8 баллов по шкале Глазго

      Паралич ума – так Маттео назвал то, что случилось после разговора с Винцентом.       Он должен был убрать посуду, но теперь не был уверен, что помнил, как дышать. Внутри оборвался натянутый до предела трос, рухнула опора, сломался стройный механизм; всё полетело к чëрту, в Тартарары, сгорело синим пламенем, исчезло, растворилось, уничтожилось, оставив после себя бескрайнюю пустыню серого пепла.       Одна фраза разделила жизнь на «до» и «после». Одна фраза сделала её невыносимой до жгучей боли за грудиной. Слабость в руках, дрожь в ногах, хаос в голове и тяжесть на сердце – всё это навалилось скопом, резко, будто придавило бетонной плитой. Вернувшись на кухню, Маттео понял, что в удушающей атмосфере дома, в котором пережило потрясение всё его существо, ему нигде не было места. Нет уголка, в котором он способен найти покой.       В случившееся нельзя поверить. Невозможно это принять. Мысль о смирении представлялась невыносимой.       Что-то в Маттео умерло, и трупный яд отравлял разум. Он не мог мыслить дальше того мгновения, в которое Винцент расстался с ним. В нём потеряно было всё ценное, что Маттео имел, несмотря на обстоятельства; ни деньги, ни успехи в карьере, ни произведения искусства, о которых он знал, но безграничные восхищение и любовь, будоражащие душу и вселяющие надежду на будущее. Всё заволокло туманом, не видимым, зато ощутимым. В одночасье всё потеряло смысл.       Когда зашёл Август, Маттео обнаружил себя сидящим на стуле с зажигалкой и сигаретой в руках, не помня, как и когда успел их взять. Палец соскальзывал с колёсика, дрожал, и спустя несколько попыток закурить Маттео так и не смог зажечь сигарету.       – Всё в порядке? – настороженно спросил Август, надевая перчатки, лежавшие рядом с раковиной. – Ты очень бледный.       – Там. – Маттео вытянул руку. – Посудомойка. lasciare i piatti.       – Мне не сложно.       – Просто убери.       Август кивнул, принимаясь складывать посуду. Его присутствие стало и пыткой, и спасением – плакать перед кем-либо не хотелось и слëзы удалось сдержать, но чувства требовали выхода. Маттео, как парализованный, сидел, остановив взгляд на потолке.       – Было очень вкусно. И дом роскошный. Я думал, что тут могла бы быть какая-нибудь... домработница.       – В отпуске.       – А. Понял.       – Помоги мне. – Маттео протянул сигарету и зажигалку.       – А твои лёгкие?       Маттео уставился на Августа исподлобья, напряжённым молчанием пытаясь донести всё, что думал по этому поводу. Август покачал головой.       – Я не смогу.       – Не умеешь?       – Морально не смогу тебя травить своими руками. Попроси Винцента. Где он, кстати?       Звук знакомого имени человека теперь чужого сорвал все ограничения. Слëзы хлынули вмиг, слетел с губ протяжный вой, и Маттео, склонившись, спрятал лицо в коленях. Август, опустившись на корточки, суетливо и испуганно спрашивал о чём-то, но его слова пропали за причитаниями и шумом в ушах.       Маттео вздрогнул, когда закрылась дверь. Огляделся. Помешательство не позволило заметить как Август отвёл его в одну из комнат для гостей. Мысль о том, что весь дом слышал рыдания породила ужас; от ужаса скрутило желудок и тошнота подступила к горлу.       На тумбочку рядом с кроватью опустился стакан с водой.       – Что случилось? Вы поругались?       При одном воспоминании губы задрожали и слëзы вновь полились рекой. Август усадил на кровать, и Маттео, вцепившись в его руку, попытался унять тряску в своих. Что ему сказать? «Поругались»? Всё рухнуло.       Само состояние стало для Маттео неожиданностью. Он не помнил, привязывался ли так к кому-либо ещё, но точно знал, что никого и никогда не любил хотя бы вполовину так же сильно. Никто не вызывал в нём столько искреннего, бескрайнего восхищения, сколько Винцент; никто не был настолько внимателен и добр, сколько Винцент; и не было человека, с кем сильнее хотелось бы прожить жизнь, разделив каждый миг.       От испытываемых эмоций Маттео стало жалко себя, и это только усилило плач.       Поняв, что всё серьёзнее, чем «поругались», Август неловко замолчал. Ему потребовалось время, чтобы набраться смелости для разговора.       – Мне уйти или остаться?       Маттео продолжал плакать, но уже тише, почти бесшумно.       – Можешь... остаться? Пожалуйста?       Он подвинулся, освобождая место для Августа, хоть нужды в этом и не было. Охватившая слабость в теле заставила откинуться на спину, вытянуть ноги. Маттео сложил руки на груди, надеясь унять боль. Сжигала изнутри, как кислота.       – Могу чем-то помочь?       – Мы разошлись, – кое-как выдавил Маттео не своим голосом. – Disse, что... Сказал... Ч-что... – Он громко всхлипнул и вытер мокрый нос. – Б-больше такого не пот-терпит.       – Из-за того, что ты приехал?       Маттео кивнул. Со вздохом Август лёг рядом, подперев голову.       – Ты злишься?       – Август, – Маттео взглянул полными слёз глазами, – в том-то и дело... – Голос его дрожал, соскальзывал на шёпот и фальш. – Я даже позлиться на него не могу. Я чувствую себя таким... н-несправедливо... несча-а-астным.        Ему потребовалась ещё одна пауза, полная всхлипываний, чтобы продолжить.       – Я могу понять. Правда. Ну, то есть... Нет, не могу. Или могу? Я не знаю. Я хочу, чтобы он вернулся. Нет, стой. – Маттео, повернувшись, вцепился в грудь Августа, уткнулся, ища убежища. – Я хочу, чтобы мы никогда не встречались. Никогда!       Это была ложь, от которой онемел язык и плечи сотряслись от рыданий. Маттео не знал, сколько времени уже прошлого с того момента, как всё случилось; он боялся посмотреть на часы. Сколько бы ни было – час, два, три, – этого было недостаточно. Не достаточно будет дня, недели, месяца. Жизни. Не отболит. Не отпустит.       Он думал, что делал всё правильно, пытался помочь, забыв о прослушивании, забыв об опасности; теперь остался ни с чем, и обида высушивала душу. Всё смешалось в ядовитый коктейль из эмоций, одинаково сильных. Невозможно было разорваться между ними. Маттео подумал о том, что это впору назвать агонией, и тут же пристыдил себя за излишний пафос.       Винцент, Винцент, Винцент – имя вытеснило мысли. Запах его чувствовался даже рядом с другим человеком. Звук его голоса легко было обнаружить в собственных всхлипываниях. Кожа его рук – под пальцами, улыбка его – перед глазами, касания губ – на щеках.       Дверь распахнулась. Маттео, вздрогнув, подскочил, надеясь увидеть его. Сердце камнем упало от того, что на пороге оказался Вито.       – Мы тебя... Что случилось?       – Неважно. – Маттео протёр глаза. – Что ты хочешь?       – Тебя ждут. Надо бумажки подписать.       – Куда мне?..       – Я провожу.       От комнаты по лестнице до кабинета Маттео смотрел под ноги, надеясь, что не услышит Винцента. Когда переступил порог, заставил себя включиться в обсуждение.       Луиза, нотариус, выглядела очень молодо для своих тридцати двух. Её голос был звонкий, как у школьницы, пока она объясняла то, что договор дарения в нынешней ситуации будет бессмысленным. Если с Маттео что-то случится, действие его аннулируется.       – Но если сейчас оформить как завещание или... – несмело начал Маттео, пытаясь говорить знакомыми словами о незнакомых вещах. – Тогда между мной и Винцентом будет связь в документах. А если её найдут...       – Я хочу оформить передачу через договор купли-продажи. – Луиза указала на Нико Манджи, формального капо Вито. Он стоял в углу комнаты, держа руки в карманах. – Во-первых, Нико получит все права на твою недвижимость...       – У меня есть недвижимость? – Маттео вскинул брови.       – Я про то, что хочет передать синьора. Твоё присутствие в этой цепочке необходимо, чтобы в любой момент можно было избавиться от остальных её звеньев, – Луиза проскользила пальцами по строчкам, – и вернуть всё тебе. На тебя оформляется доверенность, которая даёт право от лица синьоры совершить сделку купли-продажи. Ты продаёшь недвижимость Нико, – каждый шаг Луиза сопровождала жестами, – на таких условиях, которые можно оспорить в суде. А Нико, в свою очередь,в подходящей момент передаст всё твоему...       – Луиза, прости. Мне жаль, но я... я вообще ничего не понимаю. Просто скажи: схема рабочая?       – Это всё, что у меня получилось придумать.       – Тогда всё в порядке, я тебе верю.       Она неловко улыбнулась.       – Мы не так уж давно знакомы. По сравнению с тем, как настороженно относятся другие...       – Dio mio! – Маттео театрально всплеснул руками. – Глупцы! Ты же до сих пор не в тюрьме! Значит, специалист из тебя – что надо.       Он улыбнулся, когда Луиза рассмеялась.       – Мне только хотелось бы уточнить: а зачем продавать? – спросил Маттео, когда услышанное немного уложилось в голове.       – Нужно отмыть немного деньжат, – ответил Нико раньше, чем Луиза. – А более подходящий повод сложно придумать.       – К вам вопросов не будет? – простодушно уточнил Маттео. Не желая вдаваться в детали, хотел убедиться, что ничего с причастными людьми не случится.       Нико криво усмехнулся. Вопрос его, показалось, оскорбил.       – Думай о своих заботах, парниша.       – Хорошо, хорошо, если больше нечего обсудить, – Луиза протянула ручку и бумаги, – ознакомься спокойно и подпиши.       Предыдущие объяснения Маттео счёл достаточно исчерпывающими, чтобы не утруждаться чтением. Но его взгляд запнулся о выделенные жирным шрифтом цифры. Дыхание перехватило, и Маттео сипло воскликнул:       – Stai scherzando?! Что это за цифры? Сколько-сколько? Я не...       – Ты не в курсе? – растерянно уточнила Луиза.       – Теперь в курсе, – невозмутимо ответил Вито, обмахивая Маттео несколькими листами.       – Вито, ты не сказал? – спросила бабушка, поднимая брови.       – Вылетело из головы.       – У тебя вылетело из головы! – Маттео сорвался с места. – Вылетело из головы, coglione!       – Милый, – бабушка мягко положила ладони на плечи, – пожалуйста, спокойнее.       Маттео плавно, как смог, отошёл от неё.       – Двенадцать гектаров! Тринадцать с половиной миллионов евро! Вито, ты козёл! – Взяв передышку, Маттео повернулся к Никко. – Что по налогам? Сколько?       – Если регистрировать это как место проживания, то...       – Он не возьмёт, – перебил Маттео, вглядываясь в написанное, чтобы убедиться, что не сошёл с ума. – Это... Если откажется, надо будет продать, но... У кого вообще есть такие деньжища?.. – Опустившись в кресло, Маттео стёр испарину со лба. Порывисто подписал два экземпляра. – Забирайте. Делайте, как хотите, но чтобы у Винцента это было или... Или вся сумма в случае продажи. Тринадцать миллионов... Bordello. Я пойду. Извин...       – Я хотела с тобой поговорить о твоих друзьях, – сказала бабушка.       – А что с ними?       – Не понимаю, кого ты привёл.       – Ох, не-ет, – Маттео закатил глаза. Будь у него иное расположение духа, такого бы он себе не позволил.       – Ты хочешь отдать часть моего имущества человеку, который едва ли способен на доверие. Почему мне нужно доверять ему?       – Я не прошу ему доверять! – беспомощность всплеснув руками, возразил Маттео. – Ты ведь отдаëшь всё мне, и... Я ему доверяю. Я. Этого недостаточно?       – И ты просишь, – с нажимом и повысив голос, продолжила бабушка, – в дела семейные посвятить посторонних людей, не способных быть откровенными. Это нечестно и неуважительно по отношению ко мне, Маттео.       – Да, у них есть свои... тараканы, но, ба, Винцент и Август – хорошие люди.       – Я в это верю. Но, милый, – во взгляде её промелькнуло сожаление, – в том, чем мы занимаемся, нет места для хороших людей. Понимаешь?       Маттео опустил глаза и кивнул. Вина росла, съедая изнутри.       – И что теперь делать?       – Ничего. Всё уже сделано. Будь осмотрительнее. Ступай.       Со стыдом Маттео вышел. Остановился в коридоре, вздохнул, считая про себя до десяти. Он был хозяином тосканских виноградников, размером двенадцать гектаров, стоимостью тринадцать миллионов евро, вместе с обустроенной винодельней и двумя домами каких-то жалких две минуты; и скинул с себя эту ношу раньше, чем успел почувствовать её тяжесть. Мысль об этом не подняла настроение, но привела в шаткое равновесие.       На лестнице Маттео увидел Винцента, разбирающего сумки. Сдержал порыв упасть перед ним на колени и умолять о прощении. Быть настолько жалким он себе не позволит.       Если терять что-то, то терять полностью. Снова.       Налив чай, Маттео поспешил скрыться. Преступник в собственном доме, чужой на своей земле. Идиот. Самый глупый человек на всём белом свете. Несчастный и нелепый. За каждую секунду счастья платящий днями страданий.       Он вернулся в комнату, в которой остался Август. Красные от стыда щëки и уши, красные от вернувшихся слëз глаза.       – Закончили? – спросил Август.       – Forse. Мне жаль, что... ты всё это видел. И за то, что ты здесь, если сможешь, прости.       – Это было моим решением. Всё в порядке, – заверил Август.       – Ничего не в порядке, – отрезал Маттео. – Совсем ничего не в порядке.       – Ты жив, и это главное. Это хорошо.       – Я жив, Август, и потому у всех вокруг полно проблем, – вполголоса ответил он, качая головой. – Вот что я за человек. Нет в этом ничего... хорошего. Забудь. – Увидев, как Август открыл рот, Маттео устало взмахнул рукой. – Не надо ничего говорить.       Он чувствовал полный беспокойства взгляд, когда пил чай, сидя рядом. Сожалел о том, что нельзя было исчезнуть, не оставив после себя ни одного воспоминания. Разве так не стала бы жизнь окружающих его людей легче?       Время шло к ночи. Вито проводил гостей по комнатам, и Маттео, пожелав всем приятных снов, сел у себя. Завернувшись в одеяло, как в плащ, он листал ленту, ел мороженое и старался ни о чём не думать. Лишённый сил Вито упал лицом в подушку, что-то пробубнил и быстро уснул. Поговорить было не с кем. А Маттео очень хотел поговорить; он готов был пережёвывать свою боль, пересказывать раз за разом, пока не станет звучать как заезженная пластинка – и тогда можно начать смиряться с произошедшим.       «Дважды по шее получил в один день», – апатично подумал Маттео, смотря на рилс с котятами. Заслужил. Дурак.       В тишине слишком громкими показались собственные всхлипывания.