Драгон

Хрупкая девушка с утончённой, почти неземной красотой стояла у старого деревянного домика, чуть покосившегося от времени, и молча смотрела на зарево восходящего солнца. Тёплый свет медленно разливался по небу, окрашивая его в мягкие золотисто-розовые оттенки. Новый день вступал в свои права. Тихо, величественно, неизбежно. Почему-то именно сейчас она сравнивала себя с этим рассветом. Для неё тоже начиналось что-то новое. Новая жизнь. Только вот… Если солнце поднималось, чтобы осветить мир, наполнить его теплом и надеждой, то её путь лежал совсем в другую сторону. Сегодня девушка должна была стать женой. Женой… нелюбимого человека. И мысль об этом тяжёлым камнем давила в груди. После возвращения из дома Химо, где она провела время в плену, жизнь не стала прежней. Люди смотрели иначе. Смех за спиной стал привычным. Девушку обходили стороной, словно она несла на себе невидимую метку - грязную, позорную, неисправимую. И даже положение её брата Санды, уважаемого в клане земли, не смогло защитить от чужих слов и взглядов. Она не жаловалась. Никогда. Не потому, что не было больно. Наоборот. Просто девушка слишком хорошо знала брата. Знала, что стоит ему услышать хоть слово, и тот не остановится, пока не уничтожит каждого, кто посмел её обидеть. А значит… Спасая её, погубит себя. И потому она улыбалась. Всегда ярко. Всегда тепло. А потом… молчала. И только когда родной силуэт исчезал за поворотом после очередного визита в родительский дом, девушка позволяла себе слабость: тихо плакала, прикрывая рот ладонями, чтобы никто не услышал. Отец давно умер. Болезнь забрала его медленно, не оставив надежды. С тех пор они с матерью жили вдвоём, деля на двоих все тяготы. Иногда не хватало даже на самое необходимое. Санда, конечно, помогал. Привозил деньги, заботился, как мог. Но она… Девушка прятала их обратно. Тайком. Аккуратно. Возвращала в его дорожную сумку, чтобы не заметил. Потому что у него была своя жизнь, своя семья. Пять лет назад брат женился на Торне, командире первого отряда клана земли. И девушка искренне радовалась: хотя бы у дорогого сердцу человека всё сложилось, хотя бы он был счастлив рядом с любимым. Когда девушке исполнилось шестнадцать, она расцвела. Не просто похорошела - преобразилась, словно редкий цветок, распустившийся на чужой, неприветливой земле. И взгляды людей изменились. Но не так, как ей хотелось бы. В этих взглядах не было восхищения, нежности. Только жадность да похоть. Слухи сделали своё дело. В глазах окружающих она была не лучше девицы из дешёвого борделя. И от этого становилось страшно. Но… Был один человек. Один, кто смотрел иначе. С теплом. С трепетом. Лучо! Приёмный младший сын старосты. Девушка часто замечала его. Как он будто случайно оказывался рядом, как шел чуть поодаль, провожая её взглядом до самого дома. Как смущался, краснел и поспешно отворачивался, стоило ей встретиться с ним глазами. Иногда он вмешивался, тихо, без лишних слов, когда кто-то из местных парней переходил границу. И однажды решился. Они гуляли вдвоём у речки, держались за руки, смеялись, говорили обо всём и ни о чём одновременно… Именно в тот вечер, впервые за долгое время девушка почувствовала себя не чужой. Не запятнанной. А просто… живой. Диадида и сама не заметила, как полюбила. Это случилось тихо, незаметно. Словно тепло, которое сначала едва касается кожи, а потом вдруг заполняет всё внутри. Рядом с Лучо она впервые ощутила то, чего, как считали многие в этом местечке, она была недостойна: нежность, заботу, любовь. Рядом с ним мир становился мягче, тише, безопаснее. И всё могло бы быть иначе… Если бы не Баруса, старший сын старосты. Человек, привыкший получать всё, что пожелает. Лучо был для него раздражением. Постоянным, назойливым, как заноза, от которой невозможно избавиться. Но теперь к этому добавилось нечто куда более болезненное: девушка, на которую он обратил внимание, выбрала не его, а ненавистного младшего брата. И это было оскорблением. Гордость Баруса не знала границ. Во всём местечке не было ни одной девицы, которая бы не мечтала привлечь его внимание. Он привык к восхищённым взглядам, к покорности, к лёгким победам. Но Диадида… Она смотрела сквозь него. Сторонилась. Отказывала. Несколько раз открыто. И каждый такой отказ разжигал в нём не желание, а ярость. А когда узнал о её встречах с Лучо, что-то внутри него окончательно сорвалось. И тогда он начал действовать. Методично. Холодно. Жестоко. Дом девушки горел. Сначала один раз. Потом ещё. Она улыбалась, глядя на чёрные следы копоти на стенах. Окна разбивали. И они с матерью забивали их досками. Она улыбалась. Им плевали в спину, осыпали проклятиями, шёпотом и в лицо. Она улыбалась. На рынке им отказывались продавать зерно и еду. Люди отворачивались, словно перед ними стояли не живые существа, а прокажённые. Она всё равно улыбалась. Пока могла. Пока держалась. Но однажды… Её мать слегла. Слабость, голод, истощение - всё это медленно ломало её тело. И тогда Диадида впервые не смогла улыбнуться. Девушка пыталась найти помощь. Ходила к врачевателю. Но тот лишь отвёл взгляд и сослался на занятость. Все двери закрывались одна за другой. И в какой-то момент… Она сломалась. Гордость, которую так бережно хранила, оказалась ничем перед страхом потерять родного человека. Сжимаясь от боли, глотая слёзы, Диадида пришла к Барусу. И умоляла. Просила о пощаде, о помощи. И он… согласился. Конечно, согласился. Ведь именно этого и добивался. Его губы растянулись в довольной холодной улыбке. – Завтра, – произнёс он спокойно, словно речь шла о чём-то обыденном. – Явишься ко мне в свадебном наряде. Он сделал паузу, наслаждаясь её молчанием. – Ты станешь моей женой. Четвёртой. И выбора у неё… не было. Не осталось. Рано утром Диадида вышла из дома. Она хотела в последний раз просто посмотреть на солнце. Свободно. Без страха. Без тяжести на душе. Яркие лучи мягко коснулись её лица. Они играли на веснушках, переливались в крошечных слезинках, медленно скатывающихся по щекам. И почему-то сейчас это тепло напомнило ей его, Лучо. Руки. Тёплые. Нежные. Девушка запрокинула голову, позволяя свету коснуться глаз, губ, души, словно стараясь запомнить это ощущение навсегда. Прощание. Без слов. Внутри себя Диадида благодарила за эти редкие короткие мгновения счастья. За то, что хотя бы раз в жизни ей довелось почувствовать себя любимой. Взгляд скользнул в сторону. Туда, где неподалёку стояла небольшая усадьба. Она появилась здесь недавно. Говорили, что землю купил какой-то богатый купец. И почти сразу вырос этот дом: двухэтажный, из красного кирпича, с изогнутой крышей. Он резко выделялся среди местных построек: резные ставни, ухоженный двор, сад, наполненный ароматами. Позади дома ровными рядами тянулись плодовые деревья. Живой. Тёплый. Настоящий. – Наверное, именно это и есть дом, – тихо прошептала Диадида, едва улыбнувшись. Её взгляд медленно ушёл дальше. Туда, где виднелись крыши усадьбы старосты. Туда, где ей предстояло провести остаток жизни. Улыбка исчезла. – …а не тюрьма. Позади раздались шаги. Диадида обернулась. Двое стражников. Один из них без церемоний швырнул девушке под ноги большую коробку. Та глухо ударилась о землю. – Переодевайся! – прорычал он. – Нам велено доставить тебя как можно быстрее. Она уже знала, что внутри. Свадебный наряд. Тот самый, в котором ей предстояло сегодня стать чужой женой. По традиции невесту должны были доставить в дом отца жениха в украшенной коляске, чтобы он первым увидел нареченную в свадебных одеждах. Но не сегодня. Не для неё. Диадида подняла глаза на охранников. Они улыбались, нагло, с наслаждением. Им явно нравилось происходящее. Девушка всё поняла. Ей придётся идти самой через всю деревню самой, сопровождаемой презрительными взглядами, смехом и осуждением. На мгновение что-то дрогнуло внутри. Но лишь на мгновение. Она медленно выпрямилась. Гнева не было. Не осталось. Только усталость… и странное тихое принятие. Единственное, за что она была благодарна - мать не успела сообщить Санде. Братик не увидит этого, не станет свидетелем её унижения. И этого было достаточно. Диадида переоделась. А затем… пошла с высоко поднятой головой по центральной улице. Люди собирались, перешёптывались, смотрели открыто, без стеснения. В их взглядах было всё: презрение, насмешка, любопытство. Но она не опустила глаз. Ни разу. Это была его игра Баруса. Он загнал её в ловушку и теперь наслаждался каждым мгновением её падения. Это было наказание за отказ, за гордость, за то, что посмела не склониться. «Пусть знает, – словно звучал в воздухе его голос, – кто здесь решает её судьбу». Подойдя к центральным воротам усадьбы, Диадида остановилась. Их не открыли сразу. Минуты тянулись медленно, превращаясь в бесконечное ожидание под палящим солнцем. Жар обжигал кожу, слепил глаза, вытягивал силы. Но она стояла. Не двигаясь. Не опуская головы. Прошёл час. Лишь тогда тяжёлые створки ворот со скрипом разошлись, впуская её внутрь, как будто не гостью, а пленницу. Она вошла. И даже когда переступила порог главного зала и увидела своего «жениха» в обычной будничной одежде, без намёка на торжественность, на её лице не дрогнул ни один мускул. Ни удивления. Ни обиды. Ни страха. Лишь пустота. И это разозлило Баруса. Он смотрел на неё, сжимая зубы. Мужчина ждал другого: слёз, отчаяния, мольбы. Почти видел перед собой это искажённое, униженное, сломленное лицо. Но реальность оказалась иной. И чем дольше он наблюдал за её спокойствием, за её ровной походкой, за прямой спиной, тем яснее понимал: он не победил. Даже сейчас. – Зачем ты приперлась сюда? – прорычал он, не скрывая раздражения. Диадида улыбнулась. Тихо. Спокойно. – Разве молодой хозяин не согласился вчера на брак со мной? В её голосе не было ни упрёка, ни страха. Только факт. И это ударило сильнее, чем любой крик. – Я похож на неудачника? – зло усмехнулся Баруса. – Думаешь, я возьму в жёны такую шлюху, как ты? Он сделал шаг ближе. – Вчера ты развлекалась с моим братом, а сегодня решила перебраться в мою постель? Его голос стал холоднее. – Кстати о Лучо, – короткая пауза. – Он лишился рассудка из-за тебя. И сегодня утром напал на охранников. Баруса наблюдал за её лицом. И, наконец, увидел то, что хотел: лёгкое движение, дрожь. – Сейчас мой братец в подвале. И его ждёт… наказание. Этого было достаточно. Сердце Диадиды сжалось так резко, что перехватило дыхание. Слова эхом отозвались в голове. Наказание. Из-за неё. Перед глазами вспыхнули образы: Лучо, его смущённая улыбка, тёплые руки… И страх. Сможет ли он это пережить?.. Баруса не пощадит его. Даже если это брат. – Единственное место, где я могу тебя терпеть, – продолжил ублюдок лениво, – это роль служанки. Самой грязной. И улыбнулся. Широко. Мерзко. И в этот момент… Диадида опустилась на колени. Будто у неё выбили опору из-под ног. – Молодой хозяин…, – голос дрогнул. – Прошу вас… Пощадите Лучо! Слёзы, наконец, сорвались с ресниц. – Я сделаю всё, что вы пожелаете… Только сохраните ему жизнь… И вот тогда Баруса улыбнулся по-настоящему. Победно. Вот она. Трещина. Нить, за которую можно тянуть. Теперь эта девка сломается сама. Добровольно. – Конечно, сделаешь, – протянул он с удовлетворением и указал на свои сапоги. – Для начала… Пауза. – Почисти мою обувь. Языком. Тишина ударила по ушам. Диадида медленно подняла на него глаза. Заплаканные. Пустые. Тяжело вздохнула и встала на ноги. – Разве я разрешал тебе подниматься? – резко рявкнул Баруса. Голос хлестнул как плеть. – Ползи. Короткая пауза. – На коленях. Внезапно двери главного зала с грохотом распахнулись, и внутрь ворвался охранник. Он бежал так быстро, что, споткнувшись о порог, потерял равновесие и, прокатившись по полу, остановился прямо у ног Диадиды. Пыль взметнулась в воздух, дыхание его сбилось, а в глазах читался настоящий страх. – Молодой хозяин Баруса! Молодой хозяин! – захлёбываясь, закричал он. – У нас… важные гости! – Чего ты орёшь, как бешеный? – холодно раздался голос позади. В зал неспешно вошёл староста. Пожилой мужчина с седой бородкой и усталым, почти безжизненным лицом, будто выжатым до последней капли. Его взгляд скользнул по происходящему: сначала на сына, затем на девушку у его ног. Он всё понял без слов. Опять. Очередная «игра» непутевого сыночка. Но даже это не вызвало у него ни раздражения, ни удивления. – Какие ещё гости? – сухо спросил он. Охранник сглотнул, нервно оглянулся на двери и почти прошептал: – Это… обороньцы… Тишина охватила зал. – Обороньцы?.. – Здесь?.. – В нашем местечке?.. Шёпот вспыхнул мгновенно, как сухая трава от искры. Люди поднимались со своих мест, переглядывались, не веря услышанному. – Какая честь… – Что им здесь нужно?.. И в этот самый момент двери раскрылись вновь. Но теперь медленно, тяжело, торжественно. В зал начали входить воины. Две ровные шеренги. Юноши, высокие, сильные, с идеально выверенной осанкой. Их одежды были изысканными, словно сотканными из света и тени, подчёркивающими каждое движение тела. Но больше всего поражало не это. Шали, прикрывающие головы. Тонкие вуали, скрывающие нижнюю часть лица. И знак. Красный символ на лбу каждого, словно раскрытый глаз, смотрящий сквозь мир. Они двигались… Не как люди. Слишком плавно. Слишком синхронно. Будто не шли, скользили. Будто сама земля уступала им дорогу. И между ними… шёл он. Невысокий. Стройный. Почти хрупкий на первый взгляд, с фигурой, больше напоминающей девичью, чем мужскую. Но именно от него исходило то странное, тяжёлое ощущение… Сила. Неявная, но подавляющая. Когда процессия достигла центра зала, воины остановились одновременно. Как один. Ноги на ширине плеч, руки за спиной. Головы склонились, и воины замерли, словно марионетки, в которых внезапно оборвали нити движения. И только он остался стоять прямо. Смотря вперёд на людей: на Баруса, на старосту и… на неё. – Обороньцы приветствуют старосту Вазио! – весело произнёс юноша и слегка склонил голову. Голос прозвучал легко, слишком легко для той силы, что ощущалась за ним. Староста поспешно поклонился. – Это огромная честь для нас…, – голос старика дрогнул, несмотря на попытку сохранить достоинство. – Что привело легендарный отряд в наше местечко? Юноша улыбнулся. Чуть заметно. – Честно говоря, наш визит связан с тем, что один дорогой мне человек, проживающий здесь, сегодня выходит замуж. Слова повисли в воздухе. Староста медленно выпрямился. Его глаза сузились. Мысли лихорадочно перебирали лица, имена, связи. Кто?.. Кто в его владениях мог быть связан с такими людьми?.. Ответ напрашивался сам собой. Только один. Он. Его семья. – И кто же этот… дорогой вам человек? – тихо спросил староста Вазио, пристально вглядываясь в юношу. И в зале стало настолько тихо, что, казалось, можно было услышать, как бьётся сердце. Юноша перевёл взгляд на девушку, стоявшую в стороне на коленях, и медленно направился к ней. Каждый шаг звучал отчётливо, будто отдавался в самом воздухе. Он остановился рядом с ошарашенной Диадидой, присел на корточки и осторожно, почти бережно провёл рукой по её голове. – Здравствуй, Диди, – мягко произнёс он. Девушка вздрогнула. Это имя… Так её называл только один человек. Братик! Она подняла голову, широко раскрытыми глазами глядя на незнакомца. – Кто вы?.. – едва слышно прошептала она. Юноша смотрел на неё голубыми глазами с особой теплотой. И в этом взгляде не было ни тени осуждения. – Я друг твоего брата Санды и его супруга Торна, – тихо ответил он. – Не плачь, красавица. Лёгкая пауза. – Я пришёл, чтобы сделать этот день самым счастливым в твоей жизни. Он чуть наклонил голову. – Ведь сегодня малышка Диди выходит замуж. Слова ударили. Девушка задрожала и резко повернула голову в сторону Баруса. Нет… Только не это. Но юноша тихо рассмеялся, заметив её страх. – Что ты, Диди… Не за него, – его голос стал чуть живее. – Этот остолоп не достоин такой красавицы, как ты. И, улыбнувшись, добавил: – Сегодня ты выходишь замуж за другого. И словно в подтверждение его слов двери распахнулись, и в зал вбежал Лучо в сопровождении двух обороньцев. Он даже не остановился. Сразу бросился к ней. – Диди! Подхватил, поднял с колен, прижал к себе так крепко, словно боялся, что возлюбленная исчезнет. – Всё хорошо, всё уже хорошо, – шептал Лучо, стирая слёзы с её лица. — Тише, тише, я рядом… Он целовал её волосы, щёки, лоб, не в силах остановиться. А Диадида дрожала в его руках. Но теперь уже не от страха. – Не тронь её! Она моя! – взревел Баруса, вырвал меч у одного из стражников и рванул вперёд. Но Лучо мгновенно среагировал. Развернулся и закрыл собой девушку, крепче прижав её к себе. Зажмурившись, он приготовился принять удар собственной спиной. Но удара не последовало. Вместо этого зал прорезал крик: — А-а-а!!! Все обернулись и замерли. Баруса болтался в воздухе, держась за горло и трепыхая хаотично ногами. Зеленые тонкие лианы, сползающие с потолка, словно змеи, вначале обвились вокруг шеи смутьяна, подняв того вверх, затем, окутав запястья, развели руки в стороны, а ноги прижали друг к дружке. Так он и висел в воздухе, словно попавшая мушка в паучью паутину. – Ты хоть понял, на кого хотел поднять руку, ублюдок? – весело прозвучал голос юноши. Даже не обернулся. Словно всё происходящее было сущим пустяком. – Или до твоей тупой головы так и не дошло? Теперь он медленно поднялся на ноги. – Лучо и Диадида находятся под защитой обороньцев. Голос стал холоднее. – Тронешь их, – короткая пауза, – и единственное, о чём ты будешь молить - это быстрая смерть. Он слегка наклонил голову. – Это тебе говорю я, – и воздух будто сжался. – Глава отряда. Великий воин. Шёпот пронёсся по залу. – Великий воин?.. – Это невозможно… – Легенда… Люди отступали. Кто-то невольно склонял голову. Диадида же смотрела на него не отрываясь. Восхищение. Неверие. Благодарность. Всё смешалось в её взгляде. И вдруг… Она вырвалась из объятий Лучо и упала на колени, глубоко склонившись до самого пола. Перед ним. Перед тем, кто вернул ей жизнь. – Приветствую вас, великий воин, – голос Диадиды дрогнул, сорвался в слёзы. – Это ведь вы… много лет назад… спасли меня и других детей… из дома Химо… Она подняла голову, глядя на него сквозь пелену слёз. – Сегодня… как и тогда… вы снова пришли за мной… Её дыхание сбилось. – Помните?.. Я сказала… что ради вас готова даже умереть… Юноша тихо рассмеялся, снова присел рядом и осторожно взял её за плечи, помогая подняться. – Диди. Милая моя красавица, – в его голосе звучала мягкая укоризна. – Если бы мне нужна была твоя смерть, разве я стал бы спешить сюда? Он чуть наклонил голову, словно вспоминая. – А вот дом Химо… Помнишь мальчишек, которых ты прятала в своей каморке? Короткая пауза. – Они тоже здесь. Лёгкое движение руки, почти небрежное, и из строя вышли трое воинов. Они подошли ближе и одновременно опустились на одно колено, приложили правую ладонь к левому предплечью и склонили головы. Без слов. Но в этом жесте было всё. Уважение. Благодарность. Память. Глаза Диадиды расширились. – Это… вы?.. Голос сорвался. Но ответа уже не требовалось. – А теперь, – мягко продолжил юноша, – тебе пора отправляться в свой новый дом. Он выпрямился, и в его голосе появилась лёгкая, почти игривая нотка: – Недавно я прикупил здесь землю. Привёл её в порядок, построил дом. Теперь всё это принадлежит тебе. Свадебный подарок для малышки Диди. Он протянул ей свёрнутые бумаги. Руки девушки дрожали, когда она их брала. Всматривалась в исписанные листы… Но видела другое. Дом у реки. Изогнутая крыша. Цветущий сад. Тот самый… – Неужели…, – выдохнула она. И снова упала на колени. Глубоко склонилась, коснувшись лбом пола. Слёзы текли без остановки, челюсть дрожала, дыхание сбивалось. Она пыталась сдержаться, но не смогла. – Спасибо, – сорвалось с губ. – Спасибо… – Да твою ж дивизию! – возмутился юноша, тут же поднимая её обратно. Аккуратно встряхнул её за плечи, будто пытаясь вернуть в реальность. – Сколько можно кланяться, – проворчал он, хотя в голосе уже слышалась улыбка. – Так и шишку на лбу заработаешь. А потом бережно вытер слёзы с её щёк и погладил по голове. – Негоже невесте в день свадьбы ходить побитой. Великий воин ещё немного поворчал себе под нос, а затем мягко приобнял девушку. – А теперь мне пора. В новый дом тебя сопроводят эти трое. Снаружи уже ждёт свадебная коляска. Он отстранился и посмотрел ей прямо в глаза. – Будь счастлива, Диди. Но тут раздался жалобный голос старосты Вазио: – Прошу вас, великий воин! Умоляю! Пощадите моего неразумного сына… Баруса!.. Старик тяжело опустился на колени. Его тело дрожало. Он склонился так низко, что лоб почти коснулся пола, в жесте полного унижения и отчаяния. В зале воцарилась гнетущая тишина. – Ваш старший сын, – голос великого воина прозвучал спокойно, но в нём ощущалась ледяная твёрдость, – творил ужасные вещи. Он сделал шаг вперёд. – А вы… Закрывали на это глаза. Каждое слово ложилось тяжёлым камнем. – Староста. Я предупреждаю вас, – взгляд его стал холодным, почти безжалостным. – Если Диди и Лучо прольют ещё хотя бы одну слезу… по вашей вине или по вине вашего сына… Я уничтожу это место. Не сомневайтесь. Развернулся. Щёлкнул пальцами. И словно сама природа подчинилась его воле. Лианы, опутывающие Баруса, ожили, задвигались, зашуршали, извиваясь, будто живые существа, и медленно начали ослаблять хватку. Сначала шея. Потом руки. Ноги. Ещё мгновение… И лианы стремительно втянулись обратно в потолок. Словно их никогда не существовало. Тело Баруса рухнуло вниз с глухим ударом. Он остался лежать на полу, жалкий, сломленный. И вдруг… – Па… па… Голос сорвался в детский плач, громкий, беспомощный. Он всхлипывал, как испуганный мальчишка. Но никто не подошёл, никто не помог. Великий воин лишь бросил на Баруса короткий, полный презрения взгляд, без жалости, без интереса, как на нечто ничтожное. Затем вытянул руку, и из запястья с тихим звоном выскользнул меч. Одно плавное движение - и юноша уже стоял на нём, будто это было так же естественно, как дышать. Легко оттолкнулся от пола, скользнул по воздуху, сделал быстрый, почти игривый круг по залу и устремился к выходу. Свет с улицы на мгновение залил помещение. И юноша исчез. Следом, один за другим поднимались на свои мечи воины-обороньцы. Их движения были синхронны, безупречны. Ни слова. Только преданность. Они покидали зал, следуя за тем, кто был для них больше, чем просто глава. Больше, чем легенда. Самый дорогой человек в их жизни. Продолжение следует…