Астрономическая башня не место для обжимания, твою мать?! Тени перемещаются ему на плечи и сливаются со стеной. Он подтягивает ноги, сгибает их в коленях и захлопывает дневник. — Господи боже мой. Мерлин… Я точно сошла с ума, — он узнаёт её голос, и во рту пересыхает. Тео поднимается, сам сливается с каменной кладкой, когда Гермиона, обтянутая бледно-голубым нечто, заходит на башню. Она осматривается и вытягивает вперёд трясущуюся руку. Тео замирает и выглядывает из своего укрытия, сотканного из темноты. Вместе с ним вытягивается самый любопытный. Новый Пухлик, решает он, что теперь его зовут так. Тео поворачивает голову в сторону тени, поджав губы, и закатывает глаза, вспомнив о фестралах, которые хуже, чем Малфоевские кони, они могут видеть любого рода магию. Тео просто надеется, что имя «Пухлик» — это не проклятие. Ведьма. — слышит тонкий и дрожащий шёпот. Я не слепой, — шевелит он губами в немом ответе. Так много сумбурных мыслей, что он боится, если соберёт их разом в кучу, то зарыдает, как ребёнок. Вокруг тонкого предплечья Гермины струится чёрная тень, обвивает нежную кожу кольцом спирали и кончиком скачет с пальца на палец. — Это какая-то аномалия, — он слышит всхлип. — Что ты такое? Сердце сжимается от того, как дрожит её голос. Утешь. Утешь ведьму. Ведьма сомневается. Она откажется от нас… откажется от своей пары. Гермиона медленно поднимает взгляд, смотрит прямо на открытую площадку; смотрит на хлопья снега, падающие на металлическое ограждение. Она делает шаг вперёд, выходит из-под крыши и запрокидывает голову вверх. Тео, ведомый немыслимой тягой, выходит из ниши, разгоняет тени и смотрит, смотрит, смотрит. Хлопья белоснежного снега впитываются в кожу на её лице, смешиваясь с горячими слезами, которые он на себе ощущает. Он проводит пальцами по своим щекам, смахивая мокрые дорожки, и, чиркая каблуком туфли об пол, оповещает, что намерен нарушить её уединение. Гермиона даже не поворачивается. Её плечи расслабляются и немного опускаются, словно она ждала именно его и может позволить себе расслабиться. — Там снег идёт. Так банально. Так очевидно; с горечью, с надрывом. Разрывает тишину, портит её, вторгается в пространство. Пугает. — Мне не холодно, — шепчет она, выпрямляется и поворачивается к нему. В волнах её волос белые крохи, словно ягоды омелы. У Тео губы сохнут; изо рта вырываются клубы пара. Дыхание сбивается, когда он чувствует, как на плечи заползает самая пугливая из маленьких теней. Выглядывает из-за складок водолазки, щекочет его шею. А Пухлик тем временем уже сползает по рукаву тонкой водолазки, намериваясь перепрыгнуть на блестящую, словно усыпанную звёздной пылью кожу, и испугать Грейнджер. Тишина затягивает. И так спокойно в этой тишине. Так тихо и приятно, что он боится сломать. Боится разрушить. Он наклоняет голову к плечу, рассматривая её. Прекрасна. Умна. Очаровательна. И такая нужная. Гермиона весёлая. Она любит всё и всех. Даже про Малфоя умудряется думать хорошее, когда тот поливал её лишь грязью. Она верная. Она преданная и хищная, как самый настоящий лев. Она, как самый из прекрасных ядов амортенции, которой он желает отравиться. И отравить. — Ты пахнешь… — Гермиона прочищает горло, трясёт головой и горько усмехается. — Ты пахнешь снегом, Тео. Ты пахнешь свежестью и утренним морозом. Ты пахнешь, как конец зимы и водопады тающего снега. Ты пахнешь, как холод… Тео опускает взгляд, следит, как с носков его обуви перебегают тёмные клубочки и запрыгивают на белые босоножки Грейнджер, оскверняя их своей чернотой. Как холод. Он и есть холод, окружающий её своей тьмой, которая так сильно ей к лицу. Только холод способен немного охладить его от того огня, который поджаривает его сердце изнутри. — Как ты мог молчать? — она злится и это, кажется, самые прекрасное зрелище, которое он никогда не устанет воспроизводить в своей памяти. — Как ты мог умолчать о таком? Неужели… — Он слышит её рычание и хмурит брови. — Раздери тебя грифон, Теодор! Неужели ты решил, что вправе утаивать от меня нечто подобное?! Ты… — ведьма сбивается, дышит-дышит, глубоко и часто, словно только сейчас осознаёт происходящее. — Ты мой… — Гермиона, — он поддаётся вперёд, становится почти вплотную. — Гермиона… Её кожа обжигает пальцы, когда он нежно берёт лицо девушки в свои руки. Он уверен, что его глаза выглядят, как у сумасшедшего, пока он ширит по её лицу, всматриваясь в каждую веснушку. Кончик носа покалывает, будто всё тело его заряжается током. Тео чувствует ошеломляющий прилив эмоций, который чуть ли не сбивает его с ног. — Ты знаешь… — Конечно, я знаю, Нотт! Это самая обсуждаемая тема в спальне девочек… Единственная, в дискуссии которой я участвую. — добавляет, краснея, но не опуская взгляда. — После… после того как я тебя поцеловала, мне казалось, что я схожу с ума… — Мерлин, мне так жаль. — Он чувствует тепло теней, струящихся по его плечам. — Прости меня. Прости… Я не знал. Не знал, как поступить. Не знал, что сказать… и есть вещи, которых ты обо мне не знаешь и это просто невыносимо, Грейнджер. Просто невыносимо делать больно тебе. — Их окутывает кокон, сотканный из тончайших нитей ночи. Снег оседает на чёрном полотне, погружая их в своеобразный зимний кокон. — Салазар, эти бананы… — он нервно смеётся, истерично, вдыхая этот ужас. — Ты пахнешь как пирог, который готовит Аче по выходным и, Мерлин, я обязательно… — Мой соулмейт… — тонкие пальцы вонзаются ему в грудь, цепляются за ткань водолазки. Тео понимает, что дрожит. — Ты мой… Её губы так близко. Так близко, что он умрёт, если не коснётся их. Подушечки больших пальцев касаются её нижних ресниц. Руки чернеют, посылают тёплые вибрации — от него в неё. — Я поцелую тебя, — заявляет, как и тогда, в поезде, с запиской, без возможности отвергнуть. — Потом тебе позволительно кричать, ругаться, спорить и посылать проклятия. Но я поцелую тебя, пока ещё в состоянии соображать. Я поцелую тебя сейчас, потому что ты моя душа, Грейнджер. Когда их губы соприкасаются, тени завывают песнь; когда их губы соприкасаются, они чувствуют, как древняя магия пускает ростки, соединяющие их души; когда реснички Гермионы, дрожа, касаются ресниц Тео, они ощущают трепет, пронёсшийся разрядом электричества вдоль позвоночника; когда их губы соприкасаются, в сердце разрастается необъятный страх и столь же необъятное успокоение. Когда их губы соприкасаются, предначертанные друг другу люди разделяют одно чувство на двоих — они справятся, даже если снег растает.