8 баллов по шкале Глазго

      С того момента, как Винцент и Август сели в арендованную машину, до остановки её полицейскими прошло ровно двенадцать минут. Задаваемые вопросы Винцент не понимал, но спокойно передал документы, а потом открыл переводчик – все волнения о языковых барьерах исчерпали себя в первое время после переезда в Америку. Ситуация казалась ничем не примечательной, но перестала быть таковой, когда полицейские указали на своё авто. Тогда Винцент открыл рот и ничего не смог сказать до самого изолятора; Август что-то сбивчиво пытался объяснить, но от решётки это не спасло.       Винцент молча сел на корточки, сцепив руки в замок и лбом прислонившись к холодным прутьям. За спиной Август ходил из стороны в сторону. Подумав о том, каково ему, добропорядочному полицейском, Винцент не сдержал смешка.       – Что ж, Август... Ты та-ак низко пал... – Неторопливые слова окончились истерическим смехом. – Ничего! Не переживай! – кое-как смог воскликнуть Винцент. – Вместе мы обязательно преодолеем твои дурные пристрастия!       Август бросил короткий взгляд исподлобья. Винцент поджал губы, но они расплылись в улыбке, шире прежней.       – Двенадцать, сука, минут. Как апостолов. Охуеть, просто охуеть... Библейский, блядь, обезьянник. У тебя есть заколка или шпилька какая-нибудь?       – Нет.       – Жаль.       За решёткой ходили полицейские, реже – кто-то из гражданских. Неизменный коридор казался мутным, будто Винцент смотрел на него через исполосованную тюлевую завесу.       Телефон забрали – переводчика под рукой не было. Когда кто-то из полицейских подходил на выкрики, объясниться нормально не получалось: Винцент будто говорил со стеной. В смятении и вялых попытках прояснить ситуацию прошёл день первый.       Во второй Винцент матерился во весь голос, пинал решётку с досады и готовился драться. Полицейские будто назло не подходили. Злость отчасти срикошетила в Августа:       – «Не бери гармошку, Винцент, нахуй нам твоя гармошка нужна»! Вот на такие-то, ёбана рот, случаи она и нужна! «Купим новую, не надо нам гармошку»! Сука, я сойду, блядь, с ума, я свихнусь!       Вечером они с Августом играли в «Города»: Винцент начал проигрывать после трёх и выдумал столицу Нигерии под названием Маунтин-Дью, а также хорватский город Хюррем. Рядом с Хюррем, с винцентовых слов, расположился посёлок Дифеченто на берегу реки Рокивуловичовки. Август поверил, потому что не пил газировку и не смотрел «Великолепный век»; не знал итальянского и никогда не слышал о сербских «Пантерах», хотя песню о них Винцент включать любил.       На третий день «Города» окончились победой Винцента, который за несколько часов выдумал больше названий, чем было на карте. Чтобы как-то занять себя, Винцент принялся исследовать камеру. Исследовать, в сущности, было нечего, но одна занятная деталь заставила его рассмеяться.       – Август, тут стены разные. – Под вопросительным взглядом Винцент согнулся с дрожащими плечами. – Тут... та, у которой ты сидишь, короче, чем та, где решётка. Мы в ебанной трапеции, Август.       Оба задавались вопросом о том, насколько законно в Италии держать людей в ИВС дольше сорока восьми часов, и только могли пожимать плечами. «Наверное, незаконно, – сказал Август, собирая в хвост грязные волосы. – Но как им-то об этом сказать?»       Им давали пайки и бутылки воды. Винцент почти не ел, отдавал Августу, который тоже сидел без аппетита. Время тянулось медленно, сбился режим. Винцент спал на Августе днём, когда шум вокруг был громче, чем обычно, и сквозь некрепкий сон услышал суету и знакомый смех. И лязг открывающейся решётки. Подскочив, Винцент протёр глаза, подслеповато сощурился: кто-то очень высокий и широкий передавал купюры в руки полицейского. Неизвестный, смеясь, сделал несколько шагов, что-то выкрикнул и поднял, как пушинку, широкой ладонью хлопая по спине.       – Марио? – спросонья удивился Винцент.       – Винченцо! О-о-о, как приятно тебя видеть!       – Поставь меня. – Ноги коснулись пола ещё до того, как фраза кончилась. – Август, вставай. Вставай, пока я тебе соски не выкрутил, нас забирают.       – К-куда? – Август судорожно вздрогнул и спрятал рукой глаза от света.       – На расстрел, – угрюмо ответил Винцент, не желая церемониться. Шокированное лицо резко поднявшегося Августа вызвало улыбку. – Шутка. Пошли. Знакомые припёрлись.       Полицейские вернули вещи, улыбаясь, как работники отеля, провожающие VIP-клиентов: «Вам у нас всё понравилось? Поставьте пять звёзд». От усталости не нашлось слов, кроме матерных, а на них не хватило злости.       Маурицио повёл их к машине, на смеси итальянского и английского объясняя, что задержание было грубой ошибкой и никакого подсмысла не имело. Винцент только после этого понял опасность положения: те же парни из Ндрангеты могли заявиться, и слова о расстреле прозвучали бы серьёзно. Сев в машину, облегчённо вздохнул.       – Можно нас в ванну и в кровать?       Обернувшийся Анджело поморщился и открыл окно.       – Да-а... Ванна вам нужна. Вито рассказал о твоём плане... – Начал он, выезжая с парковки. – Точнее, о твоём отсутствии плана. Что собираешься делать?       – Надо узнать, где они живут. Вы можете?       – Уже пробовали. Ты же не думаешь, что мафиозный дон позволил бы себя найти так легко?       – Дон? Нет. Его дочурка. – Винцент достал сигарету, но не стал её зажигать. Осëкся, когда рыжие волосы мелькнули на периферии. – У неё полно видео в ТикТоке. По заднему фону можно определить если не местоположение дома, то её маршрут. Поймать, допросить... Дело пары часов.       – Занимаемся воровством маленьких девочек? Не впутывай в это Исабеллу, сранный америкашка. Ей всего шестнадцать, – возразил Анджело.       – А кто мне запретит?              – Винцент, – Август мягко положил ладонь на бедро, – это правда перебор. Давай... помягче, ладно?       Винцент прикусил язык, чувствуя себя не в форме для спора с двумя людьми сразу.       – Мы взяли машину. Там в багажнике вещи. Надо её... Ну, шмот забрать, короче.       – Хорошо, amico, – отозвался Маурицио. – Будь спокоен.       – А где Вито?       – Сказал, что у него есть кое-что для тебя, – всё так же продолжил Маурицио. – Но не уточнил.       Поëжившись от пробежавшего вдоль спины холода, Винцент сцепил руки в замок. Выглянул в окно, за которым серые тучи, подгоняемые ветром, неохотно плыли по серому небу; простые крыши домов казались тусклыми и хрупкими.       Дом, к которому привезли Винцента с Августом, выделялся среди остальных только своей безжизненностью. Во всех прочих на террасах или балконах стояли растения в горшках, сушились вещи, из глубины звучали голоса, музыка. Этот пустовал. Шаги от бежевых стен отразились эхом.       – Номер машины? – спросил Анджело, передавая ключи. – Которую вы арендовали.       – Да там белая «Тойота» была, номер, номер... Сейчас, погоди. Август! Я первый мыться пойду.       С Анджело и Маурицио распрощались скупо, пообещав друг другу поддерживать связь. Они сказали, что в холодильнике была еда – Август подтвердил после их ухода, когда заглянул из любопытства. Винцент только сухо кивнул, намыливая лицо, чтобы сбрить щетину. В нём зрело негодование от нехватки свободы действий; после нескольких дней за решёткой оно отзывалось странным чувством в теле. Говорили «руки чешутся» – у Винцента ощущение было такое, будто по коже до локтей наждачкой прошлись.       Он думал о том, что делать, пока мылся, и решил начать с малого – стоило отзвониться семье и дать им знать, что всё в порядке. Пока Август мылся в душе, набрал Маттео – между Америкой и Италией шесть часов разницы. Коста, несмотря на его слова о звонках в любое время, будить не хотелось, ведь дядя и без того денно и нощно работал, как и тëтя; Маттео же был жаворонок и... очень хотелось его услышать.       Из Винцента на протяжении диалога рвалось признание в любви, горькое от расстояния между ними, сладкое в своей простоте; оно вытеснило все мысли, не позволяя думать о чëм-либо другом, но так и осталось непроизнесëнным. Разлука тяготила. Даже по огороду Винцента успел соскучиться.       Сначала с Августом поели пресные спагетти. Ни соли, ни специй. Винцент покачал вилкой в воздухе и сказал, что сидеть без дела больше не собирается.       – Это всё полная хуета, ху-е-ти-ща. Сюрпризы эти их, блядь, заморочки... В рот ебал. Встретимся с девчушкой и обкашляем по-человечески. – Он наскоро положил в рот остатки макарон. – Ты же не думаешь, что я совсем без тормозов?       Август промолчал. Уголок губ Винцента дëрнулся от недовольства, но до того, как оно оказалось высказанным, Август произнëс:       – Учитывая то, как далеко ты зашёл, я не знаю, чего ждать.       – Заебись. Спасибо, что веришь в меня.       – Винц...       – Да, да, я же уголовник полуëбнутый, совсем забыл, извини.       – Ты просто срываешься на мне прямо сейчас.       Винцент пристыженно опустил взгляд.       – Я никогда не считал тебя плохим человеком, – продолжил Август ровным тоном. – И если то, что я говорил, тебя ранило, то мне очень жаль. Я не хотел, чтобы тебе из-за меня было плохо.       – Хватит.       – Мы либо выясняем отношения сейчас, чтобы потом не смешивать личное и публичное, либо я хотел бы заранее обозначить, что буду отдыхать во внеплановом отпуске, – с нажимом сказал Август. – Потому что на таких условиях сотрудничать не получится.       Подперев голову, Винцент смотрел в сторону, глупо избегая разговора – Август сидел напротив и ждал ответа. Молчаливая пауза затянулась, окончилась вздохом.       – Ладно. Не хочешь – не... Я спать.       – Я гулять пойду. Осмотреться хочется. Посуду оставь, макаронники приедут – я им скажу, чтобы помыли.       Винцент взял ключи, задержав взгляд на ключнице в виде розово-белого дома с пожеланием счастья – такая, он подумал, больше подошла бы к гнëздышку молодожëнов. Но в своём Винцент бы её не повесил. Может, молодожëном ему не быть.       Он прошёл по вымощенной плиткой дороге, плавно ведущей к набережной через ряд уличных торговцев сувенирами. Винцент отвлечëнно улыбался на каждое эмоциональное приглашение подойти – он угадывал их больше по жестам, нежели узнавал слова. Солнечный луч мазнул по серой коробочке среди сваленных на прилавок вещей, и Винцент вдруг остановился. Рядом старик в соломенной шляпе дремал на хлипком стуле; тень падала на его морщинистое загорелое лицо, выражение которого осталось безмятежным, даже когда Винцент подошёл. На раскладном столе располагались, как попало, наручные часы по сниженным ценам; были старые открытки и разномастные магнитики, а ещё шар с блëстками внутри. И была серая коробочка, которая оказалась видеокамерой.       Винцент достал телефон и открыл переводчик, другой рукой растолкав мужчину. Тот сонно и приветливо похлопал по ладони, шепеляво начал что-то говорить, но Винцент включил озвучку написанного, сразу обозначая, что он не местный. Мужчина озадаченно замолчал, дослушал. Винцент ткнул в камеру.       – Quanto? – и потëр большой палец об указательный и средний.       Мужчина показал на пальцах, но за движениями его Винцент не уследил.       – Бля, медленнее... Эх. – Он попробовал повторить, уточняя, и, оказалось, ошибся на лишние десять евро.       Рабочая видеокамера досталась почти задаром. Из неожиданно сентиментальных чувств и порыва потратиться Винцент взял несколько открыток с фотографиями старой Италии, ещё до Второй мировой, и с девушкой-неаполитанкой. Взгляд у неё был... горделивый, живой; под таким и чувствовать себя ничтожеством приятно. Майра порой смотрела так же. Вот ей и подарок. Один из многих – она на просьбу узнать площадь в видео из ТикТок'а нашла адрес через полтора часа.       Заряда было чуть больше половины. Винцент успел заснять и оживлëнную улицу, и аллею с фонтаном по центру, от которого дорожки тянулись, как лучи; и закат, красные его отблески на тëмной морской воде. На волнах покачивались белые в свете дня и розоватые теперь корабли, издалека крохотные, как игрушечные. В синих сумерках Винцент вернулся в дом, где Август всё ещё спал; повеяло отголосками прошлых дней. Винцент стянул обувь, мягко проходя в спальню, и резко опустился на кровать. Направил камеру, которую снова поставил на запись, на умиротворëнное лицо. В уголке губ блеснула слюна.       – Август, просыпайся. Просыпайся, Август.       Он помотал головой, пряча лицо в сгибе локтя. С неохотой всё-таки взглянул прямо в объектив.       – Что ты делаешь?       – Видео снимаю на память. Скажешь что-нибудь потомкам?       – Потом. Когда придумаю...       – Пошли гулять. Там красотища такая, жопа отвалится. Замок есть. Давай тебя в замок поселим? Будешь как Рапунцель.       – Очень вовремя, Винц...       – Самое то. На улице пусто.       Августа это не убедило, и Винцент устроился рядом, продолжая снимать, пока не села батарейка. Зарядки у мужчины-продавца не было, потому завтра обязательно стоило поискать подходящую в ближайших магазинах.       – Август.       – М?       – И что, ты серьёзно? Ну, про всю эту... типа, не считаешь меня плохим человеком.       – Без «типа». Да, я серьёзно.       – Но?..       Август шумно вздохнул. Его грудь так расширилась, что Винцент подвинулся, избегая касания щеки с чужими мускулами. Слишком много воспоминаний было связано с даже такой мелочью.       – У нас разные ценности. Тогда мне казалось, что это можно исправить или... отодвинуть на второй план, но они кардинально разные. Мы бы друг с другом не ужились в любом случае. – Сделав паузу, Август добавил. – Честно говоря, меня всегда бесило то, что ты не опускал после себя стульчак.       – В смысле?! Я всегда его опускаю!       – Нет, у меня дома ты его ни разу не опускал.       – Это враньë! А ты... носки свои разбрасывал!       – Я уставал на работе, и...       – Я тоже уставал! – перебил Винцент. – Носки, что, такая тяжёлая ноша? Да брось!       За этим последовало молчание, неловкое и тяжёлое. Повисших в воздухе вопросов было так много, что Винцент не знал, с какого начать.       – Ты теперь постоянно будешь с этой камерой носиться? – спросил Август, переводя тему.       – Ага. Хоум-видео. «Хроника разоблачения пидорасов». На память, чтобы пересматривать и злорадствовать. – Винцент вздохнул, сглотнул ком в горле. – Знаешь, там наверное будут перестрелки.       – Скорее всего.       – Я вот думаю... Было бы здорово выбраться живым и здоровым, ага? Но, по-моему, заебись ещё после этого... остаться собой. Типа... выкупаешь? – Понимающий взгляд Августа приободрил, и Винцент продолжил. – Ты, конечно, можешь подумать, типа: «Да вы посмотрите на этого охуевшего пидораса! Он в это ввязался и собирается решать вопросики, не пролив кровушки! Какой он...»       – Винцент, я там не думаю.       – «...высокомерный мудила!» – Винцент осёкся, приподнявшись от удивления. – Правда?       – Зачем мне думать о тебе плохо, если я хочу того же? Первая заповедь и... дальше по списку.       Пристальным взглядом Винцент окинул лицо Августа, до конца не веря в услышанное. Сопоставил это со всем сказанным ранее, и почувствовал щекотку изнутри, на уровне сплетения. Пришлось приложить усилия, чтобы не завалить вопросами следом, не продолжить спор; чтобы принять хотя бы не саму мысль, но факт её существования.       Август не считал его плохим человеком. Винцент себя поправил. Правильнее было: Август на его стороне. В этом он нашёл гораздо больше смысла – мнение о ком-либо можно составить, не вдаваясь в подробности чужой жизни. Чтобы кого-то поддержать, порой приходилось пренебрегать собственными интересами.       Никто не приехал на следующий день. Когда стало понятно, что ждать не стоит, Винцент повёл Августа на набережную. Там же Августу быстро стало скучно, и пришлось погулять без цели, пока не остановились около музея. Винцент купил билеты, долго не думая, стоило лишь заметить сверкающий интересом взгляд.       «Смотри, на тебя похож», – сказал Винцент, увидев бронзовые статуи. Это было единственным, на что он обратил внимание. Август подошёл ближе в ту же минуту, и видео Винцент начал с кадра, в который попали и статуя, и Август. На фоне белых стен он сам казался выточенной статуей – до того ровными были линии его тела, недвижимы складки на одежде, и небрежная, словно намеренно, поза не изменилась даже в мелочах.       – Вообще не похож.       – Ну, не везде, да...       – Между прочим, маленький... половой орган считался в те времена признаком благородства.       – Тогда я рад, что по тем меркам я быдло.       – Интересно, что бы Маттео насчёт этого рассказал... – Август обошёл статуи. – Они как будто тоже двигаются.       – Вернёмся – спросишь.       – Нет, так... ощущения не те. Но, пожалуй, только это и остаётся – всё-таки в Италию ему путь заказан... Я ни разу не думал о том, каково ему. – Охнув, Август вскинул голову. – Вы поэтому так спелись?       – О чём ты?       – Ты же в Хорватии в розыске. Говорил... что не был в родных краях сто лет.       – Когда? Кто? Я? Это Кост там в розыске, и то уже замяли дело, а я...       – А две тысячи девятнадцатый?       – Бля, точно. Да, тогда я там в розыске. Забыл. – Винцент поспешно добавил. – Но не везде, это во-первых. А, во-вторых, срок давности скоро выйдет. Через два года, вроде.       – Всё так запутанно.       – Август. Это твоя работа.       – Более лёгкой от этого знания она не становится.       Они посмотрели древние статуи, лишённые рук или ног, треснувшие горшки, инструменты, служившие в быту людям, о которых никто не вспомнит. Только и остались кувшины, глиняные таблички, украшения да наконечники для копий.       – А это что? – спросил Август, тыкая в четыре спирали, соединённые между собой.       – Секс-игрушка. Очевидно же, – серьёзно ответил Винцент, понятия не имея, для чего это могло бы пригодиться.       Все четыре этажа пройти не получилось: на втором Август сказал, что у него заболела голова и в помещении слишком душно. Сначала отнекивался, выискивая место, куда можно было сесть, но сдался после ещё одного стенда. На улице расстроенно произнёс, в последний раз оглядев фасад музея с изображением монет:       – Наверное, я не создан для всего этого высокого искусства.       – Просто климат тут говно. То ли дело Хорватия. Э-эх... А, казалось бы, рядом совсем.       На ужин Винцент купил два «Цезаря», надеясь, что Август заметит в этом бородатую шутку; пирог и запечённую рыбу. Поставил фильм на телефоне, ведь всё телевидение было итальянским, и загорелся идеей на следующий день приготовить спагетти. «Для антуража». Он мог бы взять готовые, но скука заставляла минуты длиться как часы, и оттого решил попробовать. Если получится, то даже будет, чем удивить Маттео.       В доме, который Вито для них нашёл, была кастрюля. Одна и маленькая. Утром Винцент стоял перед ней с упаковкой спагетти, дожидаясь, когда вода закипит. Август был в ванне, но даже если бы находился рядом, вряд ли смог подсказать, как уместить макароны в ёмкость, диаметром вдвое меньше. Винцент вздохнул, добавил соль, открыл спагетти, отмерил две порции и сломал. Только макароны коснулись стального дна, как в дверь постучали, заставляя вздрогнуть.       – Бля.       Пришлось отойти от кастрюли, чтобы открыть. Вито был на пороге, неожиданно нарядный: в насыщенно-вишнёвом костюме с золотистым, переливающимся галстуком. Винцент опешил.       – Тебя наконец приличная семья усыновила?       – Нет. Спасли из вольера с шимпанзе.       – Ага. И сколько ты там был?       – Как Муссолини в отставку ушёл.       – Девятнадцатый век, а?       – По-моему, тринад...       – Бля, макароны. Заходи давай.       – Ты готовишь спагетти? – с интересом спросил Вито.       Винцент успел вернуться вовремя – ничего не слиплось. Он остался размешивать их, гадая, приехал ли Вито просто проведать или ему что-то было нужно. Маленькую кухню заполнили запахи древесно-мускусного сандала, кальянного дыма, кисло-сладкого уда. Винцент оглянулся – Вито стянул пиджак, небрежно бросил его на стул, и закатал рукава рубашки, обнажая татуированные предплечья. Склонился над кастрюлей и сощурил глаза.       – Ты что, сломал их?       – Нет. Так было.       – Так не могло быть. Никто не делает спагетти меньше пятнадцати сантиметров.       – Откуда тебе знать, что тут меньше пятнадцати?       – Шутишь? Из этого, – Вито порывисто указал на спагетти, – сделана моя ДНК. По-твоему, я не почувствую, что меня наёбывают?       В кухню вошёл Август. Они с Вито обменялись рукопожатиями, коротко представившись друг другу. Август помог нарезать грибы, а Вито их пожарил, сказав, что рубашку, если на ней появятся пятна, всё равно не видно под пиджаком. Капли раскалённого масла, как назло, попали на воротник, но этому Вито нисколько не расстроился.       В полутьме со спины он был похож на Маттео: та же осанка, ширина плеч, плавные изгибы. Чуть плотнее фигура, длиннее волосы другого цвета, но мимолётное сходство взволновало. Винцент вспомнил слова о семье, вспомнил о согласии, пусть и торопливо высказанном, взять ребёнка. Маттео, с горячей любовью к искусству, к своей родине и всему её богатому наследию, наверняка бы зачах без её отголосков в чужой стране. Можно научиться готовить итальянские блюда, можно возить его по ресторанам, но... Если будет ребёнок, то он может всего этого не увидеть. Наверное, будет проще, если передать всё это смогут двое.       Не для того ли люди воспитывали детей? Даже однополые пары? В попытке поделиться с другим человеком, бесконечно любимом и любящим, накопленным опытом и знаниями, которые он сможет применить на своём пути. И видеть, как он растёт, и радоваться его успехам, и переживать вместе его поражения.       – А как... на итальянском будет «очень вкусно»? – спросил Винцент. – Как хвалить еду?       – Molto buono, – ответил Вито. – Ещë можно сказать «é delizioso», то есть, «восхитительно». Или «é da leccarsi i baffi» – как «пальчики оближешь», но дословно речь про усы.       – А это так и будет? – Винцент ткнул вилкой в тарелку. – Спагетти? – Вито кивнул. – А грибы? Как по-итальянски?       – Ассимилироваться решил?       – Учу язык, чтобы уродов матом крыть.       – И как же?       – Ну, например, «хуй мельче, чем разломанные спагетти». Как это перевести?       Вито усмехнулся, сощурившись.       – Il cazzo è più piccolo di uno spaghetto rotto. То есть, ты признаëшь, что ты их сломал?       – Я образно выразился.       Между вопросами Винцента и редкими комментариями от Августа Вито попросил их собраться, забрать вещи. Пообещал встречу, но не сказал, с кем именно; добавил только то, что переживать не о чем. Но Винцент, обуваясь, вздрогнул от тревожного волнения, которое не смог унять. Он, сколько себя помнил, прохладно относился к сюрпризам.       На выходе Август вскинул голову, что-то вспомнив, и начал ощупывать карманы куртки.       – Забыл... Вот, нашёл, вроде, должен подойти. – Он протянул кабель. Чёрный простой кабель в три фута длиной с круглым разъёмом на конце. – Ну, к камере.       Винцент взял его в отуплении, сбитый с толку, не способный осмыслить. Резина, которая, как он ждал, будет холодная на ощупь, оказалась тёплой. Согрелась в руке Августа.       Вытерев глаза и нос в попытке избавиться от щекотки и рези, Винцент сдавленно произнёс:       – Пиздатый ты мужик, Август. – Он надеялся, что удалось скрыть накатившие умиление и волнение. – Мировой..       – Ты плачешь?       – Не. Это... глаза вспотели.       Кроме таких сюрпризов, поправился в мыслях Винцент. Такие принимать хотелось за милую душу.