8 баллов по шкале Глазго

      Волнений об одежде Винцент не ждал. Он едва ли удивился бы, если бы беспокойства об этом шли от Маттео. Но Вито? Он не походил на человека, которому было не плевать, и когда Винцент это заметил, Вито пожал плечами: «Лучше так. Это сложно объяснить, но тебе стоит приодеться».       Людей в бутике, кроме них и работников, не было. Вито зашёл, как к себе домой, и сразу сказал на итальянском что-то, после чего девушка закивала и повела вглубь зала. Перед рядом привычных кабинок висела табличка – Винцент догадался, что на ней было написано «Примерочные». Но девушка прошла мимо, остановилась у тёмной двери в конце коридора и, открыв её, приглашающим жестом указала на небольшую комнатку. В ней стоял шкаф с парой пустых вешалок. Перед ним – аккуратный бежевый пуфик, углом заступающий на синий ковёр.       Винцент не сразу заметил диван у стены и журнальный столик из дерева и тёмного металла. Он оглядывался, как и Август, с недоумением, тщетно пытаясь угадать, что будет дальше; между тем, Вито и девушка разговаривали о чём-то своём, но это «что-то» явно касалось Винцента и Августа – жесты и взгляды, направленные в их сторону, никто не пытался прятать.       – Вам кофе с молоком? Сахаром? Может, чай? – вдруг спросил Вито.       – Кофе? – тупо переспросил Винцент.       – Я попрошу три чашки. Располагайтесь пока. – Он вновь повернулся к девушке.       Расположиться никто не решился. Всё, даже пол, казалось чистым и неприкосновенным, отчего малейшая вольность виделась излишней. Более того – не ясно, зачем они здесь. Винцент спросил об этом, когда девушка кивнула и ушла.       – Это для ужина. – Вито сел на диван, закинул ногу на ногу и, упершись в бедро локтëм, подпëр голову. – Вот в этом... – Он окинул их с ног до головы взглядом и поморщился. – Вас всерьёз никто воспринимать не станет.       – А какое-то менее пафосное место нельзя было найти? – Винцент опустился на пуфик. Попрыгал на месте, думая о том, что надо бы купить такой же домой.       – Зачем? Меня тут знают. Порадуйтесь: это VIP-раздевалка. Сюда заглядывают мэр, министры, какие-нибудь звëзды, избегающие лишнего внимания, ну, и... мы.       – А... ты здесь часто закупаешься? – спросил Август, неловко присаживаясь на край дивана.       – Нет. Я не люблю ходить по магазинам. Просто, если возникает нужда, то иду с несколькими людьми. Так оставляешь больше денег. А они любят тех, кто приносит деньги, потому запоминают. – Вито улыбнулся.       – Чертила хитровыебанная, – бросил Винцент.       Та девушка, что проводила их до комнаты, вернулась в сопровождении второй. В комнату они вкатили вешалку, на штанге которой не было и свободного сантиметра от висящей одежды. Винцент устал, только взглянув, и уступил первенство Августу.       Первая девушка ловко убирала вещи Августа в шкаф и подавала костюмы. В ярко-голубом Август смотрелся, по словам Вито, слишком нарядно, и его отбраковали сразу. Тëмно-зелëный, переливающийся на свету, как змеиная чешуя, не понравился Винценту: «Он как будто в болоте искупался». Следующий за этим чёрный костюм с тёмно-синим отливом не понравился им двоим.       – Слишком скучно, – сказал Вито.       – Ты типа на похороны собрался? – спросил Винцент.       Ошибкой было сказать, что Августу «не шло». Каждый пиджак подчёркивал его широкие плечи; штаны плотно прилегали к ягодицам. «Гей-катастрофа», – думал Винцент, растерянно замечая, что ничего не испытывал. Ни зависти к себе прошлому, ни сожалений. Только, может, оставался немного озадачен: неужели из всех мужчин, неужели, имея рядом Августа, Маттео всё-таки выбрал его? Как же странно и нелепо.       Вито был удовлетворён, когда Августа одели в коричневый костюм поверх светло-бежевой рубашки. Одна из пуговиц рубашки не застëгивалась на груди, и решили оставить расстёгнутыми две сверху. Август крутился перед зеркалом, как будто не верил, что это его отражение, а после, продолжая витать в облаках, сел на диван. Он выглядел, как модель для обложки «Пипл». «Самый сексуальный мужчина года».       На столик поставили три чашки с кофе и канноли – о том, что рулетики с начинкой назывались именно так, Винцент узнал от Вито.       – Там рикотта, сироп, либо ликëрное вино, либо розовая вода, – сказал он, беря одну из сладостей. – Сверху сыпят шоколад, как в этой, фисташки или... Высушенные фрукты в кубиках.       – Цукаты? – напомнил Август.       – Разве это так называется? – Вито поднял брови. – Мне казалось, что цукаты – это картофельные клёцки.       – Не-е, это цеппелины. А цукаты – это соединения синильной кислоты, – добавил Винцент.       – Это цианиды, – возразил Вито. – Цукаты – такие черви-паразиты.       Ему удалось сохранить выражение лица, но Винцент не смог: ухмылка и тихий смех сказали растерянному Августу о том, что диалог был абсурдной шуткой.       Винцент не захотел терять время: он жестом отказался от протянутых девушкой серой тройки и рубашки, взглядом пробежался по вешалке и выбрал тëмно-синий костюм и чëрный бадлон. Было менее нелепо, чем в рубашке и с галстуком, не так строго и официально. Удобного мало: костюм сидел, как влитой, будто миллиметр в миллиметр по Винценту сшитый, и в нём не хватало свободы движений. Он поворчал об этом, пока разглядывал бирку с ценой в почти восемь тысяч евро.       – Шутишь? – спросил он у Вито. – Восемь косых? Шестнадцать за два? Да тут в комплекте должен кокаин идти. – Винцент похлопал себя по пиджаку и штанам. – Я не чувствую вшитых мешочков.       Вито на это с безразличием развёл руками. Он оплатил костюмы с вальяжностью, достойной хозяина мира, но в машине открыл цифровой кошелек, раздул щеки и тяжело выдохнул.       – Ну, что? Довыпендривался? – Винцент хмыкнул.       Мимо проплывали дома, похожие друг на друга белыми стенами и черепицей цвета коричневой охры; различающиеся жильцами, цветами или вещами на балконах, запахами, доносившимся голосами. Улицы полнились жизнью, в переулке компания громко пела под гитару. Винцент спрашивал, как будет «дом», «дорога», «женщина», «мужчина», и всё, что только встречалось на пути. Вито прилежно отвечал, добавлял что-то от себя – о рынке, о продуктах, о том, что и как надо есть. К тому моменту, как дорога начала идти в гору, у Винцента голова пухла от количества слов, которые он в себя запихнул.       – Калабрия... Это же провинция? – спросил Август, глядя на скопление домов-особняков на тянущемся к небу утёсе.       – Ага.       – А что тогда такие дорогие магазины здесь делают? Разве... не лучше переместиться в центр? Милан? Рим?       – Вот эти домишки, – Вито высунул руку из окна, – все принадлежат видным людям. Живут либо в сезон, либо переезжают на старости лет.       – Типа Аппер Ист Сайда, короче, – добавил Винцент.       – Наверное. Понятия не имею, что такое Аппер Ист Сайд, но поверю тебе. Хотя, вообще не надо меня о таком спрашивать. Не я этот бутик открывал, – закончил Вито, сворачивая ко въезду одного из домов.       Ворота открылись, пропуская машину. Винцент вышел первый, остановился, чтобы оглядеться. Трёхэтажное здание смотрело на него многочисленными глазами-окнами; кто-то на первом этаже выглянул на и сразу же задёрнул штору. У Винцента мурашки пробежали по спине.       – Prego, – сказал Вито, закрывая дверь автомобиля. – Это значит «добро пожаловать».       – Твой дом?       – Не-а. Дом бабушки. Тебе рассказывали?       Вито пошёл вперёд, и Август последовал за ним, обернувшись на замершего на месте Винцента. «Блядь», – прозвучало в голове. К горлу подкатил ком.       – Вито. О таком говорят заранее... – сказал Винцент в пустоту, обречённый на встречу с человеком, который воспитал того, кто был им любим; с человеком, по рассказам Маттео представившимся, как некий полумифический образ, кто-то, чей авторитет в глазах laskи тянулся выше бобового стебля. Винцент оттянул воротник нервным движением. Плотный, как удавка. – Блядь.       Если знание о хозяйке выбило его из колеи, то увиденное в доме показалось ударом поезда. В полутьме, робко сцепив пальцы, с приоткрытыми губами и алеющим от нервного предвкушения лицом стоял Маттео. Сначала Винцент решил, что ему привиделось. Или это был кто-то, очень на него похожий. Гостиная покачнулась, а потом Винцент понял, когда почувствовал плечом дверной косяк, что покачнулся на самом деле он сам.       – A... amore!       Маттео вмиг оказался рядом, его рука придержала под талией. Винцент дрожащей рукой протёр лицо, вспоминая. Он точно сказал ему остаться и сидеть смирно. Он точно это сказал. Они говорили об этом.       Они говорили об этом, потому что его laska, милый, глупый Маттео трижды чуть не умер – в гостинице, на вечеринке, после больницы, – и он не мог сунуть голову в осиное гнездо. Он не должен был заставлять Винцента проходить через это ещё раз.       Вокруг, казалось, образовался непроницаемый вакуум. Нечем стало дышать и заложило уши. Винцент положил обе ладони на смуглые щëки, прижался покрытым испариной лбом к чужому.       – Ты зачем это сделал? – Поцеловал. Порыв почти животный, неосознанный. Будто в попытке убедиться, что вот он, настоящий, из плоти и крови. – Зачем ты это сделал? Зачем? Зачем? Чёрт тебя дери, зачем ты это сделал? – Вопросы перемежались с поцелуями, жгучими, на границе с укусами. – Зачем, скажи?       Помада на растерянном лице Маттео размазалась. У неё был маслянистый вкус.       – Не мог... оставить тебя одного.       – А в этом что, блядь, – от отчаяния голос сорвался на высокие ноты, – какая-то есть романтика, по-твоему?       Очень вовремя в разговор включился Август. Положив руку на плечо, он мягко отвёл в сторону Винцента, который из-за оцепенения не смог сопротивляться. Потрясение перетекало в острое, мучительно обжигающее чувство предательства. Тем вечером Винцент не приказывал и не просил. Он умолял. И, поверив в благоразумие человека, ради которого был готов на многое, увидел его там, где его не должно быть.       Маттео сконфуженно огляделся. Помимо него, в комнате были пожилая, но статная женщина, девушка около двадцати пяти и мужчина, на вид тридцать с лишним лет, с залысинами на висках.       – Давайте ужинать, – вполголоса произнёс Маттео, потупив взгляд от неловкости.       Вито проводил в столовую, и перед тем, как оказаться в другой комнате, Винцент оглянулся. Маттео вытирал красные разводы. Среди них оказалась не только помада – алая капля выступила на нижней губе.       Столовая оказалась небольшой, но просторной комнатой: стол с серыми ножками казался лёгким и воздушным, подстать ему были стулья. Светло-бежевые полосы чередовались с белыми на стенах. Винцент сел, ссутулившись и рукой подперев лоб. Голову сжало, как тисками, и тошнота подкатывала к горлу. Напавшая слабость состарила на тридцать лет.       Тарталетки с икрой и лососем не разошлись даже на четверть, когда Вито вернулся с кухни с тарелками супа. Пиджака на нём не было. Винцент жестом показал, что суп ему не нужен. Вито поставил и, как бы потянувшись за салфеткой, склонился к уху:       – Пошли курить.       Немного выждав после его ухода, Винцент вышел без слов. Идя по коридору, он подумал о том, что это было невежливо, но едва ли беспокойство своевременно. Начал он впечатляюще.       Кухня была в конце. Удалена от столовой, чтобы суета и звон посуды не мешали светской беседе. Просторная, по размеру походила на небольшую студию в Нью-Йорке. В бежево-голубых цветах, чистая, словно новая, и светлая. С ещё одной дверью – на улицу, – в противоположной стене. Спиной оперевшись на раму, Вито курил.       На столе были три пиццы, стеклянная посуда для запекания с рыбой, окружённой лимонными дольками и черри. Кувшин с водой, в которой плавали листья мелиссы и кубики льда, около до краёв полной салатницы.       – Ты в доме дымишь?       – Маленькая вольность. – Вито пожал плечами. – Что с того, если никто не знает?       – Узнают ведь. – Переступив порог, Винцент встал рядом. От сигареты отказался – не то настроение. – Что тогда будешь делать?       – Вот когда узнают, тогда и подумаю. Ты как?       – Надо отвечать, да? – Винцент скривился.       – Мне в голову не шло, как подвести к разговору. «Выглядишь паршиво» – слишком грубо. «Тебе как будто в кашу насрали» – забавно, но смеяться буду только я.       – Не чувствую, что сейчас, типа, готов о чём-то вообще осмысленно разговаривать.       – Хочешь анекдот?       – Нет. – резко отказал Винцент и с усталостью добавил. – Не носись со мной, как наседка.       – Как скажешь.       – Я не до конца выкупаю, нахуй тут нужен.       – Представь, будто это знакомство с роднёй. Оно бы всё равно...       Раздражённо нахмурившись, Винцент перебил:       – Это не ответ.       – Так получилось. – Вито посмотрел на опешившего от простоты ответа Винцента и пожал плечами. – Если бы Маттео не появился, эта встреча не состоялась бы. Nonna просто... оценивает вас обоих из-за... Там свои тонкости, не бери в голову.       – Издеваешься? То есть, вы что-то мутите. а я... – Винцент вдохнул и медленно выдохнул. – В жопу. Ладно. Я пойду.       – Удачи там.       Когда Винцент пришёл, разговор никто не оборвал. Всё продолжалось так, как будто ничего не случилось, и тем проще было спокойно сесть, и тем сложнее было извиниться. Может, подумал Винцент, извинений от него никто и не ждал.       Мимо проходили обсуждения, натужно-повседневные. Маттео сидел напротив, бросал взгляды украдкой, и ронял еду с вилки. Всё валилось у него из рук. Винцент ковырялся в положенном салате, – к супу так и не притронулся, – когда ему почудилось касание к ноге. Он поднял голову и поспешил отвести взгляд, но касание повторилось. Маттео привлекал внимание.       Пальцев показав на вилки, он согнул мизинец и большой пальцы. Винцент недоумённо нахмурился. Вилка и три в уме не складывались. Маттео ещё раз показал на вилки, выдвинул вперёд третью по счёту и сказал одними губами: «От края тарелки. По счёту блюд». Винцент понял и благодарно кивнул. По указке Маттео ткнул Августа, чтобы сказать о том же.       – Как вам суп?       По повисшей тишине и направленным взглядам, Винцент понял, что вопрос для него. Он смотрел на бабушку Маттео, не зная, что ответить. Против воли вырвалось лишь:       – А?       – Маттео сказал, что у вас нет аллергии. Не пришёлся по душе?       – Нет, я... Просто... Я не...       «Не хочу»? «Не голоден»? «Не могу спокойно есть, когда у меня парень заявился туда, где его могут пришить»? Что из этого говорить?       – Пицца, бабуль, – очень мягко произнëс Маттео. – Я обещал Винценту итальянскую пиццу.       – Вот как. Бережëте место? – она улыбнулась. – Маттео, ты не успел нас представить.       – Ах, да! Винцент, Август, это моя бабушка Сильвия Абати. Бабуля, это Винцент и Август, мои друзья из Америки, – отчеканил Маттео, как если бы репетировал этот момент.       – Очень рада знакомству.       – А... Да, тоже. – Снова лёгкий пинок под столом. – Мне очень приятно, синьорина.       Она рассмеялась, прикрыв рот.       – Боюсь, я вышла из возраста синьорины. Синьора, прошу.       Винцент, поглощённый мысленным подсчётом ошибок, ничего не сказал.       – Вы из Хорватии, насколько я знаю? Совсем рядом. Как так получилось, что вы оказались в Америке?       – А-а, ну... По работе переехали с отцом.       – И кем работает ваш отец?       – Он врач. – Винцент не думал над ответом. В этой версии его устроило отсутствие откровенной лжи и престижность.       – По его стопам вы не пошли, правильно понимаю?       – Не срослось.       – Что же, бывает. Однако, неужели в Хорватии врачу сложно найти работу? Из какого вы, кстати, города?       «Это разговор или допрос?» – подумал Винцент, чувствуя себя так же, как и когда-то на собеседованиях после отсидки. Будто оценивали с ног до головы, но забавы или галочки ради: всё уже решено, и ответы ни на что не повлияют. Раздражение смешивалось с чувством безосновательной ничтожности, и самоуважение втаптывали в грязь.       – Из... Я не из города. Я из посёлка.       – Ах, насыщенная деревенская жизнь. После тихой природы наверняка сложно было привыкнуть к крупному городу.       – Нет. Нормально. – Наверное, подумал Винцент, стоило с ней согласиться. Но аборигеном из лесов он выглядеть не хотел. – Дядя во многом помог.       – У вас и дядя в Америке?       – У меня дядя с тётей.       – А что же отец?       – Он... пропал без вести пару лет назад.       – Хм. Прошу прощения. Не знала.       Винцент скользнул взглядом по Маттео, ища поддержки, знака, чего-то, что помогло бы справиться с чувством, словно его грязное бельё ворошили при всех. Маттео, замерев, смотрел на бабушку круглыми глазами, и стало ясно – всё она знала. Не исключено, что он, вероятно, просил эту тему не поднимать.       – А вы?..       – Дяде помогаю.       Наступила неловкая тишина. Сильвия ждала конкретики, которую Винцент избегал. Смотрел в глаза, давя желание сказать: «Всё? Теперь-то я пожру спокойно?»       Правила хорошего тона не позволят свести разговор к самым острым темам – о сроке и о нынешней работе; но, недоговаривая, Винцент и так давал понять, что всё у него не гладко. Надо было врать. Врать, особенно людям в преклонном возрасте, не учили ни отец, ни Кост. Оставалось только вертеться, как уж на сковороде.       Сильвия, видно, почувствовав, что разговор зашёл в тупик, взглянула на Августа.       – Вы из полиции, насколько я знаю?       – Да, я офицер тридцать девятого управления.       – Должно быть, семья гордится вами.       – Н-наверное.       Голос у Августа был ровным, но лицо – пунцовое. Хотелось как-то приободрить, хотя бы жестом; но не отвлечь. А он бы отвлёкся.       – Сложная работа, не так ли? Как сейчас с порядком в Нью-Йорке?       – Ну-у, соскучиться сложно, – Август нервно усмехнулся. – Всё не гладко, но если бы было гладко, мне бы и не платили.       Послышались смешки, и даже Сильвия улыбнулась. Ну, ещё бы, удручённо подумал Винцент, это же Август. Если не за красивые глаза, так за умение располагать к себе его бы и в наркопритоне облизали бы с ног до головы.       Чужая нога погладила по голени. Маттео кивнул на дверь, повернулся к бабушке:       – Нам с Винцентом нужно отойти.       Она кивнула, не отрывая взгляда от Августа.       – Да-да, конечно, иди. А, будьте так любезны, расскажите об академии...       Выйдя на улицу, Винцент откинул голову, затылком ударился о стену. В висках гудело. Солнце клонилось к горизонту. Алое, будто воспалённое, распухшее и светом резавшее глаза.       Маттео стоял близко, и сладкий запах его духов был сродни удушающему газу. Звук его голоса рождал тревогу. Винцент осмотрелся, сел на белые перила каменной лестницы. Долгое время не мог что-либо сказать. Не справлялся с весом переживаний. Маттео достал сигареты, и в этот раз Винцент не стал отказываться.       На Маттео был нежно-голубой костюм и бежевый бадлон. Пиджак, на пару размеров больше, свободно растёгнут, из нагрудного кармана выглядывал платок. Одна рука в кармане, во второй – сигарета. Винцент давно не видел его без макияжа.       – Зачем ты так со мной? – спросил Винцент в полном бессилии. – Это жестоко. Я ведь... всё объяснил. Мне казалось, ты поймёшь. То, что я говорю... что-то для тебя значит?       Маттео тяжело вздохнул, отворачиваясь. Ответа от него Винцент не дождался. Звенящая тишина действовала на напряжённые нервы.       – Как ты вообще... я думал, мы... – Он поджал губы. – Я жопу за тебя рвал. Коста подставил. Коста, понимаешь? Он – всё, что у меня от семьи осталось!       Винцент вскочил, порывисто зашагал из стороны в сторону. Гнев клокотал внутри, ругательства подступали к горлу; и в то же время подтачивало чувство полной безнадёжности, от которого хотелось лишь сесть и выть.       – И это – твоя благодарность?! Сначала нажраться наркоты, а потом подставиться?! Нахера я тут нужен, если ты всеми силами убиться пытаешься?! – Не выдержав, схватил Маттео за пиджак, заставляя посмотреть на себя. – Скажи что-нибудь.       Его взгляд скользнул в сторону дома, и на мгновение внутри всё замерло от страха того, что Маттео сбежит от ответа. Он казался к этому близок, но в конце концов спросил:       – Почему ты так не веришь в меня?       – Потому что я тебя знаю, – бросил Винцент, продолжая держать ворот пиджака. – И знаю себя. Это не «неверие», перестань переворачивать!.. Это факт – я смыслю в этих делах больше, чем ты.       – Bene. – Маттео мягко убрал его руку. – Вот и узнаем, насколько.       Он выбросил окурок в урну подле лестницы, развернулся и ушёл. Просто оставил на улице, не желая слушать; предав однажды, теперь счёл это недостойным внимания.       Винцент замер с открытым ртом и пришёл в себя, когда сигарета, дотлев, обожгла пальцы. Не вернулся к ужину. Сел на ступеньки, устроив локти на коленях, и схватился за голову.       Солнце коснулось горизонта, когда Вито вышел с самбукой и двумя коньячными бокалами. Помимо этого, из его кармана торчала бутылка с чем-то белым, которая едва не выпала, когда Вито сел рядом.       – Хочешь по-итальянски или классически?       Винцент тяжело вздохнул. Ему хотелось по-хорватски. Дома, с голубцами, чтобы Кост и Агата сидели напротив. Чтобы без чужой земли и чужих людей, но с мирным спокойствием вокруг и в душе.       – Хорошо, давай классически... – сказал Вито, наливая самбуку в один из бокалов.       Чиркнула зажигалка, и синее пламя загорелось на поверхности алкоголя. Винцент взял протянутый бокал, выждал и резким выдохом сдул огонь, чтобы ещё горячую самбук влить в себя. Обожгло горло, теплота прошла до желудка.       – По-итальянски – это как? – спросил без интереса, только ради того, чтобы заполнить тишину.       – Запиваешь молоком, но не смешиваешь, – ответил Вито, откручивая крышку с бутылки из кармана. – Можем подождать. Пока все разойдутся. Там есть бар. Намешаю коктейлей.       Винцент тяжело покачал головой, подавая бокал для второй порции. Поднял взгляд, чтобы скривить лицо от знакомых черт на чужом лице.       – Ты знал, что он так сделает?       Вито выдержал паузу, и по ней Винцент всё понял.       – Да.       – Почему не сказал?       – А надо было? – Вито вскинул брови. Если бы не алкоголь, ударивший голову, Винцент начал бы орать на него. – Ты его знаешь лучше, чем я.       – После этого, не думаю, что я его знаю.       – Тогда понятия не имею, чем вам помочь. Я инженер, а не семейный психолог. – Вито выпил самбуку и отпил молока.       – Так, может, тогда нахер пойдёшь?       – Я-то пойду, а ты останешься и будешь сидеть один. Тебе оно надо?       Второй бокал самбуки Винцент тоже запил молоком. Теплота алкоголя, его едва заметное жжение скрылись за прохладой и мягкостью, но это все впечатления. Неподходящие время и обстоятельства, чтобы пить ради вкуса.       – Это какой-то пиздец. Так, блядь, нельзя делать, – протянул, опуская голову, Винцент, пока Вито мягко перехватил пустой стакан. – Я таким говном себя чувствую. Четырежды наëбанным. Ты! – Винцент резко выпрямился. – Ты же его старший! Иди, дай ему пизды!       – И в мыслях не было, – меланхолично отозвался Вито, и добавил, выдержав гневный взгляд: – Я не собираюсь лезть в ваши отношения.       – Это выходит за рамки наших отношений!       – Не совсем. Он делает ровно то, что нужно. Да, это риск, но риск оправданный.       Липкий холод, коснувшийся кожи от макушки до пят, сковал, тошнота подкатила к горлу. Винцент сжал пальцы в замок, пытаясь осознать, переварить услышанное. Вито говорил на понятном языке совершенно непостижимые вещи.       – Ты себя вообще слышишь? – вполголоса спросил Винцент. – Оправданный риск?..       – Пока Маттео не бегает с плакатом «стрелять сюда» по улицам, у него столько же шансов нарваться на неприятности, сколько было в Америке. Ну, может, чуть больше. Совсем немного. Он нам... – Вито осëкся. – Он мне нужен. Я хочу закончить всё малой кровью. Эгоистично? Да.       Вдалеке скрипуче крикнула чайка, разрезав повисшую тишину. Кадык Вито вздрогнул, взгляд ушёл в сторону.       – Тебе стыдно, – удивлённый собственному озарению вполголоса произнёс Винцент.       – Мне стыдно, – согласился Вито, – за то, как всё обернулось. И за то, что пришлось втянуть тебя. Я знал, что он вернётся, если с тобой что-то случится. Иногда успокаиваюсь тем, что... повод ты подкинул сам. – Он опустил голову, спрятал лицо в сложенных на коленях предплечьях. – Но это оптимальный вариант.       – Собираешься ловить на живца?       – Вроде того.       – Вау. Какая ты пидрила, – сухо бросил Винцент и улыбнулся, когда Вито издал тихий смешок. – Редкостная.       – Если это плата за то, чтобы не позволить ситуации перерасти в катастрофу, то она невелика. Пожалуй, с этим можно смириться.       – Но ты ведь уже... – Винцент запнулся. – Тот парень в промзоне...       – М? Он жив.       – Жив?       – Да-а, – Вито потëр подбородок, поднимая взгляд к небу. – Маттео откусил ему половину члена, но... Сработали как обычно. Вызвали скорую. Я этим не горжусь, но у меня есть принципы.       Винцент осторожно уточнил:       – Не гордишься тем, что спас его, или принципами?       – И тем, и другим. Первое решило бы часть нынешних проблем. Второе осложняет работу. Короче, – торопливо продолжил Вито, – мы его спасли, но до конца жизни ссать он будет через трубочку.       – Ну, не думаю, что был иной вариант, – неуверенно пожав плечами, возразил Винцент. – Можно было и яйца ему заодно отстрелить к хуям собачьим.       Он достал сигарету, и в полной тишине Вито, будто читая мысли, поднëс включëнную зажигалку. Благодарностью был кивок.       Жалобы, и свои, и чужие, опустошали, и этим приносили облегчение. В голове – ничего. Только глаза щипало и не оставляла в покое тяжесть на сердце, но Винцент об этом не думал. Он вспоминал поездку с Костом, музыку из автомагнитолы и проплывающие за окном ели, сосны, берёзы.       Почти двадцать лет назад звук из динамиков был хуже. Даже знакомые слова различались кое-как. Потому что бы не играло в машине, Винцент подпевал на выдуманном языке.       Кост ворчал на «попсовость» Ивана Микулича, а Винцент кивал, молча о том, что не так давно видел его выступление на Евровидение. Да и отец любил слушать, если было лирическое настроение. Винцент об этом узнал, когда отец учил его настраивать радио. Как раз попали на Микулича.       То ли в том же году, то ли немного позже, Кост подарил рацию. Позывное «Коршун» он не одобрил и упорно звал Винцента «Зябликом». Винцент не менее упорно обижался.       – Знаешь-ка, что, – Винцент встал, отряхнулся больше для вида. – Идите вы нахер. Оправданный риск? Не, нихуя. Тут уже напрямую рискуете моей кукухой, а я за себя не ручаюсь, если она слетит. Да и в планах у меня такого не было. Ещё и это всё... Обезьяной себя чувствую. Цирковой.       – Билеты купить?       – Я не сказал, что умываю руки. Мне просто надо расставить все точки над «и».       Винцент вернулся в дом под озадаченный взгляд Вито. На кухне звякнула друг об друга посуда, раздались тихие шаги, но никто не вышел. Минута уединения ушла на раздумья.       Вступить в отношения он успел, позабыв о том, что основная часть трудностей была в их сохранении. Головокружительная любовь, заставляющая забывать обо всём на свете – где всё это было? Остались только последствия ошибок – и самого Винцента, и Маттео, – ощущение предательства и подорванное доверие.       Всю жизнь только это Винценту и перепадало. Тяжесть смирения обрушилась в пятикратном размере. Бывший до Августа изначально был уродом, но тогда Винцент только и делал, что пытался разрушить себя до основания. Август должен был залечить оставшиеся раны, но не заслужил такого груза чужих травм.       Маттео был исцелением. Сам по себе. Его смех и улыбки возвращали во времена светлой беззаботной юности; звук его голоса пробуждал немеренно нежности в человеке, его слышавшем; он был достаточно умён, чтобы в нужных моментах притвориться глупым, и в меру беспечен, что делало его особенно милым. Его вера в Винцента и Винценту казалась запредельной. Он любил так, что от его чувств легко получалось любить самого себя.       Он сказал, что ему бы хотелось создать с Винцентом семью – если бы он не хотел детей, Винцент готов бы был отказаться от этого только ради него. Но он это сказал. Он был во многом исполнением всех робких мечт, на которое надеяться всерьёз – постыдно; за исключением редкого самодурства и невероятного легкомыслия.       Самодурство и легкомыслие Винцент бы простил, если бы под удар не попала бы его семья. Люди, его вырастившие, в голову вложившие всё светлое с таким трудом, что даже после тюрьмы, кокаиновой зависимости и скорбных лет саморазрушения, какие-то хорошие качества при Винценте остались. И эта была та чёрта, которую никому не позволено было переступать.       Пьяные мысли в голове путались, руки холодели.       Он заметил ладонь, тянущуюся к пустой тарелке, и обернулся. Маттео стоял на расстоянии пары футов. Во рту пересохло. В тишине звякнул костяной фарфор в стопке посуды, которую Маттео держал.       – Ты как? – боязливо спросил Маттео.       – А сам как думаешь? – вяло огрызнулся Винцент, сложив руки на столе и подперев ими голову. Холод сковал пальцы.       – Знаю, неожиданно, но... – Он вздохнул, замолчал, подбирая слова. – У меня... есть ид...       – Перестань. Просто... прекрати.       Потребовалось много сил, чтобы посмотреть на Маттео. Их остатки. Винцент собрался кое-как, стараясь примириться с тем, что происходящее реально.       – Давай на этом остановимся. В смысле, я не думаю, что смогу... теперь относиться к тебе, как прежде.       Он собирался продолжить, но прервал громкий звон. Маттео выронил посуду, которую держал, и множество осколков вмиг оказалось в его ногах.       – Что?..       – Есть множество вещей, на которые я был готов ради тебя, – севшим голосом сказал Винцент, опешив от его реакции. – И множество я делал. Даже то, что здесь... Я закончу начатое. Ради Коста хотя бы. Но такое пренебрежение к себе, – он покачал головой, – я никому с рук спускать не собираюсь.       Маттео, замерев, отвёл взгляд и прикрыл ладонью открытый рот. Некоторое время ему потребовалось, чтобы осознать услышанное. Трудно было в этот момент не дать слабину. Винцент сжал кулаки, короткими ногтями впиваясь в кожу.       – Спасибо тебе за всё. Если получится, останемся друзьями. Это не значит, что ты как человек плохой; просто нам не по пути. И я вовсе не...       – П-прости, – Маттео неловко повёл рукой в воздухе, перебивая. – Мне н-нужно... Я... отойду.       Винцент кивнул и, проводив его взглядом, собрал осколки в одну тарелку. Мысли о собственной жестокости решительно отметал, успокаиваясь тем, что так лучше для них обоих. Он не нужен Маттео – элегантному, красивому юноше от мира искусства; а Маттео не нужен ему – не интересующемуся художествами человеку, с работой за чертой закона и прошлым вечного изгоя. С самого начала их отношения были обречены.       В конце концов, так будет проще действовать дальше.       Вито вернулся и поставил бокал. Похлопал севшего за стол Винцента по плечу.       – Всё нормально, amico?       Винцент не смог хотя бы кивнуть. Опека Вито, берущая начало в его чувствах вины и стыда, делала только хуже.