8 баллов по шкале Глазго

      Пусто.       На кровати, когда Маттео проснулся с утра и привычно потянулся в сторону за объятиями. В ванной, когда он чистил зубы и не чувствовал плеча рядом. На кухне — Кост уехал, Агата ещё спала. Пусто и холодно. Очень жаль, что в загородном доме не нашлось места для собаки или кота.       Хотелось есть, но что-то знакомое. От голубцов воротило — странная склизкая оболочка из капусты, а мясо внутри как будто с душком; в расстегаях была рыба, но чересчур солёная и с луком. Маттео пил чай, не зная, чем заняться; листал ленту, но всё ощущалось пресным и бессмысленным.       Он и представить не мог, что кто-то способен одним своим отсутствием вызвать столько меланхолии. Всё утро, серое и погружённое в полумрак, Маттео чувствовал себя на грани слёз — у него не было повода, чтобы от души поплакать, а без повода было стыдно. Когда Агата встала, они обменялись несколькими фразами, но приятного диалога не случилось. Она взялась за готовку салата. Маттео решил погулять по дому.       Кост вернулся ближе к вечеру. Маттео вышел, чтобы поздороваться и помочь накрыть на стол, но Агата уже всё сделала. Кост смерил странным взглядом и спросил, что Маттео делал весь день. Растерянно взглянув на Агату, будто ища у неё помощи, Маттео пожал плечами.       — Ничего?..       Кост молча оторвал куриную ножку.       — Значит так… — начал он спустя время. — Одевайся. Пойдём с тобой листья убирать.       — Что?       — Одежда тёплая есть у тебя? Которую не жалко?       Маттео помотал головой. Ему почти всё подарил Винцент — всё очень жалко.       — Ладно, найдём.       — Н-нет, подождите… Какие листья?       — В смысле? Опавшие. Огород будем чистить.       После этих слов Маттео задумчиво сел, нахмурившись, и попытался представить, что его ждало. Чётко понимал одно — он на это точно не подписывался.       Кост нашëл свитер, очень плотный и пахнущий Винцентом, и старую винцентову куртку со светоотражающими полосами. Вывел на улицу и дал грабли. Маттео думал, что их надо просто подержать, пока Кост не вытащил вторые для себя.       — Начни вокруг беседки. Я по краю забора пойду.       Маттео не сдвинулся с места. Более того, вообще не понимал, что от него хотели. Переборов боязливое уважение к Косту, он тихо уточнил:       — Извините, конечно, пожалуйста… Но… мне что, надо в огороде работать?       Кост посмотрел в ответ, растерявшись от неожиданного вопроса.       — Я всё понимаю, но… у меня же… нога.       — У тебя их две, — заметил Кост.       — Ну, оно-то, конечно, да, но я же… Одна прострелена.       — Ты стоишь, ты ходишь. Проблема в чём, я не пойму?       — Я никогда вот это не делал. — Маттео взмахнул в сторону огорода.       — Много ума не надо, сейчас легко научишься. Перчатки надеть не забудь.       Маттео надел с неохотой — резина неприятно легла на кожу, мешая ей дышать, — и один из пальцев продырявил острым ногтем. Дальше всё отложилось в голове как сплошной сумбур.       Он не понимал, зачем убирать листья — они ведь всё равно сгниют, — и сначала раскидывал их в сторону, подражая тому, как люди подметали (метлу тоже не держал в руках ни разу). Когда Кост увидел, сразу бросил свою часть и долгое время, после объяснений, стоял рядом, наблюдая. Потом сказал брать листья в охапку и скидывать их в мусорный пакет. Это озадачило ещё сильнее.       Грабли цеплялись за землю, за камни, выпадали из рук; Маттео случайно умудрился вырвать какие-то посевы и весь залился краской от стыда, когда Кост указал на это и перевёл в другое место. Становилось всё темнее и холоднее; наушники Маттео оставил в доме, и компаньоном ему была унылая тишина. Под конец уборки у него болела спина. Маттео был уверен, что единственная ситуация, когда его спине было позволительно болеть, — это после яростного секса с Винцентом; а теперь она болела по какому-то другому, совершенно непонятному поводу. От этого хотелось плакать.       Пальцы окоченели, и тем радостнее было взять в руки стакан, в который Агата положила малиновое варенье и налила кипятка. Она назвала это морсом; кисло-сладкий на вкус, непривычный, вызывающий пот, он пришёлся Маттео по душе, и вторая кружка себя долго ждать не заставила.       — Винцент его по вечерам пил, — Агата улыбнулась. — Чай со смородиной ещё. Ой! А хочешь, я тебе масло с сахаром сделаю?       — Масло с сахаром? — непонимающе переспросил Маттео.       — Да, он это очень любит… Или с вареньем лучше? — Увидев, что он недоумевал, она спросила. — Тебе очень сладко или не очень?       — Не очень, — ответил Маттео, решив, что сладкого с него достаточно.       Она взяла кусок белого хлеба, разогрела его в микроволновке. Положила сверху масло, которое присыпала сахаром. Маттео боязливо попробовал. С аффогато даже рядом не стояло, подумал он, но съел.       Рано утром Кост разбудил его, не подняв Агату. Завтрак был очень быстрый и напряжённый: время шесть утра, очень хотелось спать, и Маттео едва сдерживал негодование. Кост снова повёл в огород. Достал несколько тяжёлых ведёр, полных земли, и сказал присыпать ей деревья у корней. Пришлось брать лопату, много раз садиться на корточки. Поясница всё ещё ныла, но теперь заболели и ноги. Вечером Маттео тихо-тихо расплакался, уткнувшись в подушку. Уснуть у него получилось с трудом.       В шесть Кост снова его растолкал. Агата тоже встала — прошлым днём она, узнав, что Маттео в огороде копался с самого утра, о чём-то взволнованно с Костом говорила. Этим утром нарезала целую тарелку хлеба с маслом. Рядом стояла поменьше с кусочками сыра и полная сахарница. Во второй раз, перед работой в огороде на холоде, оказалось, что масло с сахаром — просто манна небесная. Аффогато не стояло рядом с этим.       Кост учил обрезать кустарники — крыжовник, смородину, малину. Маттео слабо представлял себе, что такое крыжовник, и сначала принял это за хорватское ругательство.       — Крижоник?       — Кры-жов-ник, — повторил Кост.       — Кыр-жо-ик.       — Ой, ну где тебя такого нашли?..       До конца дня так и не научился, зато не побоялся опуститься коленями в землю. Джинсы — штанов на него не нашлось, — были безнадёжно испорчены. Маникюр отстаивался. Самым печальным за день стало осознание, что в комнате Винцента не было щеколды или замка; впрочем, подумал Маттео, если бы и были, Кост, наверное, нашёл бы способ их вскрыть.       Все эти телодвижения его, по ощущениям, убивали. Не было ни сил, ни времени на созвон с друзьями или переписки; даже мемы в интернете Маттео уже не смотрел. Он уставал и молчаливо вопрошал: «За что это?» Где можно было согрешить так, чтобы оказаться в огороде?       В следующий раз, когда Кост поставил ещё ведра с чем-то, дурно пахнущим, Маттео уточнил, не делали ли они это вчера. От мысли, что придётся трогать эту странную землю, его мутило. Кост сказал:       — Надо почву компостом покрыть. Чуть-чуть. Чтобы не замёрзла.       — Компостом?       — Ну, гнильё. Там растения, навоз…       Маттео сделал два шага назад, скинул перчатки.       — Я не буду! Извините, конечно, но вот в этом я копаться не собираюсь!       Кост вальяжно опёрся на лопату, закурил.       — Я не то, чтобы спрашивал. Работать надо.       — Да я!.. Не буду! — Маттео неожиданно для себя капризно топнул.       — Что, тебе что-то непосильное дают?       — Это мерзко! Там навоз, там… черви, наверное! Можно же подхватить что-нибудь!       — Винцент этим с восьми лет занимается, и ничего. Здоровее всех здоровых.       Это уязвило. Маттео стушевался, поковырялся носком в земле.       — Нельзя меня за другой образ жизни стыдить.       — Дело не в образе жизни, — возразил Кост. — Дело в том, что ты не знаешь, как он жил и как живёт. Если для тебя вот эта часть его быта проблема, то я тогда не знаю, кого приютил под своей крышей — его партнёра или так. — На последнем слове он пренебрежительно взмахнул рукой.       Маттео надул губы.       — Вы мной манипулируете. Это грязно.       — А ты капризничаешь. Тоже некрасиво.       Обняв себя, Маттео поёжился от холода; огляделся, пытаясь представить, как можно было позволить заниматься чем-то таким ребёнку.       — А почему он это делал?       — Не только это. Убирал сарай, стриг овец, собирал урожай, сажал растения, весь огород пропалывал… У нас в Хорватии земля больше этой была. В шесть утра выходишь и до вечера дома не появляешься. А ещё цыплята были, курицы… Водопровода не было, каждый раз приходилось воду из колодца таскать. Вот такие вёдра полные, — Кост легонько пнул одно, — раз по пять на дню туда-сюда.       Повисла тишина. Полный смятения, Маттео судорожно вздохнул, сказал, что ему нужно взять наушники, и, вернувшись в дом, схватил кусок хлеба с маслом и сахаром. Он молча выслушал все объяснения, по ходу дела задавал вопросы о том, как называлось то или иное растение; что ещё делали в огороде; насколько сложно было содержать животных.       — А курицы зачем?       — Ну, а яйца откуда брать? — ответил вопросом на вопрос Кост.       Маттео замер, похлопал ресницами. Кост, поняв, что что-то не так, обернулся; и, робко смотря в его лицо, Маттео пролепетал:       — А они разве не растут?..       Кост сел на край беседки, схватившись за сердце. Лицо его показалось каменным, а когда он крикнул Агате: «Дорогая! Принеси мне настойки, пожалуйста!» — Маттео вжал голову в плечи.       Он никогда не думал о том, откуда берутся яйца. Они были вкусные, и этого знания ему полностью хватало.       Агата, когда Кост пересказал ей разговор, зажала рот ладонью, но глаза у неё заискрились. Маттео хотел забиться в угол и зарасти там плесенью. Задав несколько вопросов, они объяснили ему, что лук — не фрукт, и он совсем не растёт, как инжир; коровы не производят молоко постоянно; овец не убивают, чтобы забрать шерсть, её просто состригают.       Вдоволь посмеявшись, Агата приобняла Маттео и увела в дом, сказав, что сегодня с него хватит. Остаток дня Маттео в интернете проверял всё, ими сказанное, и никак не мог уложить это в голове.       Ещё он разобрал вещи. Винцент положил в сумки не только одежду, но и приставку с играми. Смысла в этом было не много, ведь игры-то он купил на двоих; но можно было предложить Агате или Косту попробовать.       Сидя на полу, Маттео бросил взгляд на телефон. Все эти дни Винцент не писал и не звонил; по пять раз в день Маттео спрашивал насчёт этого у Агаты и Коста, но они только качали головой.       Агата научила сажать лук в горшки. В этом, с её слов, не было нужды, но ей очень нравился процесс, и Маттео тоже нашёл в нём что-то очаровательное. Агата рассказывала об учёбе в колледже, о случаях с работы — интересных и пугающих. Когда они после расставили лук на подоконнике, она предложила сделать пирог с грибами. Так Маттео попробовал готовить тесто. Уже без доли смущения признался, что думал, будто тесто в природе существовало отдельно, как мёд.       На следующий день он сам встал ни свет ни заря. Развесил кормушки для птиц вместе с Костом, помыл инструменты под гипнотизирующий голос Грега Гонзалеса: «Иди и проведи нас через реки, — поток поднимается к твоим коленям». Полил лук. Зря, как потом оказалось. Было не так обидно, потому что сам делал; значит, мог сам и испортить.       Пока за ужином Кост ворчал на Винцента и его молчание, Маттео украдкой переложил два оставшихся голубца на свою тарелку. Со сметаной они оказались просто великолепны на вкус.       Хотелось тоже поругаться на Винцента, но теперь Маттео понимал всё, им сказанное: он, заливший лук, в самом деле только мешался бы под ногами. От переживаний колотилось сердце и холод касался спины, но на тревоги оставалось мало времени — больше приходилось помогать по дому. И… Винцент просил верить в него, поэтому Маттео напоминал себе, что всё будет хорошо. Это же Винцент. Он с любой ситуацией справится.       После нескольких дней работы на улице в холодный ноябрь не удивительным было то, что Маттео заболел; теперь он, кашляющий и вечно сопливый, помогал Агате по дому. С ней было веселее, и местами Маттео чересчур увлекался: он сам решил помыть ванну, увидел беспорядок на чердаке и попросил разрешения его разгрести. Кост, сказав, что не раз просил Винцента убраться тут, пожал плечами и позволил. В недрах сваленных вещей Маттео нашёл несколько коробок с кассетами, подписанными разными датами. Чуть дальше был видеомагнитофон. Когда Маттео показал находку Косту, который об этих вещах, скорее всего, знал, Кост вздохнул.       — А он рабочий? То есть, их можно посмотреть? Что там? Фильмы?       Он взял одну из кассет, покрутил. Задумчивый, молчаливый, неожиданно очень сентиментальный. Кивнул.       — Я хотел, чтобы он их нашёл.       — Ой. Я… Я не буду трогать тогда. Уберу на место.       — Нет, всё в порядке. Раз тебе судьба подкинула, то так тому и быть. Пошли. Я кассеты возьму, а ты проигрыватель захвати. Э-эх, молодёжь… Поди, не знаете уже, что это такое.       Кост показал, как подключить магнитофон к телевизору, но Маттео не запомнил. Потом Кост замер, вглядываясь в экран, и молчаливо ушёл, оставив один на один с находкой. Маттео в замешательстве смотрел на своё едва видное отражение в чëрном экране и гадал, что такого попало ему в руки.       Сначала появились деревянные стол и стена, лакированная и украшенная цветочной росписью. Камера зашуршала, когда её коснулись, и на мгновение изображение размылось. Потом в кадре появилось лицо незнакомого мужчины, снятое снизу. Он что-то спросил на хорватском, ему приглушëнно ответили, и мужчина засмеялся так бархатно, так красиво, так…       Маттео с замирающим сердцем придвинулся. Наконец лицо мужчины попало в кадр правильно, и мысль о том, что знакомы его тёмные брови, знакома форма его носа, знакомы скулы, пронзила, как молния. Глаза чëрные, искрящиеся, но прищур тот же самый.       Камера повернулась к открытой двери. Маттео вскрикнул, ладонью накрыв рот. Он не мог точно сказать, сколько лет было Винценту, который вошёл с ведром в руках и сбросил с ног огромные резиновые ботинки. Где-то около семи-восьми, как показалось. Ведро Винцент с грохотом поставил в сторону, подошёл к отцу и забрался на стул. Встал на него ногами, чтобы узнать, что отец держал в руках. На мгновение он, неловко покачнувшись, ткнулся носом в камеру. На этом запись кончилась.       На следующей кассете он с деревянной лопаткой сидел на корточках перед грядками. В жëлтой панамке, измазанной краской футболке, в шортах и шлëпанцах. Его отец говорил на хорватском, переводя камеру то на хаотично окрашенную стену сарая, то на Винцента, который невозмутимо лупил землю лопаткой. Потом Винцент неожиданно вскочил, засмеялся и побежал в сторону, уронив один из шлепанцев.       На третьей записи он был старше, но не сильно. Кормил с рук обступивших его шумных куриц. Смеясь, обнял одну роскошную чëрную и так порывисто, искренне поцеловал, что Маттео не смог сдержать улыбки. Когда курицы, наевшись, расступились, оказалось, что у Винцента колени в синяках. Как у любого непоседливого ребёнка.       На четвёртой он спал в курятнике, а отец, пытаясь не разбудить неожиданно, сдержанно смеялся. Гладил по плечу, уговаривая перелечь. Рядом дремали три курицы, тучные, круглые. Винцент зевнул, перевернулся на другой бок, обнял одну из куриц, и тогда его отец рассмеялся громче.       На пятой они оба щурились, смотря в объектив. Винцент показывал язык, дурачился, театрально закатывал глаза и будто рассказывал что-то отцу. Камера мельком захватила реку перед ними и молодого Коста с удочкой, прежде чем видео кончилось.       На последней записи Винцент был подростком. Не улыбчивым, а задумчивым и погружëнным в себя. Обстановка не походила на ту, что Маттео видел раньше: Винцент стоял у кухонного гарнитура, больше свойственного обычному американскому дому, с глянцевой отделкой и техникой. Отец спросил у него на английском, что он хотел бы на день рождения. Винцент, взглядом мазнув по камере, угрюмо бросил: «Если честно, я хотел бы, чтобы ты перестал снимать. Я очень устал, па». Свет упал на синяк под скулой. Конец.       Маттео поджал губы и дрожащими руками осторожно, будто имел дело с самым ценным в мире сокровищем, сложил кассеты обратно. Отцепил провода и отнёс всё на чердак. Лучше бы было, если бы их нашёл Винцент. Его ведь воспоминания, пусть и на годы оставленные пылиться.       Видео всколыхнули тревогу и смутное чувство, которое Маттео никак не мог распознать. Гадкая, липкая апатия окружала, потихоньку просачиваясь, как вода через бреши в плотине. Маттео что-то упустил из внимания и, когда основная часть работы в огороде закончилась, больше времени проводил наедине с собой, вспоминая все прошедшие события. К собственному удивлению он заметил, что мысли были необычайно ясные. Кост говорил, что всё нужно делать постепенно, без суеты; последовательно и внимательно, но не дотошно. Маттео воображал огород и сравнивал: вот баклажаны и всё, что связано с Августом; вот теплица и разговоры с Винцентом; вот Вито и стройные ряды моркови. Он прыскал под нос от каждой ассоциации, но не чувствовал прежней спутанности и торопливости в размышлениях.       Винцент, по его мнению, был слишком категоричен в убеждении о его возможностях. Что-то он мог. Оставалось понять, не сделает ли хуже.       Кост и его воспитательная, — она же лечебная, она же проверочная, — программа послужила толчком к каскаду мыслей. Поздним вечером Маттео увидел Коста со стаканом в руке, бутылкой на столе, и остановился в коридоре, забыв о намерении лечь в кровать.       — Papà?       Кост взглянул через отражение в оконном стекле, за которым стояла темнота с блёклым лунным серпом. Это было его молчаливое проявление внимания, от которого Маттео слегка растерялся.       — У меня есть вопрос.       — Давай. — Кост указал на стул. Маттео опустился.       Он закурил, подвинув к себе пепельницу. Не стал предлагать алкоголь и отстранённо продолжил смотреть в окно, из-за чего Маттео не мог начать. Слушали ли его? Возможно, нет; голос Маттео зазвучал неуверенно и тихо.       — Я подумал, что не могу тут сидеть.       — А зачем сел?       Сдержанно прыснув, Маттео продолжил:       — Мне недавно сказали о том, что у меня есть некоторое… имущество. Вероятно очень-очень… дорогое.       — И?       — Возможно, что это — одна из причин, по которой я оказался в той ситуации, в которой оказался.       Кост, нахмурившись, перебил:       — Ты слишком много интриги выдерживаешь. Давай конкретнее.       — Я сам пока не в курсе, что это. Мне бабушка что-то передала, но мы с ней давно не виделись, — Маттео надул губы. — Но, в общем, с этим, как мне кажется, можно что-то сделать.       — Чтобы что-то с этим делать, было бы неплохо дать знать, что это. — Кост устало вздохнул. — Чего ради можно захотеть человека грохнуть… Не звучит. Не зву-чит.       — Можно предположить, что это какая-то… фирма? Я думаю. Точно не дом. Но что-то… Либо стоящее столько, что на пять поколений хватит, либо дающее возможность заработать.       — Не нефтяную же вышку… Нет, нет. Оставь это при себе. — Кост оживился от азарта; будто решал какую-то очень интересную математическую задачу. — Например, это фирма. От тебя избавляются из соображений, установленных омертой. И из-за наследства. Человек, который это сделает, захочет получить награду за старания. Но и те, кто прознают о свободном месте, потянут руки… Путаница будет, и всё твоё по кускам разберут. — Он затянулся, выдержал паузу, чтобы подумать над сказанным ещё раз. — Да… Как-то так… Может быть, как-то так.       — То есть, это пока меня защищает?       Кост кивнул. Обдумывая изменившееся положение дел, Маттео задумчиво прикоснулся к губам. С замирающим от страха перед чужой реакцией сердцем, спросил робко:       — Могу ли я тогда переписать имущество на Винцента?       Он ждал гнева, вопроса о том, как ему вообще могло такое в голову прийти; это был рискованный шаг, который делал Винцента ещё более причастным к конфликту, не имеющему к нему никакого отношения. Это бы стало бы подтвержденным документами доказательством того, что Винцент — не последний человек в необычном, но всё-таки семейном разладе, который и должен был решаться внутри семьи. Маттео уже привлёк других людей, но только на словах. Непрочные устные договорённости давали другим шанс доказать свою безучастность.       Кост отреагировал на предложение, молчаливо подняв брови. Обдумал.       — Хуже это не сделает, но… За него зацепятся, если тебя не станет. Нет, на такое добро я не дам. Даже в наследники не вноси.       — Я хочу ему помочь.       — Ты можешь вывести на перемирие. Козырни этим. Предложи обкашлять все вопросы без оружия и выдвини условия. Взамен пообещай желаемое. — Кост протёр лицо, с усталостью опустив голову. — Но для этого нужно быть там.       — Хорошо.       Пристальный взгляд Коста, тяжёлый и пронзительный, Маттео не выдержал и глаза отвёл. Вздох, который последовал, показался полным разочарования.       — Я сам скажу: я не понимаю всей серьёзности и лезу туда, куда не следует, правильно ведь? — протараторил Маттео, пытаясь опередить все те слова, которые скажет Кост; которые уже говорил Винцент. — Я ничего не могу, уже всё похерил и лучше не сделаю. Я знаю, это уже…       — Он тебе сказал? — на кивок Кост криво усмехнулся. — Самонадеянный пиздюшонок… Мне прямо нравится, с какой решительностью ты готов отсюда свалить. Что, не по душе огород пришёлся?       — Сложнее, чем семейные разборки улаживать. — Маттео кокетливо улыбнулся. — Нет, мне… стало легче. Правда. Спасибо большое. Как будто второе дыхание открылось или…       — Отвлëкся?       — Ага. Жить заново начал.       Подлив настойку в стакан, Кост замолчал. Свет падал на его лицо, делая чëтче тень, морщины, выделяя печать усталости и следы прожитых лет: во взгляде, в слабости плеч, в пока редких седых прядях. Тогда, на ужине, он казался совсем другим, полным сил и непоколебимым. Отъезд Винцента изменил так. Не тюрьма, не скорый суд; подкосить настолько могло лишь одно — риск пережить собственного ребёнка.       Маттео, который должен был преисполниться сочувствием, понял, что это — его шанс. В минуту чужой слабости протолкнуть идею о том, что он должен быть там; что может что-то сделать. Он подумал об этом, и испугался сам себя. Мурашки пробежали по спине, щекоча; кровь хлынула к щекам.       — Я ведь его партнёр, так? — вкрадчиво спросил Маттео.       — Ты это у меня спрашиваешь? — Кост вскинул брови.       — Вам со стороны виднее, papà.       — Он просил приглядеть за тобой. Не зря: выдрать граблями половину петрушки, — он покачал головой, — это надо умудриться.       — Меня не учили работать в огороде, — в оправдание пробормотал Маттео, потупив взгляд.       — А с ОПГ разбираться учили?       — Сам научусь. Papà, — начал Маттео умоляющим тоном, — я с ним рядом быть хочу, понимаете? Это моих рук дело. Не ему надо разбираться, а мне. И я по нему скучаю страсть как — вы же знаете. Пожалуйста, papà, можно в аэропорт завтра?       — Иди спи. Утра вечера… Я тоже пойду.       Маттео прикусил щёку. На секунду нос защипало от обиды; сделав вид, будто почесать срочно захотелось, попытался избавиться от этого чувства. Кивнул, пожелал спокойных снов и пошёл в комнату. Только ступил на лестницу, как Кост сказал:       — Завтра пораньше вещи собери, чтобы в спешке не носиться. Экономом, надеюсь, не обижу.       Не жалея остатков сил, Маттео устремился к нему, порывисто поцеловал благодаря так тихо, как только мог; никому не хотелось будить Агату. Кост отмахнулся, ворча, но не отстранился и не оттолкнул. Быть может, позволял такие телячьи нежности, когда был пьян, и тем больше восторга почувствовал Маттео, подумав о ценности одного только этого момента.       С утра Маттео сложил в рюкзак минимум вещей. Он подумал: «Я смогу купить необходимое на месте», — и неожиданно развеселился от этой мысли. Была ли она доказательством того, что на родину Маттео пока ещё возвращался не как турист? Скорее, нет, но он счёл её таковой.       Рейс был ночью. Чем ближе становилось время, когда нужно было выехать, тем суетливее вела себя Агата. Она расхаживала из стороны в сторону, крутила рукой в воздухе, собирала волосы в хвост и распускала их по два раза за десять минут. В конце концов, сказала:       — Ты понимаешь, что это вызовет у него больше беспокойств? Понимаешь? Если бы я себя так вела, то мы с Костом до жемчужной свадьбы не добрались бы!       — Как, mamá? — Маттео с фальшивым непониманием наклонил голову, размешивая сахар в чае.       — Так… вот как ты! Тебе же сказали!..       — А что я дурного делаю? Хочу Винцента вернуть вам в целости и сохранности. Вот. Сижу в направлении цели. Приступаю к активным действиям.       — Да ты же его отвлекать будешь!       — Mamá! — Маттео с громким стуком положил ложку. — Если он будет отвлекаться на меня, то ему лучше сразу всё бросить и вернуться! У меня своя голова на плечах, и я могу себя защитить.       Он и конкретный пример привёл бы, да только Агате говорить об откушенном члене было неловко.       Она пожевала губу в нерешительности, подыскивая возражения. Пользуясь заминкой, Маттео с нажимом добавил:       — Мы либо занимаемся этим вместе, либо не занимается вообще. Я иного не приму. Вы бы меня поняли, mamá.       Не найдя, что сказать, Агата порывистыми шагами вышла из комнаты. Маттео, борясь с чувством вины из-за того, что расстроил её, ещё раз проверил карманы рюкзака. Решил, что ничего не забыл, но стопроцентной уверенности не было.       Он так и не узнал у Вито, где сейчас жила бабушка. Приходилось копаться в памяти, как на костовом чердаке, чтобы хоть примерно понять, откуда лучше начать поиски; вместе с этим заодно и стараться наметить, как потом искать Винцента. Тревога уступила злости — всё могло быть иначе, проще, понятнее, слаженнее, если бы Винцент прислушался. Он один полетел в Италию, в которой Маттео родился! Он сказал: «Ты не сможешь с этим помочь»! Разве не глупость? Как можно было так на себя всё взваливать?       С Костом ехали в тишине. Кост зевал, Маттео, слишком встревоженный и погружённый в мысли, говорить не хотел. Распрощались после лаконичной инструкции. Кост договорил, похлопал по плечу и пожелал удачи. Будто хотел сказать что-то ещё, но не смог быть до конца откровенным. Маттео, улыбнувшись, поблагодарил и пообещал, что вернутся они с Винцентом вдвоём. Пальцы его нервно мяли лямку рюкзака, руки холодели. Слова на язык ложились тяжело и вязко, словно ложь.       В самолёте Маттео листал новости, перебирая все культурные мероприятия, на которых бабушка появилась бы. Вряд ли что-то из современных показов мод. Едва ли её увлекли бы выставки дизайнерской мебели. Венецианская биеннале! Маттео хлопнул по лбу с досады, укорил себя за позднюю догадку и тут же вспомнил две тысячи девятый и награждение Йоко Оно. Это знание заставило продолжить поиски — бабушку Маттео запомнил как женщину консервативную и чопорную, которая после награждения настолько специфичной певицы, как Йоко Оно, сочла бы биеннале пустой тратой времени.       Маттео высадился и сразу же взял следующий билет. Аэропорт Галилея в Пизе из всех международных к Калабрии был ближе остальных; из него же можно было воспользоваться рейсами внутренними, которые заканчивались в частных аэропортах, порой напоминающих семейные фермы размером. Так, по идее Коста, и Винцент, и Маттео должны были быстро перебраться в Калабрию. От Винцента ничего не было слышно. Осталось надеяться только на то, что он уже там, и с ним всё в порядке.       От двух перелётов подряд ноги затекли и ноющая боль начала тяготить шею. А ведь нужно было найти amore! Маттео казалось, что сил на это не хватит, но ещё его страшила встреча. Он почистил зубы в санузле аэропорта и кое-как причесался, но в остальном счёл свой вид худшим из возможных — это была первая из причин, из-за которой хотелось тянуть время. Второй был сам Винцент. Он — в этом даже не стоило сомневаться, — начнёт ругаться. Скорее всего, громко. Скорее всего, не обращая внимания на обстановку и на всех тех, кому не повезёт оказаться рядом.       Маттео поймал себя на готовности обороняться, когда красил ресницы, и поёжился. Его не пугали ни пистолеты, ни недовольство Августа; он нашёл смелость спорить с Костом и непринуждённо отстаивать свою позицию перед Агатой. Однако никто не был близок так, как Винцент; потому даже в воображении его ярость казалась обидной, неоправданной. «Мы же партнёры, так? Ну, да», — думал Маттео, переживая о смысле, вложенном в это слово. Вкладывал ли Винцент такой же? Разве оно не объёмнее, чем «возлюбленные»? Разве оно подразумевало не одни заботу и счастье, но и разделение проблем на двоих?       Тревожность тушила запал, с которым Маттео решил вернуться в Италию.       С юга ветер доносил солёный, с озоновыми нотками запах двух соединённых Мессинским проливом морей. За спиной тянулся Аспромонте, из полосатого гнейса и слоистого сланца, и высилась среди прочих щербатая Монтальто, будто совсем белая под пасмурным солнцем. Белым казался и песок у пролива, прикосновения к которому Маттео помнил. Ходить по нему — словно ходить по бархату.       Если бы ветер был северный и близилась не зима, а весна, в воздухе витал бы травянисто-цитрусовый, с тонким цветочным оттенком запах бергамота, растущего у подножия гор. Тогда он цвëл. Сейчас, подумал Маттео, ветки опускались под весом плодов. Он вздохнул полной грудью, перехватывая лямку рюкзака. Еще оливки. Их уже, вероятно, начали собирать. Пусты лишь виноградные лозы — к ним приступают с первого воскресенья октября.       Впереди кучковались белые виллы и особняки, крепко сбитые, разделёные идеально прямыми улицами. Круглая крыша цвета куркумы выделялись среди прочих прямоугольных — то была Санта-Мария-Аннунциата, с мозаичным полом. Геометрические узоры переходили один в другой, круги не завершались, но давали начало новому; края беломраморные, а внутри — пёстрый порфир, жёлтый, зелёный и чёрный мрамор.       Маттео стоял, не зная, куда ему идти, и чувствовал, как скребли кошки на душе. Не увидят того, что видел он, его дети. Ни тёмно-синих вод Мессинского пролива, в которых сгинул Кола-рыба, ни просторных площадей Реджо-ди-Калабрии, ни стен Арагонского замка, пережившего землетрясение.       — Так. — Маттео попытался отбросить сентиментальные настроения. — Так, хостел… Снять деньги для номера. Потом… Позвонить ему ещё раз. Да, точно.       Из-за заминки пришлось бежать за автобусом, выезжающим из аэропорта. В салоне Маттео столкнулся с удивлёнными взглядами пары мужчин средних лет, и вспомнил о калабрийской консервативности. Краситься на Родине было плохой идеей, подумал он; впрочем, через десять минут оба мужчины говорили с ним оживлённо, не обращая внимания на макияж — всего-то стоило на вопрос: «Турист?» — ответить: «Из Болоньи». То же название носил и футбольный клуб, участвовавший в последнем матче из Серии А. Обсуждение игры не заставило себя долго ждать, и с ним дорога прошла незаметно. Мужчины, как полагалось честным калабрийцам, болели за «Реджо Калабрию»; Маттео тоже, но для более бодрого диалога сказал, что его фаворит — «Наполи».       В городе он снял немного наличных с карты и нашёл место, где мог переночевать. Рядом расположился простой семейный ресторан, в котором можно было наесться за небольшую сумму. Пока шла регистрация, завибрировал телефон. Маттео, не глядя, взял трубку:       — Да?       — Скучаешь, laska?       От самоуверенного тона, от улыбки в голосе у Маттео подкосились ноги. Он, будто теряя сознание, опёрся на стойку, а на немой вопрос в глазах девушки-портье одними губами извинился и жестом попросил быть тише.       — Привет. Да. Знал бы ты, как сильно… Почему ты трубку не брал?       — В обезьяннике сидел. — Как ни в чём не бывало ответил Винцент.       — Как тебя угораздило?!       — Понятия не имею. Я же не знаю итальянского. За рулём тормознули, ну, хули с них взять — мусора и в Африке мусора. — Резкий тон сменился спокойным и нежным. — Как ты? У вас очень рано, знаю… Агата с Костом спят?       — Они переживают за тебя.       — Дашь им трубку?       Маттео замер. Приоткрыл рот, но вменяемую отговорку придумать не успел. Рядом так не вовремя вскрикнул мужчина, а ещё холл отеля вдруг оказался до того громким, что не услышать посторонние звуки Винцент не смог бы. Ладони вспотели за секунду.       — Zlato?       — Э-э, а-а, Винцент…       «Я в Италии». Он должен был сказать это. Признаться, чтобы они могли найти друг друга. Не устраивать сюрпризов, а честно предупредить, давая шанс повозмущаться до встречи лицом к лицу.       — На съёмки поехал всё-таки? — настороженно спросил Винцент.       — Нет! Это… Я фильм смотрю. Агата и Кост уехали. У них… типа свидание. Я подумал, им было бы здорово развеяться, а?       — А. Ну… да. Хорошо тогда… Перезвони мне, пожалуйста, как вернутся. Не буду их сейчас беспокоить.       — Ты с Вито?       — Нет, с его корешом. Он нас из управления забрал. Братец твой занят чем-то, обещал, что скоро будет.       — Нас?       — Август со мной. Долгая история, это всё дядины заморочки. Слушай, я тут один-единственный сижу. В комнате, в смысле. Может, на видео переключимся, м?       Девушка за стойкой дала документы, которые Маттео торопливо заполнил, и ключ от номера следом. Поднимаясь по лестнице, Маттео спросил из попытки потянуть время:       — А что ты хочешь?       Вопрос был глупый, потому что кокетливые интонации в винцентовом голосе не услышал бы только глухой. Винцент неловко рассмеялся.       — На тебя посмотреть.       — А фоточки мои закончились?       — Ну, dragi moji, не то… Они не двигаются. — Винцент понизил голос. — Я скучаю по тебе. Хочу вернуться и, может, опять в Плазу или… Как вспоминаю эти дни, так сразу начинаю бояться, что яйца лопнут.       Дверь открылась не сразу. За ней был самый невзрачный номер из всех невзрачных номеров: приглушëнные цвета, минимум свободного пространства, узкая кровать, на которой удобно спать только лëжа на боку. На секунду промелькнула неприязненность — избалованный днями в Плазе Маттео переключился на Винцента, напоминая себе, что жил в местах и похуже.       — А-а-а… Х-хорошо, я не против… — рассеянно ответил он, положив сумку на стол и смахнув пыль.       Заглянул в ванную, из которой пахло белизной. По крайней мере, решил Маттео, здесь было в меру чисто, с лëгкой, сродни домашней, небрежностью. Она осталась в запахе дешëвых, но действенных химических средств, в складках на кроватном покрывале и в бледно-розовых пятнах на обоях, на которых взгляд задержался против воли.       — Может, ты для меня немного себя потрогаешь, м? Я же тоскующая душа, подайте Христа ради.       — Amore! — Щёки Маттео заалели. Суть разговора начала уже было ускользать, но прямая просьба резко вернула в колею.       — Где твоё сочувствие?       — Я… Нет, у меня не то настроение. Извини.       Винцент вздохнул, но сказал:       — Не за что извиняться, всё окей. Я надеюсь, мы быстро закончим. Можешь уже присматривать другой номер. Или другой отель? В Плазе, вроде, нет джакузи, а я хочу, чтобы ты оседлал меня в…       — Винце-ент, — умоляюще протянул Маттео, стараясь не воображать то, о чём он говорил. — Я тебя люблю. Удачи. Пока. Целую.       — Стой! Погоди!       — М?       — Я хотел спросить… Ты говорил о семье. Ну, с детьми же?       — Конечно.       — А сколько?       — Ой. Я не знаю… Один? Я не готов стать многодетным отцом.       — А… — В голосе Винцента послышалось разочарование. — Понял. А пол?       — Не важно. Главное, чтобы хотел быть с нами. Вообще, мне всегда казалось, что я чаще нахожу общий язык с девочками. Они более… понимающие?       — Я думал о пацане. С девочками… сложнее.       — Хорошо. Я не против. Извини, amore. Давай потом обсудим детальнее. Я люблю тебя. До встречи.       Он в спешке завершил звонок и остался один на один с тишиной, царящей в комнате. Нашёл в рюкзаке салфетку с номером телефона Вито и набрал, надеясь переговорить с ним до то, как брат и Винцент пересекутся.       — Привет. Пожалуйста, только не выпрыгивай из штанов, но тут такое дело… Я в Реджо-ди-Калабрии. Что там с завещанием?