Чистота эксперимента

POV Ксавье Торпа Если подумать, то мое состояние в последние несколько месяцев можно описать одной фразой – она мне снится. И это не простая одержимость, как будто простой мне было бы мало. Нет, Ксавье, вот тебе полная, непреходящая, монументальная обсессия по имени мисс Уэнсдей Аддамс. Не думал, что так влипну. Я знаю, я человек увлекающийся, однако не до такой степени, чтобы сутками не отходить от мольберта, рисуя ее портреты. Но подсознание знает лучше, да еще и издевается, вгоняя в горячку и эмоциональную передозировку. И думать о другом уже не можешь, только о ней. Днём это еще терпимо, но ночью она приходит в моих видениях и постоянно пытается в них умереть. Когда я усилием воли вышвыриваю себя из этих полуснов, то долго не могу понять, где кончился сон и началась явь. Мне просто страшно. За нее. За то, что я не смогу помочь ей и меня не окажется рядом в нужный момент. За то, что я ее потеряю и больше никогда не увижу. С ее характером и страстью к неизведанному это и без моих видений весьма вероятно. А еще мне до чёртиков страшно, что именно я вижу ее в своих видениях, значит, ответственность за неё судьба возложила на меня – не слишком сильного и не обладающего особыми талантами нервного типа, который все делает хуже неё. Хуже стреляет, учится, соображает. Я боюсь, что просто ей неинтересен и ничем не смогу привлечь её внимания. Но я уже решил – пусть будет как будет. А дальше… ну, что же, от несчастной любви еще никто не умирал. По крайней мере, я попробую пережить, если она не выберет меня. В принципе, она так и сделала – меня она не выбрала, Гэлпин был ей интереснее. Она даже с ним целовалась. Я резко поворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, с которого живописно свисает паутина. Это больно до сих пор. Я не могу влезть к ней в голову и в душу, чтобы точно понять ее эмоции, да и не хочу, это была бы несвобода для нас обоих. Ненавижу, когда кто-то пытается всё контролировать, делая из другого человека безвольную марионетку. Никому не позволю собой манипулировать, лучше умереть. И все же, ловлю себя на этом гадком желании подслушать ее мысли хоть на минуту. Я свихнулся, наверное, так сильно желая, чтобы она была рядом со мной. А еще эти видения… Я думал, они прекратятся после всей истории с хайдом хреновым Гэлпином, но все продолжается. Я не вижу четкой картинки, это скорее ощущения и обрывки образов, но я знаю точно – она в опасности. Что-то огромное, темное и чудовищное следит за ней из темноты и хочет сожрать и уничтожить. Думаю, мне надо рассказать ей все, может, она станет осмотрительнее. Хотя, это же Уэнсдей. С виду – полный штиль и самоконтроль, а внутри – буря любопытства, азарт и тяга к приключениям. Это я знаю точно, потому что, в те моменты, когда я рисую ее, она становится частью меня, частью моей души. Я просто это знаю. Так, Ксавье, пора прекращать этот безынициативный поток сознания и заняться чем-то более реальным. И, кстати, трепаться с самим собой – тоже признак нехороший. Отец не зря считает, что у меня с головой не всё в порядке. И я склоняюсь к тому, что в чем-то он прав. Хотя душнила он тот еще. Мысли опять перескакивают на Уэнсдей Аддамс, и я перебираю в памяти редкие приятные моменты, которых в последние несколько дней было неожиданно много – и поцелуй с ней, и то, как она согласилась пойти со мной на свидание, пусть оно и не совсем получилось. А еще она разрешила держать ее за руку и даже не сломала мою, хотя я по взгляду видел, что была у нее такая мысль. Я улыбаюсь. Не могу не улыбаться думая о ней. Даже когда я наорал на неё в тюрьме после её подставы, все равно не мог её ненавидеть. Короче, вкрашился на отлично, Ксавье, живи и радуйся. Я внезапно ощущаю прилив желания рисовать – иногда это похоже на зуд где-то внутри, когда меня с неимоверной силой тянет к мольберту. И я заранее испытываю смесь восторга и ужаса, почти никогда не зная, что именно выйдет из-под моей кисти. Сам процесс создания образов на бумаге я почти не помню в те минуты, когда на желание рисовать накладывается внезапная связь с потусторонним, и я проваливаюсь в свои видения. А потом прихожу в себя с царапинами от когтей монстра на шее или еще с какой-нибудь подобной хренью. Неудивительно, что я снискал у Уэнсдей репутацию подозрительного типа. Она, в отличии от меня, на редкость рациональна и вряд ли допустит, чтобы во время ее ясновидения с ней происходило что-то подобное. Скорее всего, Уэнсдей гораздо лучше умеет контролировать свои видения. Надо будет расспросить ее, что именно она делает в эти минуты… отлично, вот и еще одна тема для серьёзного разговора. А то я скоро превращусь чёрт знает в кого, гадая, что именно будет ей интересно. Одно точно знаю – она любит загадки, тайны и преступления. И не любит заурядностей, в ряды которых очень не хочется попасть. Я делаю шаг к мольберту, успеваю схватить кисть и палитру и дальше… проваливаюсь в темноту. Как всегда. *** - Добро пожаловать назад, - слышу я слегка насмешливый знакомый голос словно сквозь слой ваты, и сознание тонкой струйкой начинает возвращаться ко мне, проясняя взгляд. С трудом открываю глаза – если бы не голос Уэнсдей, вообще бы не открывал – так нестерпимо болит голова, и, почему-то, плечо. Но не буду же я раскисать, когда на меня смотрит Уэнсдей, и так я сейчас совсем не героически выгляжу. А хотелось бы. Кстати, что она здесь делает? Я не особо люблю пускать других в свою мастерскую, но ей можно. Это же Уэнсдей. Тем более, она уже была здесь несколько раз, шарилась по моим альбомам с рисунками и вообще, ходит сюда, как к себе домой. И в принципе, я не возражаю. Все равно она и так знает о том, что я чувствую к ней. Да все знают, что уж тут. - Первое, что я вижу, когда попадаю в какую-то фиговую ситуацию – это Уэнсдей Аддамс, - неуклюжая попытка пошутить, чтобы выглядеть круче – черт, Ксавье, в кого ты превратился? Она сейчас размажет меня каким-нибудь едким замечанием или просто развернется и уйдет. Однако, как всегда, Уэнсдей непредсказуема и снова удивляет меня. Как будто может быть по-другому. - Не собиралась навещать тебя, но у меня возникло ощущение, что с тобой происходит что-то… странное, - я вижу, что она тщательно подбирает слова, пытаясь сформулировать мысль. – Это то, что я думаю? - Было видение, - отвечаю сразу, и мне становится совсем тревожно. – Но почему в этот раз это почувствовала ты? До этого такого не было ни разу… я имею в виду, что не приходил в себя, лежа на полу, со склонившейся над моей тушкой Уэнсдей Аддамс. - Это впервые, - четко проговаривает Уэнсдей, слегка нахмурившись. Ого, да ее просто захватили эмоции, никогда не видел Уэнсдей такой встревоженной, хотя тот, кто плохо ее знает, не обнаружил бы и следа волнения на ее лице. – Сама не понимаю почему. Вдруг темнота, обрывки каких-то сцен, дым, треск, крики, и ты в какой-то кровавой мешанине. И еще что-то… только не могу вспомнить, что именно. Она помогает мне встать с пола и дойти до стула в углу моей берлоги. - Постой, это еще что? – Уэнсдей дотрагивается до моего плеча, и я снова ощущаю боль. Перевожу взгляд на рубашку – ого, неудивительно, что мне так хреново. Рубашка темная, иначе я сразу увидел бы, что она пропитана кровью. – Где это ты так? Или?.. Я киваю, морщась, подтверждая ее догадку. Ну да, мои видения в рисунке не просто оживают на бумаге, они еще оставляют на мне следы в реальности. - Однажды, после такого нападения, ты можешь не вернуться в наш мир живым, - тут же констатирует она то, о чем я стараюсь не думать. – Неудивительно, что ты ходил к психологу. Хотя, тут обычный психолог тебе не поможет, гарантирую. - Знаю, - киваю я, с удивлением глядя на моток бинта и острый стилет, который она вытаскивает из сумки. – Ты что, всегда таскаешь такие штуки с собой? - Конечно, - невозмутимо произносит Уэнсдей, осторожно и ловко вспарывая ткань рубашки и стаскивая ее с моего плеча. – Пагсли вечно влипает в опасные ситуации, да и мне иногда все это бывает очень необходимо. Вот и сейчас пригодилось. Интересно, какая тварь тебя так укусила… или, скорее, клюнула? Она изучающе смотрит на дырку у меня под ключицей, которую я, скосив глаза, тоже хорошо вижу. Н-да, помню я, как в детстве, меня долбанул клювом огромный попугай моей тетки. Так вот, дыра и ощущения сейчас такие, как будто птичка была раз в десять крупнее. И злее. Я молча смотрю на ее макушку, склонившуюся надо мной, пока ее умелые пальцы обрабатывают мою рану. Несмотря на боль, я чувствую странное волнение, что она вот так заботится обо мне, хотя просто могла бы спровадить в медблок школы и заняться своими делами. Может, я на самом деле ей не совсем безразличен? - Хотел спросить – как ты контролируешь свои видения? – не особо подходящий момент для таких разговоров, но ведь другого может и не быть. – Судя по тому, что я знаю, ты умеешь их контролировать? - Ты ошибаешься, - неохотно говорит Уэнсдей. По ней видно, что она вообще ни с кем не желает говорить о своем даре, но для меня делает исключение, что весьма радует. – Они начались недавно, здесь, в Неверморе, и за последние недели я не сильно преуспела – меня вырубает после нескольких секунд, и я валюсь на землю, как мертвая лошадь, разве что ногами не дрыгаю. И то не уверена – я сама не видела себя со стороны, а Гэлпина расспрашивать было не с руки, знаешь ли. Особенно, когда я узнала, кто он такой на самом деле. «Особенно после того, как вы целовались», - я едва успеваю прикусить язык, чтобы не раздражать ее. Уже два раза не мог удержаться, чтобы не припомнить ей это. Если скажу еще раз – точно получу ведро ледяного презрения от нее. И ведром впридачу. Она мне ничего не должна и имеет право делать что хочет. Менее больно от этого, само собой, не становится. Но это только твои проблемы, Ксавье Торп. Мое плечо уже перевязано очень профессионально, и мне даже жаль, что она справилась так быстро. Я с удовольствием сидел бы еще, ощущая, как ее пальцы порхают по моей коже, несмотря на то, что рана глубокая, и это довольно больно. Но смесь боли и удовольствия настолько привычна мне в последнее время, что это стало сродни мазохизму. Нет, наверное, я все-таки извращенец, как меня постоянно шеймит отец. - В общем, понятно, что ничего не понятно, - я встаю и повернувшись, вижу, как Уэнсдей уже стоит перед моим мольбертом, вглядываясь в хаос черных линий и нагромождение графитовых пятен на бумаге. Я иногда сам не могу понять, что же получается у моего подсознания вытаскивать из всех овеществлённых кошмаров, но здесь все довольно чётко – длинная лестница куда-то вниз, по которой идут два силуэта – высокий парень и девушка с двумя косичками. Внизу - комната, уставленная старинной мебелью, бархатные портьеры века эдак девятнадцатого, какой-то мраморный классический бюст в углу. А на нем сидит огромный черный ворон с кривым загнутым клювом и косит налитым кровью глазом. Я невольно бросаю взгляд на свое плечо. Приплыли.