8 баллов по шкале Глазго

      Видеть Вито в Америке и видеть его в Италии всё равно, что смотреть на морскую рыбу в аквариуме или среди коралловых рифов. Даже несмотря на неопрятный вид – красная толстовка и потëртые на коленях джинсы, – Вито выглядел краше и увереннее, чем в Нью-Йорк. Подойдя ближе, Маттео понял, что секрет сражающих наповал перемен крылся в помытой голове.       – Это все вещи?       – Ага. – Кивнув, Маттео бросил рюкзак на заднее сиденье. – Я хотел что-нибудь прикупить здесь.       Он не смог сделать это за те дни, пока ждал Вито в хостеле. Побоялся выйти. Каждый раз, стоило лишь подумать об этом, ныла нога, будто напоминая о скверности идеи; и Маттео решил дождаться компании для походов по магазинам.       – Только после. – Вито включил одну из песен Ализе. Кокетливый девичий голос пел об Эдеме.       – Понятное дело. – Маттео поправил волосы. – Не думал, что ты всё ещё её слушаешь.       – Первая любовь. Разве я могу её предать?       Маттео хмыкнул.       Он не стал краситься, боясь шокировать бабушку сверх приличного; сегодня или завтра ей всё равно придётся хвататься за сердце, когда речь зайдёт о жизни в Америке. О Винценте, об отношениях с которым тоже лучше умолчать.       Желая закончить поскорее, чтобы вернуться к нему и вернуться с ним, Маттео больше думал о деловой части встречи. О той, где он будет объяснять, что ему нужно и как ему это нужно; будто ехал не к бабушке, которую видел последний раз в детстве, а в банк за кредитом. Ощущения были паршивые, Маттео успокаивал себя мыслями: «Ну, потреблядь я, и что? Никто же от этого не умрëт», – пока щëки краснели раньше времени и стыд грыз изнутри.       Что он скажет, когда увидит её – единственного человека, его любившего? Что почувствует? Будет ли испытываемое сильнее тоски по Винценту? Хорошо бы, если да. Вспоминать его, не имея возможности обнять, не чувствуя его прикосновений и не слыша его смеха, было мучительно; особенно зная, что он где-то совсем близко. Нужно что-то, что перекрыло бы это чувство.       Слишком много вопросов, которые кружили голову, оказались позабыты, когда машина остановилась перед резными металлическими воротами. Открылось окно автомобиля, и Вито нажал на звонок. После короткого: «Это я», – ворота разъехались в стороны, открывая путь по вымощенной камнем дороге, извилистой, словно змея. По сторонам зеленели кусты, цветение которых окончилось летом. Маттео высунул руку из окна и коснулся холодных и влажных листьев. В попытке заглушить тревогу он спросил:       – Ты бы вот здесь жил?       – Ни за что.       – А у тебя есть... представление об идеальном доме?       Вито задумчиво почесал за ухом, паркуясь между красной «Феррари» и нежно-голубой «Фиат Пандой».       – Бункер, оснащëнный на случай атомной войны. Не смейся. Я серьёзно.       – Ты не поведёшь свою девушку в бункер.       – Правда. Но ты спросил о моих представлениях, а не о совместных. Вылезай.       Маттео нехотя выбрался, ожидая увидеть раскинувшийся в обе стороны белокаменный дворец, и потерял дар речи от аккуратного домика в три этажа. С белыми стенами угадал, но не ожидал шатровой крыши, выступающих карнизов и серлианских окон – выше на первом этаже, выдавая piano nobile.       Ахнув, Маттео похлопал ресницами.       – Прошу прощения, а где двухскатная крыша? Черепица подорожала?       – О чём ты?       – Ей никогда не нравился неоклассицизм! Это я помню.       Вито пожал плечами с безразличием.       – Здесь интереснее бассейн.       – А мы туда пойдём? – Маттео обнял брата за локоть на пути к главной двери.       – Что, сейчас? – Вито покосился, приподняв брови.       – Ну, не-ет...       Но Вито обогнул дом, ведя на задний двор.       На двухуровневой площадке из тёмного дерева бассейн расположился внизу – в тусклом белом свете переливалась перламутровым блеском чистая вода. По периметру хаотично расставили столики со сложенными зонтами – они напоминали дервишей, замерших в танце.       Сверху, подле трёх шезлонгов, стояло джакузи. Маттео засмотрелся на бежевые его стены, жалея об открытом пространстве – слова Винцента вспомнились так не вовремя, заставляя кровь прилить к щекам. Здесь его бы... Он мог...       Маттео судорожно вздохнул, раздумывая, во что лучше вцепиться – в бортики или в винцентовы плечи, – но из размышлений вырвал толчок в бедро. Миг – и холодная вода попала в нос, в горло, сомкнулась над головой.       Ошарашенный Маттео вынырнул, зацепился за край бассейна и откашлялся под смех Вито. Тот незаметно перехватил рюкзак, и этот жест сгладил возмущение – в сохранности остались и телефон, и документы. Когда же Вито, отставив вещи, протянул руку, чтобы помочь, Маттео, не задумываясь, потянул его на себя. Дурачась, шлëпнул по воде, заливая брата искрящимися брызгами.       – Sei uno fesso, Vito! Sei proprio uno fesso! – смеясь, отчитывал его Маттео.       Вито ничего не отвечал, только вытирал лицо, щурясь после каждого шлепка.       – Ragazzi!       Они замерли и обернулись. Маттео увидел её, бабушку, мельком – вода заливала глаза, а бабушка стояла на балконе, с которого свисали вьющиеся лозы неизвестного растения, и на лице её смешались беспокойство, возмущение и трепет. На лице её, исчерченном морщинами, отпечатались годы разлуки, и Маттео, оторопев, позабыл о том, как держаться на плаву. Он не услышал, что она крикнула следом, потому что снова ушёл под воду.       Из бассейна он и Вито выползли, толкаясь на лестнице. В дом забежали, прячась от прохладного зимнего воздуха, и едва не столкнулись с бабушкой. Маттео замер, как вкопанный, забыв, как говорить; ему, он помнил, было, что сказать. Все придумки на пути, мысленные репетиции в машине пошли крахом.       Вито, с которого тоже вода стекала на пол, приобнял за плечи.       – Понимаю, что обниматься хочется, но мы...       – Ах! Да, конечно. – Бабушка рассеянно огляделась. – Розита, приготовь...       – Ба, она уволилась в прошлом году.       – Ты прав! О, Боже, как я могла забыть?       – Не суетись. Мы всё сделаем. Пошли, Маттео. – Вито подтолкнул к лестнице. – Сможешь набрать себе ванну, а?       Маттео кивнул, а позже обнаружил себя около горячей воды, льющейся в ванну. Вито настроил смеситель, показал, где стояли шампунь, гель для душа, бальзамы и скрабы. Добавил пену, не отрывая взгляда от Маттео, от скуки играющего с водой. Заметив, Маттео в немом вопросе поднял брови.       Нахмурившись, Вито пробормотал под нос: «Потому что тебе это позволяют», – за шумом воды его слова едва получилось услышать, а понять спустя время не вышло вовсе. Маттео не стал их толком обдумывать: вскоре забыл, оказавшись в ванне. Вода уносила с собой все тревоги. К бабушке Маттео вышел разомлевший и счастливый, безмятежно сел на бежевый диван перед журнальным столиком и вздохнул, не зная с чего начать.       Мельком он огляделся: гостиная расположилась в западной части дома, и на запад выходили панорамные окна, за которыми виднелись соседские дома и синел Мессинский пролив на горизонте. За спиной вверх тянулась винтовая лестница, словно змея с металлическим хребтом.       Маттео видел свои тёмные от воды волосы в зеркале напротив дивана. На низкой тумбе вдоль стены, под зеркалом, стояли телевизор, три суккулента в белых в точку горшках, коробочки с неизвестной мелочью. Будто стыдливо припрятанный лежал в стороне альбом – бархатная тёмно-зелёная обложка, золотистая надпись. Маттео невольно задержал на нём внимание.       – Вито, – бабушка повернулась к брату, – ты не пойдёшь?       – Не-а.       – Тебе стоит быть опрятнее.       – Ну, наверное. Ой! – Вито почесал голову, будто справляясь с зудом. – А, всё. Поздно спохватились. У меня вши.       Маттео хихикнул в кулак, и пересёкся с Вито искрящимися взглядами       – Что за шутки?! Молодой человек!..       – Ба, – мягко перебил Вито, – забей. Вон, человек сидит рядом с тобой. Как-то же справлялся без напоминаний. Я вина притащу.       Он ушёл. Маттео в мыслях спросил, сколько времени нужно на то, чтобы принести вино, и сам себе ответил: Вито не будет дольше. Предчувствие подсказывало.       Самый глупый из всех возможных вопросов пришёл на ум и в тотчас же сорвался с губ:       – Как дела?       Бабушка посмотрела на Маттео. Выбившаяся из низкого асимметричного пучка прядь волос придавала ей более растерянный вид, чем было на самом деле. Она повела худым плечом и сказала:       – Хорошо.       Требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Маттео разглядывал крупный ворс белого ковра, будто это могло помочь; сердце колотилось, стук раздавался в висках. Бабушка смотрела на его лицо, не отводя взгляда ни на миг, и тем больше стыда приходилось испытывать из-за неправильных первых слов.       Её руки, тёплые и мягкие, пропахшие кремом, коснулись щёк. Маттео поджал губы, заметив блеск слёз в её глазах.       – Я думала, что никогда тебя не увижу.       – Это всё Вито. Я недавно... вообще уехал, знаешь.       – Это было опрометчиво, – со строгостью заметила бабушка.       – Пожалуй. Сюда тоже сорвался, долго не думая, но... Оно к лучшему, наверное.       – И как же там было?       Маттео широко улыбнулся, взглядом проскользив по потолку – так собраться с мыслями, не давая слезам взять верх, проще.       – Я встретил такого человека, бабуль, ты бы знала...       Опуская некоторые подробности – о коксе, о судимости, о винцентовом лексиконе, в котором порой «блядь» было не междометием, а союзом, – Маттео говорил о нём. Он не считал, сколько раз сказал «умный», но в один момент заметил, что в одной фразе повторил это дважды; он смеялся, припоминая ситуацию со штанами, не смог сдержать восторга, когда описывал огород, и сбивчиво описал борщ, пытаясь передать всю полноту вкуса, но не имея достаточно для этого красноречия.       Маттео показывал ей фотографии: бабушка ахнула на первой от несоответствия ожиданий с увиденным. После третьей она, чуть нахмурившись, спросила полушёпотом:       – Милый, а он вообще расчёсывается?       – А это... А вообще, ну, вот... Я как бы считаю, что расчёска – это не главное, что должно быть у человека, – простодушно ответил Маттео, с деланным возмущением добавляя. – Конечно он расчёсывается!       – Такие патлы... Это не дело, конечно... Даже не знаю...       – Бабуль, но он вот человек хороший, понимаешь, вот он...       – По уму только провожают, дорогой мой.       Маттео вздохнул, пытаясь найти другую тему для разговора. Он не ждал одобрения, но даже так недовольство казалось ему... в высшей степени унизительным. Бабушка не нашла более серьёзной причины. Прицепилась ко внешности. Из миллиарда поводов осудить выбрала самый глупый, но идиотом почувствовал себя Маттео – зря понадеялся.       Бабушка перескочила на вопросы о девушках. Может, спрашивала она, Маттео нашёл себе кого-то в Америке? Ей было столько же, сколько ему, когда она вышла замуж. Да, не столько по любви, сколько для удобства, но чувств можно ждать всю жизнь, а время идёт. Ей хотелось бы застать правнуков, говорила она. Было бы прекрасно, будь его избранница итальянкой. У неё есть несколько знакомых с дочерьми, почти ровесницами Маттео.       – Разумеется, выбирать партнёра надо с умом, – назидательно заверила бабушка. – Хотя, даже это не всегда помогает. Вот Джемма, к примеру... Так хорошо сидим, но лучше, если я расскажу об этом в саду. Пройдёмся. В моём возрасте для здоровья разминать ноги так же необходимо, как и пить вино.       Сразу за порогом она рассказала о нынешней экономке Джемме, которая нашла вакансию через кризисный центр помощи. «Бедняжку бил муж, и она убежала. А мне тогда как раз нужна была новая экономка после увольнения Розитты, и...» – бабушка повернула, и Маттео увидел сидящего на качелях Вито. Качели были широкие, а их опоры оплетали цветы. Подойдя, Маттео коснулся одного из них. Пластик.       – И что с её мужем? Наняли адвоката?       – Ох, спроси у брата. Он попросился решить вопрос сам. Так вот, к чему я обо всём этом рассказываю – понимаешь, дорогой, когда я увидела её, я сначала подумала, что в произошедшим была её вина. Но... Она такая хорошая, находчивая женщина. Ей просто не повезло, – бабушка опустилась на качели, придержав юбку. – Где вино?       – Вино? – переспросил Вито, неотрывно переписываясь с кем-то. – А-а-а, точно. Вино... Я заблудился.       Бабушка скептично цокнула, взяв ладони Маттео в свои.       – И когда мы познакомились, а я понаблюдала за ней... Ох, Маттео! Как тяжело на старости лет менять взгляд на мир! Но никто не спрашивает, хочешь ты этого, готов ли к этому... Вито, – бабушка наклонилась, поцеловала его в щёку, – значительно облегчил мне жизнь. Не дал остаться старой ветошью, застрявшей в прошлом веке.       – Не вопрос, ба. Не могу же я рофлить в стороне, если ты кринжа навалишь. – Под её выразительным взглядом Вито поднял брови в ответ. – Шучу.       Он убрал телефон, закинув ногу на ногу, и тяжело вздохнул.       – Что-то случилось?       – Нет. Ничего. – Вито отвернулся, с раздражением похлопав по бедру. – Так, обдумываю... Не добавляй проблем, ладно?       Маттео торопливо кивнул, удерживаясь от замечания, что он вообще не собирался кому-либо приносить проблемы.       – Всё, теперь я точно за вином. Откисайте.       Проводив его взглядом, бабушка ещё немного посидела в саду, пока не похолодало. По пути она добавила, что Джемма в отпуске, и можно было бы прогуляться до ресторана или заказать доставку, но гораздо приятнее приготовить пиццу.       – Надеюсь, я ещё помню, как это делать, – бабушка хохотнула, накидывая кардиган крупной вязки. – Будь добр, достань муку.       Всего получилось три – salami picante, «Маргарита» и неаполитанская с болгарским перцем. Последнюю Маттео хотел отставить в сторону: «Нам хватит и две. Эта для гостей», – но бабушка не позволила. Сказала, что всегда можно приготовить ещё.       До глубокой ночи он и бабушка обсуждали прошлые, проведённые в разлуке годы; Маттео вспоминал время в университете, сплетничал об одногруппниках и жаловался на преподавателей. Она рассказала, чем закончился «Клон», и поделилась волнениями об интрижке с каким-то капитаном корабля. Маттео едва ли не подскакивал от восторга, слушая о ужине в алых лучах закатного солнца на палубе яхты. В жёлтом свете торшера блестели крупные каплевидные серьги бабушки, искрилась одна-единственная у Маттео.       Вито показал ему гостевую комнату с двумя кроватями и равнодушно согласился лечь вместе. Ловко заправил свою и помог справиться с пододеяльником. Держа его за углы, пока Вито возился на другой стороне, Маттео сказал:       – Знаешь, я и забыл, что у нас такая крутая бабушка.       – Обычная, – угрюмо ответил Вито.       – Что с настроением?       – Боюсь не успеть забрать Винцента. Вообще-то... – Вито, замерев, нахмурился. – Сейчас только понимаю, насколько он во всём этом лишний.       – Я-я... – проблеял Маттео, чувствуя, как засосало под ложечкой. Нервными движениями разгладил складки. – Мне и так думать об этом страшно, а ты...       – Он клëвый мужик. Его... жалко, что ли. Знаешь, за что сидел?       Оба сели на край кровати.       – Не-а. Не хотел, чтобы он заново всё это вспоминал, поэтому не спрашивал.       – Групповое по неосторожности. Был водителем машины, которая сбила другую.       Стянув рубашку, Маттео повесил её на высокое изножье, разгладил складки. Напрягшись, спросил, полный готовности к спору:       – Сам в это веришь?       – С трудом. Ты?       Маттео покачал головой, убрал ноги под одеяло.       – У него огород есть. И руки очень нежные. Я верю в его невиновность, хотя меня рядом не было. – Он сжал одеяло. – Знаешь, наверное, я сошёл с ума: весь мир может мне говорить о том, что он убийца, но если Винцент будет отрицать, то я поверю ему.       – Господь упаси людей от такого адвоката, как ты. За аргумент про огород ему бы пожизненное впаяли.       Вито лëг, подвинув плотно к стене. То ли перебираться на свою кровать стало лень, то ли разговор был такой – требующий полушëпота и зрительного контакта.       – А у вас что, прямо всё серьёзно?       – В смысле?       – Ну, когда девушка с парнем, то там всегда понятно, чем заканчивается: свадьба, дети, ипотека, машина в кредит, выяснение отношений... А что у мужчин?       – Да то же самое. Только мы особенные, у нас без ипотеки и кредита, а вместо «выяснений» будет «душа в душу».       – А дети откуда?       – Я же тебе сказал: у Винцента о-го-род. В капусте найдутся. Как зайки. – Маттео шумно втянул воздух. – Я хочу, чтобы ты мне кое-чем помог. Хочу вывести их на разговор. Помашу наследством и скажу, мол, «так и так, сэры-синьоры, посадили жопы и навострили ушки».       – Мысль. Можно попробовать.       – И организовать завещание. – На полный ужаса взгляд брата Маттео пояснил. – Если меня всë-таки убьют, то хочу, чтобы у Винцента были какие-то... Ну, чтобы он хотя бы по жизни не знал... проблем.       – А. Прикольно. Я бы тебе оплеуху отвесил бы за такое, да только лень.       – Ну, что?       – Много знаешь людей, для которых пара миллионов долларов на счёте взамен живого человека – норм тема?       – Не лично, но знаю. Тру-крайм ролики смотрел про то, как за страховку убивали. – Маттео судорожно вздохнул, заламывая пальцы. – Мне уже не так страшно если честно, как было.       – Но хочется хоть? Жить, я имею в виду?       – Хочется.       – Рад слышать. Значит, выкарабкаешься.       – А если бы не хотелось?       – Пришлось бы насильно выкарабкивать.       Маттео обнял Вито, лëжа чуть выше, и носом упëрся в пахнущую шампунем макушку.       – Завтра нотариуса позову, обсудим, – сказал Вито, пытаясь устроиться поудобней.       – Может, ты к себе на кровать пойдёшь?       – Потерпишь, не сломаешься. Подвинься.       – Так тут некуда.       – Ну, двигайся, двигайся, а то упаду сейчас.       Маттео как-то смог устроиться в меру удобно, чтобы у Вито получилось уместиться. С недовольством отметил про себя очередную правоту брата – потерпел, не сломался. Может, Вито был прав и в том, что получится «выкарабкаться». «Было бы желание, а всё остальное решаемо» – вера в это утверждение вспыхнула вновь.       Во всём доме пахло жасмином. В успокаивающем глубоком запахе, фруктовом и стойком, пришёл крепкий сон, полный умиротворения. В нём был Винцент, и от него тоже пахло жасмином; но только от того, что цветами пах крем, который Маттео растирал на бледных руках. В тишине крем едва слышно хлипал, оказываясь между пальцев. Чувствовались, как в реальности, шрамы, короткие и длинные, выступающие и едва заметные; сухая кожа под пальцами с грубыми подушечками, пропахшими табаком, над которыми не выступали короткие ногти. Винцент вполголоса рассказывал что-то и тихо смеялся, горячим дыханием обдавая щеку, шею, кожу за ухом. Целовал украдкой между фразами. Маттео завидовал самому себе: во сне не было никаких проблем, не было забот. Только то необъятное чувство, разделëнное на двоих, которое легко было бы обозвать «любовью»; до страшного безграничное и невыносимое в своём масштабе. Любить Винцента оказалось до смешного легко, но оставаться один на один с этим – невозможно.       Просыпаться не хотелось. Но всё-таки открыв глаза, Маттео не обнаружил рядом брата. От него на тумбе осталась записка: «Вернусь с гостями», – и носатый смайлик, «лицо Ленни». Маттео хихикнул. Это стоило того, чтобы начать новый день и приготовить ещё одну пиццу с болгарским перцем.