8 баллов по шкале Глазго

      Коньяк быстро пьянил. Вкус его – мягкий, ореховый, с резким спиртным послевкусием, – к кофе не подходил вообще; но хотя бы сглаживал паршивые ощущения. Мысль о том, что стоило добавить чего-нибудь, вроде корицы или ванили, быстро выветрилась. Осталась только лёгкость.       С этой лёгкостью Маттео смог проводить взглядом Чезаре без тошноты и неприязни. Не выходил из головы тот день, пропахший жжёной плотью, и приходилось разрываться между инстинктивным пренебрежением и воспитанием. На трезвую голову. На пьяную снующий из стороны в сторону Чезаре вызвал лишь сочувствие.       – Если ты ищешь Вито, то он на улице.       – Не-е. – Чезаре остановился у вешалки с куртками и принялся ощупывать карманы. – Кто-то спëр мою нычку с травой.       Он прижался к курткам и звучно принюхался. Маттео прыснул, но внутренне напрягся, сдаваясь перед пренебрежением.       – Это не Август и не Винцент. Не трогай их вещи, пожалуйста.       Чезаре, который уже протянул руки, указал на нетронутые пиджак и ветровку, увидел кивок и послушно их проигнорировал. Ушёл искать дальше.       Следом возник стыд. «Так же нельзя, – подумал Маттео. – Мы же одинаковые». В нынешней ситуации Чезаре даже полезнее. Маттео бросил взгляд на три нетронутых завтрака, и поднялся следом. Когда он переступил порог одной из комнат, Чезаре ползал на четвереньках, беззастенчиво заглядывая под кровать, стол, тумбу и шкаф.       – Может, я помогу? – спросил Маттео. – Омлет стынет.       – Не нужно. Право дело, синьор, не стоит в это ввязываться.       Он был низким, щуплым, и в мешковатой толстовке и потрëпанных джинсах походил на подростка. Маттео, растерявшись, переспросил:       – Синьор? Просто... по имени. Я могу пройти?       – Если хочется.       В его словах была чужеродная, неумелая учтивость, от которой Маттео чувствовал себя не в своей тарелке. Так разговаривали бы с его отцом. Не хотелось быть близким к нему хоть сколько-то даже на словах; и не было у Маттео заслуг, чтобы человек старше обращался к нему «синьор».       – Можно кое-что спросить?       – Угу.       – Там, в подвале... Ты, ну...       Послышался вздох и серия чихов. Чезаре выпрямился, размахивая перед лицом ладонью в попытке отогнать взметнувшуюся пыль. Маттео, сидя на краю кровати, протëр руки.       – Можно ли было... как-то иначе?       – Мягко и без боли? – уточнил Чезаре. – Да, вполне. Но он сам не захотел.       – Но без... масла? В фильмах, знаешь...       – Показывают нож, аккуратные порезы, капельки крови, – продолжил Чезаре, и Маттео смущëнно подумал, что далеко не первый задавал один и тот же вопрос. – Это глупо.       – Да?       – У человека могут быть проблемы, о которых нельзя узнать. – Чезаре продолжил сидеть на коленях, руки сложив на кровати. – Гемофилия, например. Или гепатит. Он передаëтся через кровь, а на руках любого есть мелкие ранки. Мне хватает и...       Он осëкся, поднял взгляд и сжал губы так сильно, что рот стал похож на тонкую нить. Маттео не считал себя сообразительным, но догадка появилась сама собой:       – У тебя ВИЧ, да?       Чезаре кивнул. Показалось, что виновато. И спешно добавил:       – Это не заразно через прикосновение, но...       – Да, я знаю, – спокойно ответил Маттео, ожидая, когда Чезаре продолжит.       Повисла неловкая тишина. Маттео открыл рот, чтобы напомнить о своëм вопросе, но не успел.       – И что, и не уйдëте?       – Куда? – Маттео захлопал ресницами.       – Все уходят, когда узнают. Стараются держаться подальше.       – Зачем?       – Противно. Это же... ВИЧ.       – И что? – Маттео искренне не понимал, в чëм проблема. – Не чума ведь.       Чезаре сплëл пальцы в замок, упëрся подбородком в костяшки. На пересечëнном шрамом лице отразилась эмоция, которую Маттео не смог опознать; но так же смотрел Винцент после перечисления своих минусов.       – Так, что с?..       – Гемофилия приведëт к смерти, как и многие другие болезни крови, когда у человека плохая свëртываемость, – отчеканил Чезаре, продолжая внимательным взглядом изучать чужое лицо. – «Кровавые» методы – самые плохие. Они чаще остальных кончаются трупом. А так нельзя. Не из этики. В ремесле в общем.       – А какие ещё есть?       – Отчего интерес?       – Просто, – Маттео пожал плечами.       – Утюг. Старо, но не подводит. Только след на лице всё портит. – Чезаре задумался. – Некоторые, у кого хватает сил, ломают конечности. Холодильник есть. Закрываешь человека, садишься сверху и...       – А как ты... Извини, что перебиваю. Как ты к этому пришёл?       – По течению принесло. Я к этому не стремился, просто оказалось, что это я могу лучше всего. После зоны терять было нечего. Твой не рассказывал об этом?       Маттео покачал головой, пропуская мимо ушей «твой» в отношении Винцента.       – Я не спрашивал.       – Мило. Правда мило. Довольно заботливо. Со мной случилось то, что случается со всеми слабыми мальчиками за решëткой. Отсюда и диагноз.       – Из-звини, – Маттео запнулся, чувствуя, как потеет.       – Ничего. Каждый поплатился.       Обдало холодом. Маттео отрешëнно подумал, что легко, наверное, убивать и мстить, когда нечего терять. Тем страшнее становилась собственная потеря: Винцент, возможность быть с ним, создать семью были тем, что помогало держаться раньше. Понимая, что оправиться можно и оправиться придëтся, Маттео всë равно не мог найти что-то, что делало бы его жизнь настолько правильной и цельной.       – Можешь научить меня стрелять? – спросил он, возвращаясь к разговору. – Парни пытались, но как-то по-разному.       – Это обычная история. Каждый по-своему орудует пушкой. Зачем это вам?       – Чтобы... защититься и быть полезным.       Чезаре поднял взгляд к потолку, пожевал губами и помотал головой, опуская её тяжело, словно устав от веса.       – Я никогда не видел человека с такими мягкими руками так близко. Вы уж извините, синьор, но как-то это неправильно.       – Что именно?       – Должна быть субординация.       «Субординация», – беззвучно повторил Маттео, как если бы попытался попробовать слово на вкус. Вкуса не было, но по языку будто провели наждачкой.       – Ты так говоришь, будто я принц какой-то.       Чезаре неловко поднял взгляд.       – В каком-то смысле так и есть.       – С принцами порнушку в Интернет не выкладывают, – бросил Маттео, наклоняясь ко лбу Чезаре, чтобы стукнуться своим.       От прикосновения Чезаре издал полузадушенный звук и отпрянул. Маттео и представить не мог, что кто-то будет реагировать на него так; но, более того, таких людей было двое. Людей, испытывающих перед ним непознаваемое благоговение.       – С Вито ведь ты нормально общаешься. А он, получается, тоже немного голубых кровей.       – У меня было время, чтобы к нему привыкнуть, – оправдался Чезаре. – А к вам, синьор... Да и ваш отец...       – Мат-те-о. У меня есть имя. – Он мягко всплеснул руками. – Я не синьор!       – Звиняйте. Мы можем сейчас пойти. Я научу.       – Подожди внизу, пожалуйста. Мне нужно найти пушку.       Чезаре медленно кивнул, как будто не верил в происходящее. Маттео забежал за пистолетом, который собирал и разбирал перед сном, и зарядил на ходу. Движения всё ещё были неловкие, но от аккуратности – помня о предостережениях, Маттео боялся случайного выстрела. Боялся оружия в своих руках.       Чезаре был на другой стороне бассейна и жестом попросил остановиться. Поставил бутылку из-под коньяка, пару чашек и пятилитровую тару с остатками воды. Подошёл ближе.       – Закурю, не против? – Получив разрешение, достал сигарету. – Что другие говорили?       Маттео пересказал всё, чему учил Винцент. Чезаре послушал, кивнул и переспросил:       – Тут только руку оттачивать. И всё. Честно: зачем вам это?       Маттео набрал воздуха в грудь, прежде чем признаться:       – Мне кажется, этого недостаточно. Защиты недостаточно.       – Я скажу то, что вам так хочется услышать, если пойму причину.       На мгновение показалось, что звуки затихли. Замедлился шаг двух идущих вдалеке работников фермы, замерла мерно покачивающаяся вода.       Маттео сказал не своим голосом:       – Научи меня убивать.       Острая ухмылка на чужом лице пробудила в нëм боязливое волнение. Оно откликнулась в слабости, волной хлынувшей в руки.       – С этим я помочь могу, – Чезаре перекатился с пятки на носок. – И вам надо знать только одно: всегда делайте два выстрела.       От него был слышен минимум слов, и ни одно не касалось ни позы, ни дыхания, ни предохранителя. Только «спокойнее» или «смелее». Чезаре останавливал, когда замечал, что Маттео нажимал на спусковой крючок на автомате. Требовал той же осознанности, о которой говорили Винцент и Август, но не говорил об осторожности. Его не волновали ни меткость, ни сдержанность. Но он дал понять, что хочет видеть решимость.       – В вас стреляли когда-нибудь?       – В ногу было.       – Больно?       – Ой, я сначала даже и не заметил. Потом – да.       – В начале, когда стресс и вокруг бардак, всегда не больно. Страх глушит.       – Но потом...       – «Потом» не должно настать.       Маттео перехватил рукоять, пытаясь понять ход чужих мыслей. Казалось, что так будет проще. Как будто это имело отношение к успеху.       Он попал в бутылку, которая лопнула и рассыпалась на осколки, и следом выстрелил второй раз – уже по привычке. Чезаре жестом попросил пистолет и сказал, что на сегодня достаточно.       Маттео собирался вернуться в дом, когда увидел Анджело на углу. Вид у него был, как обычно, безрадостный. Проходя мимо, Маттео спросил, что случилось.       – Вито маякнул. Они нашли Франко.       – В смысле? Опять?       – Мëртвого. Там, где хотели найти останки, нашли его. Совсем свеженького.       Охнув, Маттео опëрся об стену.       – Твой отец, наверное, – сказал Анджело, метнув недовольный взгляд.       Маттео вскинул брови, озадаченный обвинительной интонацией.       – И что, мне каяться теперь?       – Нет! – Анджело поднял руки. – Я ничего не имел в виду.       – Ой. Извини. Я просто...       – Да, помню. Мы из-за этого и разошлись.       Маттео потëр затылок, сконфуженно опуская взгляд. Он почти не помнил их разрыв – всё прошло мягко, само собой, из-за недомолвок и двусмысленности. Маттео хотел подтверждения любви к себе, а Анджело был сдержанным и трудным для понимания.       Что-то на них нашло в начале, когда они встретились, что-то, близкое к помутнению. Когда помутнение спало, Маттео видел недовольство в глазах, слышал претензии в словах и неприязнь в действиях; на признания в симпатии Анджело был скуп, а поступки его не имели романтики. Для человека, отчаянно жаждущего любви, это всё равно, что пустынная засуха для садового цветка.       Сейчас Маттео понял, что недовольный чужой взгляд – это обычный взгляд. Просто данность. Как он этого раньше не разглядел? Слишком был поглощëн собой, пожалуй.       – И что теперь?       Анджело пожал плечами.       – Это приглашение, наверное. Хорват соберёт всё, и...       – Но тело же не нашли.       – Поддельной подписи хватит. Я не вникаю – лениво.       – А-а-а, вот как. Сейчас это кажется таким простым, – Маттео вымученно рассмеялся.       – Ага. Как с экзаменами, да? Как сдал, так сразу легкотня.       – Вроде того.       Они прошли в дом, и Анджело сказал, что ужин – его обязанность. Маттео не хотел помогать с готовкой – не сейчас, – а потому поднялся к себе. Окно в его комнате выходило на дорогу, а потому он сразу увидит, как вернётся Вито с новостями.       Пистолет после часа с лишним казался тяжёлым, несмотря на пустой магазин. Маттео перебрасывал его из руки в руку, думая о том, что всё шло к завершению. Конец пугал его неопределённостью. Но с оружием было спокойнее.       Он пришёл к тому, от чего пытался убежать. И утянул за собой слишком много непричастных людей.       Вспомнился винцентов огород с перцем, томатами, огурцами, артишоками, дыней, петрушкой. Маттео опустил взгляд на пистолет, и понял, что разрыв с Винцентом был так же естественен, как собственное возвращение.