Чистота эксперимента

POV Уэнсдей Аддамс - Хотелось бы знать, почему портрет самого известного ученика школы, которую назвали в честь него, висит в этом медвежьем углу, затиснутый за пыльные полки? – Ксавье негромко задает резонный вопрос. - Возможно потому, что как пример для будущих поколений в плане поведения и употребления запрещенных веществ он так себе. А возможно, причины еще более неординарные. Это еще раз убеждает меня в том, что мы пришли куда нужно, - я подхожу ближе и подношу фонарик прямо к холсту. Теперь можно разглядеть на картине длинную лестницу, ведущую куда-то вниз и ее бесконечное отражение в овальном зеркале на стене за спиной писателя. Ксавье подается вперед, узнавая место из своих кошмаров. Я тоже сразу заметила сходство с его рисунком. И почему я не удивляюсь? Наверное, потому, что ожидала найти нечто подобное. - Ты совершенно спокойна, - Ксавье поворачивается ко мне, в его глазах – вопрос и тревога. – Ты знала, что именно мы тут найдем? - Не знала, конечно, но предположения были, - я провожу пальцем по бронзовой раме и внимательно и долго осматриваю ее, пытаясь понять, что делать дальше. Но ни потайных пружин, ни кнопок, ни нацарапанной подсказки не нахожу. Может, за самой картиной есть тайный ход или что-то в этом роде? Прикладываю ладонь к стене рядом с портретом, потом простукиваю: никакого сквозняка и звук совершенно глухой каменной стены толщиной в несколько локтей. Вещь тоже пытается помогать, но безуспешно. Придется думать дальше. И главное, я даже не представляю себе, какого именно результата я хочу достичь. Ксавье стоит рядом, мы настолько близко, что моя голова касается его плеча. Я слышу его взволнованное дыхание, и меня раздражает, что это отвлекает меня от решения проблемы. Если бы мне было плевать на него, насколько было бы легче. - Первое, о чем думаешь – это о тайном ходе за картиной, - говорит Ксавье, пристально оглядывая портрет. – Но картина совсем небольшая, за ней поместится разве что кроличий лаз. - А мы не в «Алисе в стране Чудес», помнишь? - колко отвечаю, впрочем, совершенно соглашаясь с его выводом. – У нас немного другой, но тоже двинутый автор, с любовью к мистике в неуёмных количествах. И с дипсоманией. - Не думаю, что юный Эдгар приобрел ее здесь в годы ученичества, мне кажется, что полтора века назад порядки были строже и напиваться до беспамятства в стенах школы ему бы просто не удалось. Ксавье улыбается, а мне почему-то приятно, что он знает значение этого слова. Он умен и честен, это два его несомненных плюса, которые слегка примиряют меня с тем, как он на меня влияет. А еще Энид говорит, что он симпатичный. Возможно, с этим я тоже соглашусь. Хотя, это настолько ничтожный фактор по сравнению со всем остальным, что мне иногда хочется окунуть Энид в ведро с водой, чтобы перестала говорить глупости. Она не такая, я же знаю. И сама в курсе, что внешность абсолютно вторична. Но ее любовь к подобного рода ерунде в отношении парней удивляет. - Возможно и так, разве что, он нашел способ скрываться от всех или что-то в этом роде, - я задумчиво исследую картину еще раз, но озарение не приходит. - Может, здесь нужен пароль, ну, как в книгах про шпионов? – говорит Ксавье, а я мысленно аплодирую ему и недовольно одергиваю себя. Как эта мысль не пришла мне в голову первой? - Пароль здесь можно подбирать до бесконечности, - я чувствую себя так, словно передо мной лежит гора камней, который я должна разобрать за считанные секунды. –Черт… это как в зеркальном лабиринте. Открываешь дверь – а за ней темнота, открываешь следующую – опять. И больше ничего. - Как ты сказала? – Ксавье прикусывает губу, напряженно глядя на меня. – Где-то я это слышал. Что-то связанное с дверью и темнотой. Он думает около минуты, вспоминая, и мне хватает этого времени, чтобы понять, о чем он говорит. Мы в унисон произносим вдвоем строку из «Ворона», который засел у меня в подсознании не хуже, чем родословная моей семьи. - Here I opened wide the door; — Darkness there and nothing more. Несколько секунд ничего не происходит, но не успеваю я расстроиться, как поверхность картины идет мелкой рябью, мне кажется, я даже улавливаю какое-то движение в глубине нарисованного антуража и… все прекращается. Картина снова неподвижна, а я в какой-то момент разочарованно думаю, что мне просто почудилось. Но я себя знаю – галлюцинациями я никогда не страдала. Только видениями. - Ты видела? – шепот Ксавье звучит прямо над ухом, и я понимаю, что он в восторге. – Ты же тоже это видела, правда, Уэнсдей? - Не понимаю, чему удивляется человек, который рисует оживающих пауков, вспарывающих ему шею монстров и злобных птиц? И Уэнсдей Аддамс - мысль приходит в голову внезапно. Готичная компания, как раз для меня. Я некстати вспоминаю мой портрет авторства Торпа, и у меня теплеет где-то у солнечного сплетения. Отвратительно, что я так потеряла самоконтроль. Но даже в отрыве от того, что там нарисована я, не могу не признать, что это очень талантливое исполнение. И дело не только в технике рисунка. Он чувствует то, что скрыто внутри. Не знаю никого, кто смог бы нарисовать меня лучше. Разве что... Ван Гог? И то, он был слишком погружен в самого себя. Ксавье увидел меня насквозь в тот момент, когда я играла на виолончели. И если честно, это меня изрядно пугает. Не хочу никого пускать себе в голову и в душу. Если она, конечно, у меня есть. - Здорово, что я не один такой, понимаешь? – у Ксавье горят глаза, а голос разносит гулкое эхо под потолком темного библиотечного зала. - Я не встречал еще таких фриков, кто умеет делать картины живыми. - Ты не фрик, - резко говорю я, не успев даже подумать, что меня так разозлило. – Как ты можешь так говорить о твоем уникальном даре? Ты талантливый. И перестань постоянно в себе сомневаться. По крайней мере в том, что удается тебе лучше всех, кого я знаю. Я не слишком хорошо разбираюсь в живописи, но моих знаний достаточно, чтобы оценить твой дар художника. Ксавье ошарашенно молчит несколько секунд, а потом его лицо озаряется благодарной улыбкой пополам с недоверием. - Спасибо, - он смущенно смотрит на меня. – Не представляешь, как я ценю твои слова. Я правда рад, если ты так считаешь. - Считаю, - я перевожу взгляд на картину, чтобы не поддаваться эмоциям. Нет, это надо было так меня взбесить, что я не сумела сдержаться. – А теперь, раз ты в таком восторге и умилении, направь свою энергию на размышления о том, что это было и как этим пользоваться, будь добр. Ты же у нас художник-одухотворитель. - Звучит ужасно, - улыбается Ксавье. Спорить со мной он, по-видимому, не собирается. Его счастье. - Сама знаю – огрызаюсь я. – Но не проси придумывать меня эстетически филигранные названия находясь в пыльной библиотеке ночью в компании сомнительных личностей. Ксавье и Вещь одновременно поворачиваются ко мне, и я почти ощущаю в реальности волну укоризны, исходящую от них обоих. - Что? – холодно спрашиваю, пытаясь вывернуться из неловкой ситуации. – Это я, может, не о вас, а о нем. Я показываю на портрет Эдгара По, и мне тут же начинает казаться, что он присоединяется к безмолвному осуждению окружающих меня потерпевших. А вот не надо меня раздражать своей излишней чувствительностью. И почему в моем окружении такие несовершенные люди… и руки? - Может, вдобавок к нужным словам надо сделать еще что-то? – примиряюще говорю я, понимая, что, возможно, перегибаю палку. Не стоит обижать тех, кто меня предположительно любит и пытается защитить, пусть даже так неуклюже. А то потом, когда они могут понадобиться, на свет выползут давние обиды, и некому будет прикрыть спину. Допускаю, что такая ситуация может случиться. - Весьма вероятно, - Ксавье задумчиво соглашается. – Но что бы это могло быть? - Понятия не имею. Ты же у нас художник, тебе и карты в руки, - я вряд ли сумею мыслить столь нестандартно, как творческие, тонко организованные медиумы, которым, по моему мнению, явно не хватает здравого смысла. – Что ты делаешь, когда хочешь, чтобы твоя картина ожила? Может, думаешь о чем-то определенном или еще что-нибудь? - Да ничего особенного, - растерянно пожимает плечами Ксавье. – Просто… хочу, чтобы она стала живой и другие увидели изображение в динамике, как я. Он поднимает ладонь, направляя её в сторону холста на стене и еще раз негромко бормочет строки из приснопамятного «Ворона», который мне, признаться, уже поднадоел. Слишком много поэтической мистики пополам с пафосными мертвыми писателями и нервными художниками. Ну, конечно. Рациональность тут и рядом не валялась, все на уровне какого-то мистического выпендрежа. Я неодобрительно наблюдаю, как изображение на картине снова приходит в движение, рама словно расширяется, перспектива углубляется и становится объемной. Я внезапно понимаю, что происходит, но слишком поздно. Из картины вдруг вырывается поток ослепительного света и затягивает нас с Ксавье в свою глубину. Он едва успевает схватить меня за руку, пытаясь задвинуть за спину. И какого демона он всё время геройствует, когда от этого не будет никакого толка? И пока мы несемся вместе с этим потоком, я успеваю обложить себя парочкой непечатных выражений, которые иногда могут отлично выразить отношение к подобной патовой ситуации. Охренительно. И совсем не в положительном смысле этого слова. Напороться на настоящий, неизвестно куда ведущий портал в самом сердце школы, которая должна обеспечивать безопасность своим ученикам – как такое возможно в двадцать первом веке? Едва успеваю сосредоточиться, как нас с Ксавье больно швыряет на каменный пол возле длинной и уже отнюдь не нарисованной лестницы, которую мы несколько мгновений назад наблюдали на холсте с противоположной стороны. Машинально принимаю руку Ксавье, пока он помогает мне подняться. Я, конечно, могла бы и сама, но… ладно, не до этого сейчас. Ну что, Уэнсдей Аддамс, ты хотела приключений? Вот тебе их и подогнали. И это очень бодрит. Обожаю небанальные ситуации. Главное – чтобы никто нас не сожрал в первые мгновения, а дальше – будем разбираться.