8 баллов по шкале Глазго

      Когда солнце проникло в щель между плотными шторами, Винцент вслепую нашёл гладкое бедро. Погладил, прижимаясь к тёплой спине ближе, укусил за ухо. Последовавший за этим прерывистый вздох вызвал прилив нежности, отозвавшийся в груди.       — Zlato. Спишь?       — Я не пойду…       — М? Что?       — На пары… не хочу… Потом… — Маттео отмахнулся, сводя брови.       — Да и не ходи. — Винцент щекой прижался к плечу. Навалился сверху, подминая Маттео под себя и сжал зубы на загривке. — Просыпайся давай.       Он почувствовал, как спина изогнулась, ягодицы потёрлись о пах, и вздохнул, сжимая губы. Это можно было списать на случайное сонное движение, если бы Маттео не приоткрыл глаз и не взглянул с дразнящей улыбкой. Винцент смочил пальцы, опустил руку и протолкнул два. Низкий, ленивый стон ещё несколько секунд после повторялся в голове.       — То есть, тебя надо будить вот так?       — М-м-м, мо-ожет быть…       — Ну, ты не оставляешь мне выбора.       После утреннего неспешного секса был неторопливый завтрак. Собрав вещи, оставили сумки в номере — до выселения ещё хватало времени, и Винцент повёл по магазинам. Он переписывался с Костом, договариваясь о приезде. Винцент уклончиво отвечал на вопросы, обещая всё объяснить лицом к лицу; это только давало понять, что что-то идёт не так, и дядя определённо уже напрягся. Этим вечером намечалось два тяжёлых разговора — с Костом, который посоветует «не заниматься хуйнёй» и пообещает посадить на цепь, и с Маттео, реакция которого представлялась очень смутно. Скорее всего, с ним всё закончится скандалом. Винцент хотел запомнить его улыбчивым и беззаботным, пока не…       — Вот это? — Маттео повернулся в примерочной, показывая, как сидит на нём чёрная блузка с открытыми плечами. Широкие рукава, узкие манжеты на изящных запястьях. От вида его, пока ничего не знающего, засосало под ложечкой. — Что думаешь?       — Мне нравится.       Винцент прошёл в примерочную, узкую до того, что Маттео прижался спиной к стене, лишь бы им вдвоём места хватило. Задёрнув шторку, поцеловал: губы, шею, плечо. Робко и аккуратно, словно в первый раз. Отмечая лаской каждый след зубов или тёмно-синих засосов. Мягко развернул спиной к себе и руки запустил под штаны. Маттео вздрогнул.       — Ч-что, здесь? — прошептал он взволнованно.       — А что тебя смущает? — Винцент опустился на колени.       — Н-но… Ох, amore. — Маттео прислушался к тому, что происходило за шторкой, и выдохнул. — Х-хорошо.       Винцент улыбнулся. Его милая, послушная laska. Упёрлась руками в стену и прогнулась в спине, не понимая, что её ждёт.       Винцент приспустил его джинсы, сжал зубы на ягодице, запоминая прошедшую по ногам дрожь. Заставив поставить их шире, языком коснулся кольца мышц, сразу же отстранился — Маттео, открыв рот и распахнув глаза, охнул так громко, что пришлось напомнить ему о людях. Следовало помнить. Винцент хотел слышать его стоны, но ещё хотел ублажить, хоть немного приблизившись к его сексуальной фантазии.       Его шокированное лицо только подогрело азарт. Ноги Маттео подкашивались, его приходилось держать. Сам Маттео не находил другой опоры: стенка хлипкая, и к ней нельзя было прижаться, чтобы полностью расслабиться. Он не мог стонать, не мог подрочить себе; винцентовы руки тоже оказались заняты. Язык скользил внутрь, ласкал по краю.       — Amore. Amore, я так не могу, — шептал Маттео.       Винцент видел, что глаза его блестели, член стоял, дрожали плечи. Видел и ждал того самого ощущения, когда под пальцами мышцы замирали в предоргазменной судороге. Поддразнивая и провоцируя, он провёл пальцами вдоль члена; Маттео прикусил губу, всхлипнув.       — О боже.       От его покачиваний навстречу, по-кошачьему плавных, гибких, перехватывало дыхание. Блузка приоткрывала тонкие линии лопаток, гипнотически двигающихся под смуглой кожей.       Когда Маттео знакомо напрягся, Винцент отстранился. Он слышал дрожащий всхлип, приглушённый прижатой ко рту рукой. Видел взгляд, полный надежды на продолжение, и всё же под ним поднял штаны.       — Что ты делаешь? Нет, нет, Винцент, пожалуйста, умоляю, Винцент.       В белом свете ламп блеснули слёзы. Маттео осел на пол, руки его лихорадочно гладили лицо. Кожу обдало жаром от того насколько отчаянно он ластился.       — Scongiuro, per favore… Пожалуйста. Прошу тебя, Винце-ент.              Не устояв, Винцент провёл ладонью по скользкому от смазки члену. Маттео едва ли не заплакал навзрыд; вовремя уткнулся в плечо, заглушая судорожные вздохи.       — Больно? Oy ti laska... В машине, zlato. Давай в машине. Пойдём. Мы же всё взяли, да?       Слёзы хлынули с новой силой. Маттео держал руку у рта, пока на кассе пробивали вещи. Когда девушка взглянула на блузку, которая была на него надета, Винцент сорвал бирку, чтобы посчитали и её.       — У него… кофта порвалась. Давайте так.       В машине Маттео на него чуть ли не запрыгнул; только Винцент положил пакеты, как его почти вдавили в сиденье. Маттео плакал, пытаясь дрожащими руками расстегнуть ширинку. Пришлось его одёргивать, успокаивать. Его, беспомощного, такого потерянного и до эгоистичного погружённого в свои чувства.       — Тише. Блядь. Не торопись, — хрипло просил Винцент, пока Маттео, забывшись, скакал на его члене. — Да ёбанный…       Настолько тесно сжимал он в себе и так порывисто целовал, что не было сил удержать его и выровнять, замедлить темп.       От оргазма уши заложило, будто рядом что-то взорвалось, и перед глазами замелькали мушки. Винцент гладил расслабившуюся спину в салоне, пропахшем мускусом, дезодорантом и спермой, и думал, что был в шаге от инсульта. Слушал прерывистое дыхание, целовал мокрое лицо и ещё долго пытался прийти в себя.       — Винцент.       — М-м?       — А что происходит?       Вопрос застал врасплох, и все ощущения после секса как рукой сняло. Винцент вмиг напрягся, почувствовал пробежавший по телу холод.       — В смысле?       — Ты… ну… Знаешь, настолько много любиться — это как будто какое-то запредельное проявление стресса.       — Я не… Нет, всё хорошо.       — Правда? — Маттео уткнулся в висок. — Хорошо. Я не буду лезть в душу. Но… пожалуйста, пожалуйста, если что-то беспокоит… — Он запнулся. — Говори, что я могу для тебя сделать, ладно?       Винцент кивнул, стискивая его худую грудь в объятиях. Но не было ничего, что мог бы сделать другой человек, и что бы при этом не смог сам Винцент.       — Я так тебя люблю, знаешь. — Острым кончиком своего носа Маттео потёрся об винцентов. — Ты самый лучший. Правда.       «Господи, — подумал Винцент, — вечером будет такой пиздец».       На пути к Косту включил музыку. Северина Маттео пришлась по душе: он улыбался, топал ногой в такт. Спросил:       — А как это переводится?       — Э-э… Типа «давай, zlato moje, всё, что моё, то и твоё»… «Я люблю, когда ты доволен, люблю, когда я радую тебя, люблю, когда ты счастлив, люблю смущать тебя».       — Ой… — Щёки у Маттео заалели. — Да ты прямо сладкоречивый дьявол… А песня-то как переводится?       Винцент рассмеялся. «Ну, она там что-то про любовь поёт, забей», — бросил он, мельком целуя на светофоре. Остановил машину привычно около кромки лесного массива и сказал, что нужно пройти через него.       — Но сумки ведь будет тяжело нести, — напряжённо сказал Маттео.       — Мы их с Костом позже дотащим. Давай сейчас возьмём, что полегче, а потом…       — Нет! Amore, я не хочу обременять твоих родных. И тебя тоже.       — Ты не обременяешь. Но со своей ногой всё добро не дотащишь.       — Дотащу. — Маттео упрямо надул губы.       — Как знаешь. Но тогда не ной по дороге.       Маттео не ныл. Весь вспотел, устало перебирая ногами, останавливался, чтобы передохнуть, и шёл медленно, тяжело дыша. Винцент не выдержал и один из пакетов, который потяжелее, забрал под предлогом обмена — отдал из своих самый лёгкий. Мало того, что нога прострелена, так ещё и лёгкие безнадёжно испорчены — об этом он вспомнил, когда услышал слишком грубые для двадцатитрёхлетнего парня вздохи. Горе луковое.       Его горе луковое, у которого Винцент через следующую четверть пути отобрал ещё и сумку. Под конец ноги у него заныли, и он про себя поблагодарил чужое упрямство; вообразив, что пришлось бы пройтись так ещё дважды, едва ли не расплакался.       Когда они добрались, Агата стояла на пороге. Вечерело. Свет горел за её спиной, выделяя очертания мягкой фигуры. Винцент поцеловал её в щёку.       — Давно ждёшь?       — Нет. Только увидела и вышла.       Руки у неё были холодные. Соврала.       Она обняла Маттео, не дождавшись, пока он снимет пальто. Он радостно обнял её в ответ, с интересом разглядывая дом. Винцент, для которого обстановка не была нова, впервые на своей памяти видел человека, только познающего дизайн, прямиком из времён Советского Союза. С ковром на стене, тяжеловесной стенкой, венскими стульями со спинкой, похожей на узорную хлопушку из резины, и раскладным столом. Глаза Маттео горели, и Винцент, только поставив вещи, спросил:       — Хочешь, огород тебе покажу?       — Огород?       — Ага, ага, — Винцент взял его руку. — Тёть, мы сейчас придём.       Поздней осенью урожая уже не было. Винцент неловко сковырнул ногой землю. Внезапно накатившее чувство смущения, словно он показывал что-то интимное и не настолько красивое, насколько оно могло бы быть, усмирило весь энтузиазм.       — Там… там перцы, короче. В теплице огурцы и дыни… Ну, иногда. Я типа просто не всегда дыни сажаю… По настроению, бывает, накатывает что-то. Горох ещё. Тоже в теплице. Вот дальше артишоки. И вот этот ряд — зелень всякая, базилик, петрушка… Томаты. Соус из них домашний делаем. В банки закатываем. Солëные как закусь заходит неплохо.       Маттео молча следил за его рукой, указывающей поочерёдно на ряды увядающих посадок. Винцент, с каждым словом всё сильнее стушёвываясь, понизил голос, пока не оборвал себя на половине того, что хотел рассказать.       — Короче, не бери в голову… Тут гораздо лучше, когда оно цветёт.       — Шутишь? Это так здорово, Винцент.       Винцент поёжился. Несколько долгих секунд балансировал на краю, разрываясь между желанием закрыться и вернуться в дом или дать в полной мере узнать об этой стороне своей жизни. Маттео говорил, что любит его. На деле проявить веру в эти слова сложнее, чем безропотно их принимать.       — И ты сам всё это вырастил?       — Ну, типа.       — Splendidamente. Ты… такой чудесный.       Маттео взял его ладони, поднёс к губам. Жгли поцелуи, дыхание грело. Винцент вздохнул, только заметив облачко пара. Поднял взгляд.       — Снег пошёл. Давай в дом. Не хватало ещё, чтобы ты заболел.       — Рановато в этом году.       — Есть немного.       — Я хотел ещё посмотреть. А в теплицу можно?       — Давай я покажу, когда урожай пойдёт, хорошо?       В ответ на это предложение, подобное планам на будущее, Маттео крепче сжал его руку.       — Хорошо.       Агата уже накрыла на стол. Когда Винцент сел, рассказывая ей об отеле, в дверях появился Кост. Под его тяжёлым взглядом шутки получались смазанные, и разговор стал менее оживлëнным. Остались слышны голоса Маттео и Агаты.       У Винцента была своя, отдельная комната, и туда убрали вещи. Там они с Маттео поцеловались, прежде чем Винцент сказал, что ему нужно отойти и поговорить с дядей. Маттео кивнул, с неохотой отстраняясь. Он, если не догадывался осознанно, казалось, напряжение всё равно почувствовал. Винцент коснулся губами лба и наказал не тревожиться, хотя сам едва справлялся с тошнотой от волнения.       Кост был на кухне. Агата, увидев, что Винцент зашёл, погладила мужа по плечу и сказала: «Будь помягче». Кост кивнул.       Сначала в тишине сидели, собираясь с мыслями. Кост открыл окно и закурил. Остался стоять, глядя на тëмную улицу.       — Ну, давай. Рассказывай.       — Даже не знаю, с чего начать… Короче, я… Зря наехал на итальянцев. И это заметили. И-и… Думаю, надо с этим что-то делать.       — Например?       — Встретил брата его. Случайно получилось. Предложил… компромат собрать.       Кост с досадой вздохнул, потирая переносицу. Винцент сглотнул ком в горле, пытаясь понять, что дядя думал по этому поводу.       — Что ж, это не хуже того, что я ждал. Но само вот это твоё шило в жопе… Продолжай.       — Ну, мы договорились, что я приеду…       — О-о, а я-то думаю, когда хуйня начнётся, а вот и она! Куда ты собрался?       Винцент насупился. Отвечать не стал — глупость была бы.       — Я тебя спрашиваю. Куда. Ты. Собрался?       — На пляж в Санторини, — буркнул Винцент, чувствуя себя школьником у доски.       — Острить решил? А где твоё остроумие в момент, когда ты свою хуйню придумывал, было?       — Они тебя посадить пытаются, — возразил Винцент, опустив взгляд.       Осëкся. О чëм речь, если он даже на дядю посмотреть не мог? Поднял голову и выпалил раньше, чем Кост ответил:       — Хрена с два я на это глаза закрою! На это, на то, что с ним случилось! — Поднялся в порыве смелости и рукой махнул в стороны комнаты, где сидел Маттео. — Да у меня тëтя плакала, а я это терпеть должен?!       Кост хлопнул по столу так, что Винцент вздрогнул.       — Твоя тëтя — это моя жена, сопляк, и её благополучие — моя забота. А плакала она, потому что ты поторопился с выводами и полез туда, куда лезть, блядь, не надо было. И снова это делаешь.       У Винцента, уязвлëнного, дëрнулся уголок губ.       — Ну, мне ведь с этим и разбираться, правильно? Раз уж я начал.       — Разбираться? Издеваешься? Куда тебе, пиздюку несчастному, разбираться?       Кост закипал. Винцент сделал глубокие вдох-выдох, давя ответную реакцию на его злость.       — Если бы с Агатой что-то такое случилось…       — Не смей, сопляк, — процедил Кост.       — Я думал, ты поймëшь!       — Хер там!       К винцентовому удивлению, дядя вздохнул и, помолчав немного, спросил:       — Билет взял?       — Нет ещё.       — Я с тобой парней отправлю. У меня ещё знакомый там… Боже… — Дядя потëр шею. — Сложно сидеть и не рыпаться, да?       — У меня тоже там есть знакомый. Не нужно.       — Ты мне ещё указывать будешь, что нужно, а что — нет.       Кост сделал несколько шагов к настенному буфету, достал настойку и два стакана. Один, наполнив, опрокинул в себя, другой поставил перед Винцентом. Прежде, чем Винцент успел коснуться стекла, Кост положил руку на его затылок и поцеловал в лоб сухо, по-деловому. Только так умел. Винцент в ступоре не смог сказать и слова.       — Это, самое… Бать, я… Ой.       — Не подлизывайся.       — Даже не думал. Правда. Просто…       Кост потрепал по волосам. У Винцента с непривычки покраснели уши — столько нежностей за неделю от дяди не получал.       — Каждый вечер и утро звони. Или я буду. Не обращая внимания на часовые пояса. Звони, хорошо?       — Да, окей.       — Я улажу вопрос с полицией и приеду к тебе. У меня пока подписка о невыезде. Не торопись. Делай всё по уму.       — Я буду стараться.       — И… всё на себе не тащи. Ты решаешь проблемы самостоятельно, а не в одиночку. Это разные вещи. — Кост бросил взгляд на дверь, за которой прозвучали смех и добродушное воркование. — За мальчиком приглядим. Они с Агатой хорошо ладят. У него всё с собой?       — Ага. Полностью упакован.       — Во сколько собираешься уложиться?       — Меньше месяца. У меня… есть план. Такой, конечно. — Винцент покачал раскрытой ладонью. — Но не попробую — не пойму, насколько хорошо придумал.       — А если он провалится?       — Я же не ты, сто шагов наперёд не выдумываю. Не знаю, но на месте разберусь.       Кост кивнул. На этом разговор закончился, и Винцент, допив настойку, направился к двери. Прежде чем выйти, остановился.       — Я…       — Да знаю. Ступай. Не разводи сопли.       — …люблю тебя, дядя. Это не сопли.       Винцент вышел, и разговор в гостиной оборвался. Агата, мягко улыбнувшись, погладила Маттео по плечу после слов Винцента о том, что им тоже надо переговорить. Шепнула: «Иди. Потом продолжим», — и Маттео, поднявшись, растерянно пошёл следом. В комнате Винцент закрыл дверь. До приезда долгое время думал, как будет рассказывать эту новость: стоя, пока Маттео сидел, как бы в позиции сверху и давая понять, что возражения не принимаются; перед ним на коленях, с мягкостью в голосе и виноватым видом, показывая, что ему стыдно.       Винцент сел рядом, колено к колену. Взял его руку в свою и начал со слов: «Нам нужно кое-что обсудить».       Тяжесть на сердце крепла с каждым словом. Объяснения вышли сбивчивые. Спутанные. Маттео, осмысливая всё, молчал, а потом смог уложить это в одну фразу:       — То есть, ты поедешь разбираться с ними, пока я буду сидеть тут?       Винцент кивнул.       Он ждал ругательств и вполне понятной вспышки злости. Маттео вздрогнул. Плечи у него затряслись, а по щекам скатились крупные слëзы. Горькие и неожиданные.       Маттео беспомощно всплеснул руками.       — Т-то есть… мне сидеть тут… без тебя… без… Я просто… Я так хотел… А ес-сли с т-тобой что-то случится? — Он судорожно вздохнул. — Зачем? Если с тобой ч-что-то слу… Случится, я же… Н-не надо. Не-ет.       — Laska, всё в… — Он хотел было соврать, но одëрнул себя. Положил руки на плечи Маттео. — Я буду не один, ладно? У меня есть силы, чтобы с этим справиться. Я знаю, что это безумие, и я обломал тебе планы, приняв это решение в одиночку. Но ты будешь здесь, в безопасности, а я и твой брат просто… уладим всё. Я понимаю, что ты переживаешь, и у тебя нет причин, чтобы верить мне. — Винцент шумно втянул воздух, вспоминая последний раз, когда ему хватило наглости что-то пообещать. — Но сможешь поверить в меня?       Маттео замялся. Заставлять его выбирать между любовью и здравым смыслом было грязным ходом, но действенным. Он не нашёл возражений. Позволил полному сожалений взгляду говорить за себя.       Проглатывая сопли и успокаиваясь, Маттео перебирал винцентовы пальцы. В конце концов, помотал головой.       — Ты зря это придумал. — Губы его снова задрожали. — Извини. Я бы хотел… поддерживать тебя в каждом решении. Но это не то, где я смогу… — Голос Маттео стал надломленным шëпотом. — А… если я поеду с тобой?       — Тогда всё пойдёт коту под хвост. Неужели тебе не хватило? — Винцент погладил его волосы, напоминая о ране на виске. — Я буду думать не о том, как лучше всё это устроить, а о том, как сохранить твою задницу. Без обид.       — Но я… могу ведь… что-то…       — Можешь. — Винцент обнял его, поцеловал, извиняясь. — Ты много чего можешь, я знаю; но это не то, что требуется. Мне бы хотелось остаться. Правда. Я тоже не хочу… тебя долго не видеть. Я не хочу уезжать. Но ждать, пока заявятся на порог, не выход. Так или иначе, рискуем оба: ты, если пустишь всё это на самотëк, и я, если попробую поставить точку.       Уткнувшись лицом в плечо, Маттео слушал, но в отрицании качал головой.        — Плакса такая ты, — с щемящей сердце грустью, невесело посмеиваясь, укорил Винцент. — Слезами тут не поможешь.       Он дал проплакаться и поцеловал после, утешая перед тем, как отстраниться. Нужно было сказать что-то ещё, но слов не нашлось; запоздало накатило замешательство. Лучше бы он ругался, подумал Винцент, выходя на улицу. Накинув на плечи костову куртку, Агата встала рядом.       — Опять дымишь? — она бросила взгляд на сигарету в руках.       — Чуть-чуть. Кост злится?       — Пожалуй, что так. Отчитал он тебя? Иди сюда. Идём, мой хороший мальчик, — Агата подняла руки, и Винцент положил голову на её плечо. Вслепую потушил и растëр сигарету. — Мой смелый мальчик. Опять всё на себя взвалил…       — Да брось. Я же не маленький.       — Ну разумеется, — мягко согласилась Агата, погладив затылок. — Самый взрослый на свете. — Она вздохнула и добавила. — Жаль, что так рано.       Винцент хотел возразить, что двадцать девять — вовсе не рано, но промолчал, поняв, что для Агаты, как и для дяди, так всегда и будет «пиздюком». Решил подыграть.       — Мне, кстати говоря, какой-то подарок полагается? Как имениннику.       — Кост наказал до вручения не рассказывать.       Он думал, что она рассмеëтся, потому что никак не ожидал подарка, и заинтересованно поднял голову.       — А намекнуть?       — Ну, нет уж. — Агата пальцем коснулась кончика его носа. — Я против своего мужа не иду.       — Против племянника, значит, можно?       Она лукаво улыбнулась, но ничего не сказала. Вернулась в дом, позвав за собой, и кипятком залила варенье. Тётя задумчиво провела по краю подноса, прислонённого к стене, и спросила:       — Он спустится?       — Вряд ли.       — Отнесёшь?       — Зачем? — Винцент поднял брови. — Захочет — придёт.       — Ну-у, как скажешь, — Агата тихо рассмеялась. — Завтра голубцы сделаю, будешь? И Кост хочет свиные рёбрышки пожарить. Помоги ему, хорошо?       Винцент в ответ кивнул, хоть и знал, что Кост в процессе готовки никакое вмешательство со стороны не приемлет. Из раза в раз делом Винцента было подавать, что дядя попросит; и на следующий день он, стоя с куском картона и жидкостью для розжига в руках, скучающе оглядывал сотни раз виденный огород.       В окнах появлялись иногда Маттео, который мыл посуду, и Агата, накрывающая стол. Винцент бросал взгляды украдкой, не понимая, чего боится, если боится. В какой-то момент Маттео посмотрел тоже. Винцент поджал губы, указал на мангал и развёл руками, намекая, что они с дядей закончат не скоро. В ответ Маттео неловко улыбнулся, отправил воздушный поцелуй.       За завтраком и обедом, состоящих из родной, привычной всем кухни, Маттео неловко ковырялся в еде вилкой. Выпил чай, извинился и сказал, что всё очень вкусно, что было вежливо, но показалось нелепым. Агата попробовала предложить что-нибудь другое, но Маттео отказался и ушёл в комнату.       День тянулся со скоростью улитки и в то же время не был полон событиями, из-за чего вечером показалось, будто пролетел он слишком быстро. Винцент купил билеты под присмотром дяди — Косту нужно было знать время и день. Просто идея, даже как мысль пугающая, постепенно воплощалась в жизнь, с каждым шагом обретая больший масштаб. Отчётливее виделись риски. Вялая тревога высасывала силы.       Не спасали попытки Маттео скрыть меланхолию. Неловкие шутки и предложения посмотреть что-нибудь только скрашивали её, выделяли, как стамеска оттачивала мелкие детали скульптуры.       — Обижаешься? — после ещё одного натужного диалога спросил Винцент. — Я думал, мы тут взрослые люди.       Он неторопливо раскручивался на стуле, закинув ногу на ногу. Иногда видел Маттео, занятого маникюром.       — Нет. Расстроен. Я не… не держу обид, правда, но очень сложно избавиться от ощущения похеренности.       — Ну, действительно. — Винцент закатил глаза.       Маттео сложил ладони на согнутых коленях, наклонил голову с недоумением.       — Уехать хочешь, перед этим разругавшись?       — Нет. — Слишком резко, чтобы быть убедительным, ответил Винцент. Встряхнул головой, пытаясь справиться с напряжением. — Предки за тебя переживают.       — Нет аппетита. Не каждый день парень говорит тебе: «Всë, arrivederci, пойду в одиночку опиздюливать преступный синдикат». — Спокойный и тихий голос резко стал звучать громче. — Что за манера такая? Нет, ладно; если хочешь принимать такие решения в одиночку, то флаг в руки, но…       — «Но» что?       — Я по какой причине из этой истории выписан, если она с меня началась?       — И чем ты поможешь? Запудришь им мозги отличиями сапог «Гуччи» от «Армани»?       Маттео поджал губы, обиженный. Следующая его фраза чувствовалась, как пощëчина:       — Когда мне ногу прострелили, тебя рядом не было.       Винцент, давя раздражение, в ответ заметил:       — Меня ещё рядом не было, когда ты экстази нажрался. В две хлеборезки говорили этого не делать.       Замолчали. Остались шуршание пилочки о ноготь и тихий скрип шарниров стула. Винцент, мысленно поторговавшись с собой, обиду проглотил, но ощущалось это, как тарелка гвоздей. Слишком своеобразный ужин на двоих.       — Извини, amore.       — Принято. Ты тоже.       — Да, без проблем. Когда… уезжаешь?       — Завтра ночью. Провожать не надо.       — Совсем-совсем ночью? Часа в четыре?       — Типа того. — Винцент тяжело вздохнул. Бросил взгляд, надеясь найти что-то новое в чужих эмоциях. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то ещё случилось.       — Тогда ты можешь меня понять, разве нет?       — И я тебя понимаю. Но… ты ведь мне навстречу не идёшь. Я в этом дольше тебя верчусь, и у меня ещё есть… какие-то связи, чтобы… Ты понял, короче. — Винцент взмахнул рукой. — Я не хочу, чтобы мне помогали. Если мне это нужно, то я попрошу сам. У людей, которых сочту… способными. Есть Кост, есть твой брат…       — Ты спелся с моим братом?!       Маттео подскочил, сделал несколько порывистых шагов.       — То есть, это было не обсуждение бара? Винцент, он не пойдёт против моего отца! Он тебе не помощник! Он его должник! Dio mio!       — И? Твои предложения? Нет, стой. — Винцент встал. — Я не буду об этом говорить. Всё, хватит. Ты… тоже прекрати, пожалуйста.       С неохотой Маттео сел — опущенные плечи, вниз направленный взгляд. И куда, подумал Винцент, ему такому ехать? Протёр лицо, сутулясь под навалившейся усталостью.       — Пойду кофейку ёбну. Ты будешь?       Маттео кивнул. Сказал, что спустится.       Последний день был слишком сумбурным. Агата громко включила музыку, наготовила растягаев. Винцент, собирая вещи, дал Маттео куда-то себя деть, периодически крича из комнаты: «Laska, посмотри пожалуйста, бритва в ванной?»; «Draga, кофту мою чёрную не видел?» (Маттео растерянно ответил, что у Винцента все кофты чёрные); «Zlato, дай пакет!»       Кост уехал вечером. Винцент не надеялся, что дядя повезёт его в аэропорт, но и плохо представлял, как будет выбираться из глуши. Такси сюда вызвать он не мог. Велосипед в гараже оказался слишком ржавым. Винцент попробовал всё-таки сесть, но осознал, что уже и забыл, как на нём кататься — нога норовила нажать третью педаль, а взгляд бегал в поисках зеркал.       Написав с просьбой хотя бы оставить в городе, Винцент надеялся, что сообщение Кост увидит. Отметка в мессенджере дала понять, что дядя прочитал; но ответ так и не пришёл.       Когда вещи были сложены, осталось только ждать. Винцент смотрел в потолок, лёжа поперёк кровати, Маттео расчёсывал его волосы. Говорили о итальянских достопримечательностях. Маттео рассказывал о выставках, на которые ходил, об операх, музеях. И Винцент ещё раз подумал, что лучше было бы, если бы он ругался — так хоть злость на непонимание перекрыла тоску и скуку.       Шепча о красоте Антиноя Мондрагонского, Маттео прикусил ухо, поцеловал в висок. Винцент, вытянувшись от томного ощущения пробегающего вдоль позвоночника тока, шутливо бросил в него подушкой. Он не заметил момента, когда быстрые, дразнящие поцелуи стали более глубокими, а Маттео оказался под ним.       Не было желания как-либо изворачиваться. Винцент устроил его ноги на своих бёдрах, прижался грудью к груди. Маттео остановил его, когда был растянут только на два пальца. «По-моему, у меня не настолько маленький», — с растерянностью пошутил Винцент. «Тебе понравится. Я хочу тебя. Давай, а то передумаю».       Ему понравилось. Это было тесно до темноты перед глазами, до умопомрачения и замирающего в груди сердца. Так плотно, что двигаться быстро не получалось; толчки были глубокими, и неторопливость давала прочувствовать каждый сантиметр.       Маттео прерывисто, тихо постанывал, подмахивая. Не отвлекался на слёзы, не был сконцентрирован на себе. Он целовал, прикусывая и оттягивая нижнюю губу, он гладил лицо, мягко давил ногами на поясницу, позволяя погружаться глубже. Его ногти царапали спину не намеренно, а от неаккуратности порывистых ласк. Он ничего не отвечал на сбивчивые вопросы о том, удобно ли ему, не больно ли; только целовал и подставлялся под поцелуи. Сплетал пальцы с пальцами Винцента, и отдавался по-подростковому нежно, наивно.       Винцент сжал зубы на его плече, когда кончил. На несколько секунд в сладостной судороге всё сознание заняли металлический привкус во рту и запах парфюма. Царапины, пересекающие спину, теплом грели кожу. От вида глубоких следов зубов ёкнуло сердце. Знание того, что это его человек, целиком и полностью, добровольно принадлежавший ему душой и телом, будоражило до сумасшествия.       В порыве чувств Винцент сказал:       — Я бы убил за тебя.       — Даже не думай. — Маттео убрал прядь его волос за ухо. Оставив ладонь на затылке, прислонился к его лбу своим. — Вернись только, пожалуйста. Взъеби их и вернись. И не забывай звонить. Хотя бы пиши, если не получится, хорошо?       — Я сделаю фотку на фоне Колизея.       — Боюсь, тебе для него в другую сторону.       Позже Винцент записывал в заметки всё, что ему нужно знать, об адресе Маттео, его семье, известном ему их расписании. Маттео говорил мало, боясь, что может сказать лишнего, но конкретно и с откровенностью большей, чем можно было рассчитывать.       Он рано уснул. Попросил разбудить, но Винцент решил этого не делать. Одеваясь у выхода, передумал, но уже не мог ничего изменить. Изменила Агата, которая подняла Маттео и отвлекла Коста.       Прощание вышло нелепым и дурацким, как и все прочие — зная, что разговор надо прекратить, цеплялись за фразы друг друга против воли. Не получалось иначе. Винцент расхохотался, когда Маттео зевнул прямо во время поцелуя. На этом кое-как сделали по шагу назад.       На вопрос о том, куда ездил, Кост сказал: «Не могу же я позволить тебе отправиться одному». Винцент ожидал увидеть кого-то из его людей, предвкушая, как будет говорить на одном лишь хорватском.       В аэропорту оказался Август. Винцент покачнулся, протëр глаза, смотря на то, как Август спал на сумках. Огненно-рыжие волосы, стянутые в хвост, лежали перед приоткрытым ртом.       Винцент с недоумением взглянул на Коста и против воли хихикнул:       — Кореш мой. В отпуск, видимо…       — Да. Твой. — Кост мягко растолкал Августа за плечо. — Всё. Развлекайтесь.       — Ч-что… Дядь! Дядь, нет! Стой, почему?.. — Взгляд Винцента в беспомощности метался от Коста к Августу. — Нет! Я не могу с ним!..       — Он — полицейский, значит умеет обращаться с оружием. Состоит в отделе по борьбе с организованной преступностью, раньше работал в УБН. Первое делает его хорошим напарником, а опыт, полученный в УБН, может пригодиться. И, Винцент, — дядя положил руку на плечо, — он — прекрасный человек, который убережёт тебя от глупостей.       — Меня не надо беречь! И присматривать за мной не надо! Ты что, приставил ко мне няньку?       — Нет. Я подослал к тебе крысу, — невозмутимо ответил Кост. — Всё. Домой хочу. Регистрация через двадцать минут. Я поехал. Отпишись, как приземлитесь.       Он ушёл. Бескомпромиссно, не приемля возражений. Винцент, пытаясь уложить дядин поступок в голове, с замирающим сердцем повернулся к Августу. Август зевал, стирая слëзы с глаз, и потягивался. Девушка, сидящая на другом конце ряда, глазела на него, на его обтянутую футболкой грудь.       Желание куда-либо ехать улетучилось, будто его и не было.       Винцент был готов подставиться сам, но тянуть за собой Августа? При всей полезности (вот в чëм с дядей нельзя было не согласиться), Август — почти ровесник Маттео. Они друг от друга недалеко ушли. Только Август был гораздо наивнее и менее… гибким. Да и разве так отплатить ему за каждый отклик на просьбы совесть позволит?       — Август. Я вызову тебе такси. Возвращайся домой. Ты меня слышишь?       Август сонно кивнул. Винцент открыл приложение, но чужая ладонь накрыла экран телефона.       — Я тебя слышу. И я никуда не поеду.       — У тебя нет причин в это ввязываться.       — Есть. — На вопросительный взгляд Август неловко свой отвёл в сторону. — Правда есть.       Винцент с досадой вздохнул, ожидания откровений, которых не последовало. Он так устал защищать своё решение перед Костом, объясняться перед Маттео, что на уговоры для Августа не осталось сил. Они могли бы быть честными друг с другом, потому что честность никогда не была требовательной; но Август навстречу не пошёл, а Винцент не хотел делать первый шаг.       — Блядь! — Он поспешно ощупал карманы под удивлённым взглядом Августа. — Гармошку забыл.       — Гармошку?       — Да, губную.       — Зачем она тебе?       Винцент отдал ему сумку, принялся рыться в ней.       — Как зачем? Мало ли… Бля, реально забыл. Я сейчас, погоди… — Август, схватив за запястье, не дал уйти к выходу за Костом.       — Какая гармошка? Купишь новую!       — Да дядя ещё, может, не уехал! Точно помню, что брал; я, наверное, у него в машине оставил!       — Винц! Не надо гармошек!       Винцент со скрипом сдался. Мысль о том, что он вот так, до аэропорта не дойдя, оплошал — до чесотки в руках хотел взять с собой гармошку, — оставила неприятный осадок. Ему не нужна была купленная; хотелось свою, родную.       Винцент сел рядом, потеснив сумки, достал документы.       — Билет тебе взяли?       — Да, твой дядя с ним наготове пришёл.       — Ага. А загранник?       — Есть, — Август взмахнул рукой с паспортом. Склонился над винцентовым. — Покажи фото.       — Нет.       — А я тебе своё.       Винцент закатил глаза.       К стойке регистрации, о начале которой объявили через минуту, спешно пошёл, пытаясь приготовить и свои документы, и документы Августа. Август не знал, что делать, потому Винцент отдал ему пакет. Кое-как со всеми вещами они смогли втиснуться в очередь, на конце которой надрывно рыдал ребёнок. Винцент, сжав зубы, понадеялся, что это не к ним в самолёт.       — Ты раньше летал?       — Было дело, — Винцент повёл плечом. — Давненько. Перестал с тех пор, как меня в розыск объявили в нескольких странах…       — Что? — переспросил Август, впервые услышав об этом.       — …но, вообще, хорошо, что сейчас вспомнить могу, что к чему, а то скоро всё равно с Маттео в медовый месяц улетим куда-нибудь…       — Что? — второй раз переспросил Август с настойчивостью, зная, что медовый месяц следовал за свадьбой; а о свадьбе Винцент тоже не говорил.       — А ты? — невинно, игнорируя вопросы, спросил Винцент.       — Нет. Всегда только поезда.       Выражение лица Августа показалось смутно знакомым; Винцент нахмурился, пытаясь понять, что за ним скрылось, и спустя секунду его озарило.       — Погоди, это же не то, о чём я думаю? Только не…       — Да. — Август помрачнел. — Оно самое.       — Что в этот раз?       — «Самолёты в воздух поднимает сила Дьявола».       Винцент расхохотался так громко, что заглушил гомон толпы и плач ребёнка. Стирая слёзы с глаз, прошёл регистрацию и уговорил девушку за стойкой поменять места так, чтобы они с Августом сидели рядом. Если бы вместо него был кто-то другой, то Винцент не подсуетился бы; но это был Август и его первый полёт. За то, чтобы видеть его реакции, пять долларов — малая цена.       От больших сумок избавились, оставляя только маленькие с телефонами, повербанками, билетами и документами.       — Ты ел? Там дальше, — Винцент вытянул руку, указывая в конец коридора, — есть кафешки и всё такое.       — А мы успеем?       — Да, у нас ещё тридцать минут.       Первым на глаза попались сувенирный магазин по правую руку и магазин с едой по левую. Август пробежался взглядом по полкам и невнятно пробормотал, что не голоден.       — Всё нормально. Я плачу. Сам хочу жрать.       Чуть поодаль расположился островок с детскими игрушками, которые назойливо гудели, жужжали и взвизгивали; пройдя его, Винцент повернулся, чтобы спросить у Августа, чего ему хотелось бы, и увидел, что Август задержался напротив.       — Что, нравится тебе? — ехидно спросил Винцент, подкравшись. Август вздрогнул, помотал головой, но Винцент уже щёлкнул пальцами перед парнем-продавцом. — Намасте! Что это?       Он ткнул в мягкую игрушку в форме мороженого с аниме-лицом. Сначала указывая, но потом ещё раз — непривычная консистенция вызвала интерес.       — Игрушка сквиш, — ответил парень с таким видом, как будто это всё объясняло. Под взглядом Винцент спешно добавил. — Вроде антистресса.       Винцент, недолго думая, сказал, что они берут, и отсчитал купюры. Он видел замешательство Августа краем глаза, но всё равно тянул с раскрытием интриги.       — А это?       — Тоже помогает со стрессом, но… — Продавец открыл пластиковое ведёрко и поднёс ближе. — Это слайм.       Скользкая и холодная чёрная масса с вкраплениями блёсток привлекла внимание, но на ощупь оказалась похожа на вытащенный из формалина кишечник. Другая игрушка, резиновая, радужного цвета, с множеством кружочков, которые с забавным звуком уходили от пальцев на другую сторону, понравилась сильнее; её Винцент взял. И две подушки для полёта вместе с масками на глаза. Потом он вручил мороженое Августу, а сам поспешил заняться своей игрушкой. Подушки устроились на шеях, а обе маски Винцент надел и поднял на лоб, как очки.       — Шутишь? Во-первых, это дорого, а, во-вторых, мне ведь не пять лет.       — Ну, думай тогда, что мне пять. Какая разница, кому сколько лет? Для этой хуйни не требуются документы! Она такая ебучая!       Они взяли салаты и кофе. Август отдельно попросил яичницу, а Винцент остановился на сэндвиче с лососем.       — Так… Вы с Маттео… в каких отношениях? — неуверенно спросил Август, разрезая яйцо.       — У него спроси.       — Что, сейчас? Я-то позвоню, но…       — Ну, завтра! В самом деле поздно, — Винцент выглянул в панорамное окно, через которое было видно лениво катящийся самолёт. Он двигался неповоротливо, как дюгонь в плотной морской воде.       — Я просто не помню, когда последний раз ты так дурачился.       — Я всегда такой.       — Со стороны виднее, наверное, не думаешь? И, Винцент, — Август склонился, понизил голос, — у тебя засос на шее.       — Завидуй меньше.       В наступившем молчании Август от скуки полистал свой загранпаспорт и Винцента. Непонимающе улыбнулся, переспрашивая:       — Гилберт?       — Там написано Гилберт? — Винцент выхватил паспорт, заглянул, чтобы убедиться. — О Боже.       — Ты взял фальшивый загранник? Зачем?       — Потому что список стран, в которых я в розыске, настолько длинный, что я его не запомнил. Может, Италия — одна из них.       Август, посмеиваясь, попытался прикрыть улыбку чашкой с кофе.       — И как же ты оказался в таком положении, Гилберт?       Винцент взглянул на него, поджав губы, и без намёка на угрозу сказал:       — Если ты сейчас продолжишь выёбываться, то поедешь в грузовом отсеке. В разных чемоданах.       Август не хотел садиться у окна, и это был единственный раз, когда Винцент к нему прислушался — сам хотел поглядеть на огни города сверху и на облака. Увидеть рассвет.       — Ты смотрел «Пункт назначения»? — спросил Винцент, пристёгиваясь.       — М? Звучит знакомо.       — Этот тот фильм, где парень и его друганы сели в самолёт, который должен был упасть на ровном месте…       — Винц, нет! Даже не думай!       — …но парню приснился сон, и все избежали крушения, а Смерть начала выпиливать их по очереди, потому что должна была выполнить план. Я, типа… Я спать. Не проворонь еду, лады? Хочу рыбу. Если будет, возьми мне рыбу.       Винцент натянул маску на глаза, откинулся в кресле и расслабился. Август, как стало ясно позднее, тоже, потому что разбудила их обоих стюардесса. Рыбы не было. Только курица. Винцент вздохнул, расстраиваясь мысли, что придётся поголодать, и попросил коньяк.       Когда он выпил, показалась соседка спереди. Девочка лет пяти, встав на колени, смотрела на игрушку в винцентовых руках. Хвостики русых волос покачивались каждый раз, когда девочка с любопытством приподнималась и качала головой. Винцент, мягко улыбнувшись от вида её приоткрытого рта, в котором не хватало одного зуба, спросил:       — Скучно?       Девочка отпрянула, повернулась на кого-то, рядом с собой. Родитель — скорее, мать, подумал Винцент, — спал, и девочке пришлось самой решать, разговаривать ли со взрослым незнакомым дядей или нет. Она кивнула. Винцент хмыкнул. Щёлкнул пару пузырьков.       — Там мультики можно включить. На кресле. — Он постучал пальцем по спинке сидения девочки, и она сначала опустила взгляд, потом обернулась. — Любишь мультики?       Она потрясла головой. Круглощёкая, большеглазая девочка смотрела на игрушку с желанием, на Винцента — боязливо. Он украдкой опрокинул в себя ещё коньяка, невольно гадая, какими могли бы быть их с Маттео дети. В первую очередь, решил Винцент, они не будут ни в чём нуждаться.       Он мелко затряс рукой, будто сопротивляясь влиянию со стороны, расширил глаза, словно удивлённый чем-то, и ахнул, вытянул руку с игрушкой в сторону девочки.       — Эй! — Винцент сменил выражение лица на более задумчивое. — О, я понял. Этот магический артефакт выбрал тебя. Он чувствует силу и тянется к истинному владельцу.       — Она же не живая, — с улыбкой ответила девочка.       — Правда? — Винцент недоумённо поднял брови, поднося игрушку к уху. — Да. Да, понял. — Он снова протянул её девочке. — Тебя к телефону.       Она рассмеялась, зажимая себе рот, но не решилась забрать игрушку.       — Не хочешь?       — Мама говорит, что нельзя брать вещи у незнакомцев.       — Твоя мама права. Давай я её одолжу?       — Одо… жу?       — Я дам тебе её на время. Потом, когда мы сядем, вернёшь. Это же честно? Как будто мы поменялись.       — Но мы не менялись.       — Сделаем вид, что поменялись.       Девочка робко кивнула и взяла. Она лопала пузырьки, пока не уснула; Винцент не стал требовать игрушку назад. Уже стоя в проходе между сидениями, он слышал, как мать, собирая дочь, суетливо искала хозяина и отчитывала ребёнка за то, что взяла чужое. Он был слишком далеко, чтобы прояснить ситуацию, и предпочёл избежать проблем: может, увидев его, подвыпившего, с синяками под глазами, бледного и угрюмого, женщина перепугалась бы ещё сильнее. Полиция и вопросы о мотивах приставаний к ребёнку — не то, через что Винцент готов пройти.       Он спустился с трапа подшофе. Вдохнул солёный морской запах, оглядел безоблачное небо ясно-голубого цвета, перекатился с пятки на носок и с носка на пятку. Другая земля, иные ветра. Бурные порывы, треплющие волосы.       Винцент обернулся, раскинул руки, встречая ещё спускающегося Августа:       — Ну? На Пизанскую башню смотреть пойдём?       Август поднял измождённое, бледное лицо. Ничего не успев сказать, перегнулся через борт, и последующие за этим звуки ясно дали понять, что он думает о Пизанской башне, если не о всей Италии.       Винцент вздохнул, предчувствуя, как это войдёт в анналы истории. Едва ли кто-то выказывал столько красноречивого пренебрежения к колыбели западной цивилизации и культурной сверхдержаве. Хорошо, что Маттео с ними не поехал.