LVII. Самый уродливый кот
14 октября 2025 г., 10:00
Подходили сроки сдачи отчётности, и на работе Маттео почти что жил. Он не мог сказать, нравилось ему это или не нравилось – дни слились в один бесконечный, проходящий перед экраном компьютера. Иногда он думал, что не нравилось, но о минусах размышлять боялся.
Казалось, что стоит копнуть чуть глубже, и размышления о нынешнем положении непременно превратятся в размышления о том, как это положение исправить. Они же, в свою очередь, приведут к одной мысли: ничего уже не исправить. Стоило изначально быть умнее.
Ресторан был рядом с квартирой, которую Маттео снимал, и после рабочего дня он неспешно прогуливался, пытаясь разнообразить быт. Соцсетей у него не было. Подружиться с кем-то из коллектива не получилось. Он был полон сожалений и печали, а потому сам не шёл навстречу кому-либо. Что мог он предложить человеку, кроме своей боли? Ничего.
Где-то на задворках сознания жила, росла и крепла мысль, что стоило открыть рот, и жалобы польются бурным потоком. Одновременно с этим Маттео понимал, что будь с ним кто-нибудь близкий, ему было бы проще; но таков порочный круг уныния. Маттео сам себя загонял в изоляцию, чтобы из-за неё страдать. Выхода не было.
Раз или два в неделю к нему захаживала Исабелла и сетовала на школу, на подружек, на мальчиков и на родителей. Она приносила с собой бабл-ти, венские вафли, торты или ещё что-нибудь по мелочи, что могло бы поднять настроение. Настроение у Маттео не было упавшим, чтобы подниматься – не было вообще ничего, кроме пресности и непоправимой усталости, – но появление сестры скрашивало дни.
– Ну, и, короче, я такая ему говорю, что интересно будет отцу моему об этом услышать. И он, значит, мне в ответ, что я ябеда. Но, извиняюсь, а что поделать? Если ты мне говоришь, что я должна молча терпеть твои выходки дурацкие, то... Ну, я же даю возможность с мужиком всё это обсудить, да?
Маттео кивнул, пропустив слова мимо ушей. Заставил себя вникнуть, пока помешивал пасту с соусом на сковороде.
– И кто, ты можешь себе представить, кто мне говорит, что я должна молчать? Человек, у которого бюджет семьи на месяц меньше, чем сумма, которые мне на карманные дают! – Исабелла топнула ногой и потрясла рукой в воздухе. – Не идиотизм ли?!
– Ну, низкий достаток человека плохим не делает... – сказал Маттео, вспоминая о своей зарплате.
– Я знаю, – буркнула сестра, ставя тарелки. – Короче, это как-то неправильно. Я не согласна. Я вообще не ожидала, что когда-нибудь услышу фразу типа: «Молчи, женщина». От ровесника!
– Не бери в голову. У идиотизма нет возраста.
– Но пол есть, – всё ещё обиженно добавила Исабелла. – Тупые мужики. Бесит. А... А вот если я, например... В теории... Если я буду, например, с девушками встречаться, ты... Ну, будешь злиться?
– Иса! Как можно?! – воскликнул Маттео с вычурно-театральным удивлением. – Я всю жизнь старался подать тебе пример и спал только с мужчинами! – Он выключил плиту и добавил с недоумением: – Такой реакции ждёшь?
Исабелла прыснула.
– Ладно. Хорошо. Как у тебя день?
– Нормально.
– Пойдём на этих выходных на море?
– Буду занят. – Не дожидаясь вопроса, Маттео пояснил: – У меня завал по работе.
– Да ну? Ты без выходных собираешься работать?
Маттео кивнул, раскладывая пасту.
– Дурак? – Она замолчала, давая время Маттео, чтобы ответить или оправдаться, но после затянувшегося молчания, продолжила. – Ты в работу сбегаешь типа?
– Что?
Несколько спагетти в соусе скатились по лопатке и упали на светлый пол. От вида красных пятен соуса Маттео содрогнулся и поспешил накрыть всё салфеткой.
– Домой ты не приходишь. Друзей у тебя нет. Когда я тебя куда-то зову, то постоянно слышу: «Работа, работа». Да у тебя вечно завал!
– Каждый месяц отчётный период, – сказал Маттео, хмурясь.
– Но не каждый день же. Даже Вито про тебя у меня спрашивает, между прочим! Мог хотя бы ему написать.
– Давай потом об этом поговорим, хорошо?
Исабелла сдула прядь с лица и согласилась, переступая через себя. Маттео знал, что у сестры хватало ума, чтобы понять: «потом» – значит «никогда». Он не найдёт в себе сил, чтобы признаться кому-либо в убийстве, как и не сможет вслух сказать, что человек, им любимый, пропал в безвестности. Это было условие его с отцом договора.
***
Он смог увидеть Винцента через четыре дня после попытки попасть в больницу – Вито написал, что всё решил. Зрелище это Маттео вспоминал с желанием на себя самого наложить руки; останавливало только то, что это было бы нелепо, глупо и свело бы к нулю все старания Винцента, Августа и Вито. В первый месяц, перед тем, как зайти к Винценту, утром Маттео навещал брата, который делился похвалами врачей – несмотря на потерю ноги, Вито был бодрый до невозможного. С такой же беспечностью люди ногти стригли, о чём Маттео сказал. Вито лишь развёл руками: «Так, считай, что я тоже ногти постриг, просто отхватил чуть больше». Оказалось, что причиной его приподнятого настроения было решение Эммануэля отойти от дел и передать всё Вито. Перспектива иметь свою «семью» захватила брата полностью, и он был до того вовлечён, что даже о протезе не думал. Он стоял на брусьях, обливаясь потом, и говорил, что обсуждал с Эммануэлем покупку ещё одной компании «зелёной» энергетики. Сидел допоздна за ноутбуком, который Маттео пронёс к нему в палату. Врачи ворчали, Вито не обращал внимания, словно одержимый денежным состоянием, которого у него ещё не было. В один из дней, когда утренних процедур не было, Вито работал за ноутбуком. Жалобы его перемежались с восторгами от открывающихся перспектив. Маттео слушал, равнодушно смотря в окно. Встрепенуться заставил вопрос от брата: – Хочешь, тот музей достроим? Ты говорил, что есть музей, у которого затянулась реставрация. Маттео покачал головой, даже не сразу вспомнив, о чём речь. – Эммануэль меня в курс дел ввёл, – добавил Вито, стуча по клавишам. – Ну, про тебя, про то, что... Ты же говорил, что на тебя в отеле напали? – Ага. – Это были Джильи, Винченцо и Перего. Короче, когда ты уехал с теми двумя, а дядя их... Сам знаешь. Ты пошёл в полицию, и остальные семьи об этом услышали. Знаешь, в последнее время почти все торгуют наркотой. В общем, так получилось, что ты... Вито запнулся. – Ну, продолжай, – попросил Маттео бесцветным тоном. Не дождался и сказал сам: – Остальные семьи считали отца заносчивым мудаком за то, что он не лезет в наркобизнес, а я подкинул повод указать ему на его место? – Вроде того. Короче, в отеле за тобой не он посылал. – А это те Джильи, которые наши родственники? – Они самые, – Вито кивнул. – Я помню близняшек с дня рождения бабушки. Хм. – Но они же... То есть, не близняшки же за этим стояли? – Маттео прыснул, вспоминая, что видел их двоих на обложке какого-то журнала с претензией на звание «модный». – Вряд ли. Кто-то из старших. Потом, – Вито снова начал печатать, – случилась история с наркотиками. Ты ввязался, да? Но Серра и Понтедра, которые всё это начали, уже покинули этот мир, а потому новых следов не было, и вы зашли в тупик. Я так понимаю. Дядя всё это время разбирался и с тем, куда ты делся, и с остальными семьями, которые указывали на традиции. На то, что в соответствии с ними, тебя надо... спровадить в мир иной. Маттео поджал губы, в который раз чувствуя себя полным идиотом. – Так что я хочу их всех раком поставить, – добавил Вито. – И поставлю. – А что насчёт... Он боялся вслух произнести имя человека, которого убил. Который когда-то был другом. – Ты про того парня? – Вито поднял взгляд на Маттео и разумно опустил детали. – Дядя послал его за тобой, но с другой целью. Привезти. Всё остальное – его инициатива. – Он прикрыл экран ноутбука, зевнул и потянулся за стаканом колы. – Знаешь, когда мне на глаза попался список всех наших пришитых и посаженных родственников, я понял, что на твоём месте подумал бы о том же самом. Ну, что предки меня хотят убить. В прямом смысле. Маттео ничего не ответил, вспомнив о Косте. – На дядю Винцента дело заводили. Это отец? – Нет. Но мы решили вопрос. Послали человека, который на себя взял вину. Короче, забудь. – Вито, а ты ведь из Коза Ностры. Как тебе отец дела передал? У вас проблем-то не будет? – Он остаётся во главе, но управляю делами я. Бабушка прикроет со стороны Коза Ностры, а дядя... Постарается прикрыть со стороны Ндрангеты. – Маттео не понравилось «постарается», указывающее на слабеющее влияние отца. – В общем, всё, как мы говорили раньше. Если помнишь. – В отеле? – Ага. Твой поход в полицию – просто повод. Но сейчас всё легче. Дядя передаёт обязанности мне, я помогаю ему решать вопрос с остальными семьями. Маттео протёр переносицу, пытаясь всё уложить в голове. Теперь, когда всё закончилось, он чувствовал острую потребность в понимании случившегося, причин и последствий. Только разобравшись с этим, казалось, можно было понять, что делать дальше. – Так, всё началось с того, что отец был против торговли наркотиками? – Ага. – И теперь всё идёт к клановой войне? – Ага. Он вздохнул, подпирая голову. Вито подлил себе ещё колы, но Маттео перехватил стакан. – Эй! – Здесь не хватает виски, – Маттео замолчал, задумываясь. – Верни. – Это хреновый расклад, Вито. Зачем ты подставляешься? – Я не подставляюсь, – буркнул Вито, больше обиженный на то, что его лишили газировки. – Я собираюсь наладить отношения с хорватами, которые с подставы дяди Винцента обезумели. Если это получится, то с их поддержкой можно будет обо всём договориться. В дверь постучали. Вошла медсестра с лотком, и Вито со вздохом перевернулся на живот. Он ещё какое-то время лежал, потирая ягодицу, а потом с искренней обидой сказал: – Так унизительно, когда ты без пяти минут мафиозный дон, а приходится задницу под иглу подставлять. – Береги себя, пожалуйста, – сказал Маттео, полным сочувствия голосом. – Первое время я буду налаживать сотрудничество, – добавил Вито, ложась на спину. – Хочу выставить это всё как взаимовыгодное для всех мероприятие. Буду заня-ят. За-анят. – Хорошо. Я в тебя верю. – Маттео коснулся губами виска. – Я к Винценту. – Привет передавай. Всё образуется, – добавил Вито, чтобы утешить. – Не раскисай, ладно? Просьбой передать «привет» заканчивались все их встречи, после которой Маттео ехал в другую клинику. Вито много говорил о том, что купит её совсем скоро, и «переедет», чтобы Маттео не пришлось кататься. Маттео вяло улыбался, думая, что брат шутит, чтобы поднять настроение. Он помогал по уходу до вечера. Медсёстры и медбратья уже не скрывали облегчения при виде него, потому что Маттео брал на себя заботу о Винценте во всём, в чём мог. Менял позу, мыл голову, расчёсывал волосы, протирал кожу влажным полотенцем, чистил зубы. Он запомнил, как меняли капельницы, но не стал проявлять инициативу; спрашивать, мог ли помочь с этим, было бессмысленно – и так понятно, что откажут. Он рассказывал о своих делах, о том, что отец дал ему месяц на отдых, и вот он здесь. – Это будет наш с тобой месяц, вот как, – сказал Маттео, сидя на коленях перед кроватью. – Только ты и я. Знаешь, у нас же так и не получилось досмотреть «Отчаянных домохозяек». Я завтра ноутбук привезу. – Маттео опустил голову, щекой прислонившись к холодной недвижимой ладони. Иногда он думал, что хорошо бы раздрыдаться здесь, биться головой об стену и просить прощения, пока не останется сил. А потом, если это не уничтожит, пойти в полицию и сдаться. Но мысли об этом посещали накануне таймера, который напоминал о необходимости сменить положение, и Маттео брал себя в руки. – Медового месяца у нас, наверное, не будет, – сказал он на следующий день, поставив на паузу серию со свадьбой Сьюзан и Майка. – Отец сказал, что мне лучше быть здесь, так что... Наверное, мы потом не увидимся. Тебе надо бы прийти в себя до того, как мой отдых закончится. Он отпил апельсинового сока, который взял с собой. – Но, вообще, если так мечтать, то я хотел бы с тобой в Хорватию съездить. Было бы славно. Помню, мы уже говорили об этом. Звуки датчиков давно стали частью гнетущей тишины, царившей здесь, и только она была ответом, который Маттео старался игнорировать. Со стороны всё выглядело так, будто он разговаривал сам с собой. Маттео думал, что это не так. Винцент без сознания, но жив; а при наличии слушателя разговор уже с кем-то. Просто состоит из одних монологов. Но с кем-то. – Я смотрел, там такой амфитеатр красивый. Пляжи ещё! Ну, одна же морская граница у нас. Вроде. Да ведь? У меня были плохие оценки по геометрии. Он почистил апельсины и поделил каждый на две равные части по привычке. Потом понял, что их слишком много для себя одного, и решил угостить медработников. – Я не знаю, как это будет. Ну, про то, что... Мы, наверное... – Он вытер слёзы, набрал воздуха в грудь. – Мы с тобой распрощаемся. Я не знаю, как оставлю тебя, пока ты будешь... без сознания. Но и если очнёшься, уйти не смогу. Маттео склонился к бледной щеке, поцеловал с осторожностью, задержав дыхание. – Ещё никак не могу перестать думать о том, что Кост с Агатой скажут. Боюсь, что они меня возненавидят, и будут правы, но как будто... думать, что они такие люди, это всё равно, что их оскорбить. Он немного помолчал. Голос звучал надломлено, с ощутимой хрипотцой, словно связки были заржавевшим механизмом. – Ещё я много думаю о том, захочешь ли ты со мной иметь дело после... Наверное, нет, – он опустил голову непроизвольно, как если бы она вдруг отяжелела, – и в этом тоже будешь прав. Я уже сам с собой дела иметь не хочу. Уходя, Маттео передал апельсины медбрату, который предложил покурить. Они дошли до курилки, и в разговоре Маттео узнал, что кома в среднем длится от двух до четырёх недель. Так что оставалось ждать. Ждать и надеяться. – А что после? Когда проходят четыре недели? – Вегетативное состояние. Из этого редко выходят, а если и выходят, то... Ой! Простите, простите! Только не надо... Разумеется, что это к вам не относится, всё ещё наладится! Прошла неделя. Маттео поднялся на этаж и услышал тихую речь. Замедлив шаг, прислушался, с холодеющими руками узнал хорватский. Кост с Агатой приехали. Он замер в коридоре, потоптался на месте и решил, что встречи с ними не выдержит. Той же ночью он не мог уснуть и впервые на своей памяти выкурил целую пачку сигарет за сутки. В последний день отпущенного на восстановление месяца Маттео заглянул в палату, надеясь застать Винцента в сознании. Картина была прежней. Он остановился посреди палаты, судорожно вздохнул, чувствуя слабость во всём теле. Сел рядом, уговаривая себя подождать. Может быть, до двенадцати. Ровно в двенадцать его мнимая свобода закончится. Маттео подумал, что отец, наверное, знал и про эти походы, и про всё-всё на свете, но пока игнорировал. Время шло. Каждый шорох заставлял сердце замирать. Маттео делал всё то же, что и обычно, но чем больший час показывали часы, тем сильнее дрожали его руки и тяжелее было дышать. К одиннадцати вечера он расплакался, пока поправлял подушку, и кое-как стёр упавшие слёзы с лица Винцента. – Е-если я и тебя в могилу свёл... Господи, – Маттео сполз на пол, спрятав голову в сложенные руки, – да что же я за человек такой?.. Ровно в двенадцать он ушёл, не сумев попрощаться напоследок. Мыслей не было. Сил не было. Автобусы перестали ходить, и домой Маттео пошёл пешком. По пути внимание привлёк бар с негромкой музыкой, в который Маттео зашёл, не подумав. Надо было чем-то перекрыть нарастающее внутри болезненное чувство опустошения. Надо было сделать что-то, что помогло бы забыть о самом себе. Он помнил два первых коктейля, а потом всё смешалось. Пришёл в себя Маттео, когда вышел из машины отца. Время было четыре часа ночи. Он подумал, что сейчас его будут ругать, но ругани не последовали. Он, пьяный, прошёл за отцом, поднялся в квартиру и на автомате передал кофту в протянутые руки. Хотел было улечься спать, когда отец напоследок бросил: – Что, предыдущих глупостей не хватило? В этот раз кого подставишь? Спустя время Маттео подумал, что, наверное, это-то его и добило.***
У мусорки был котёнок. В пасмурной полутьме под моросящим дождём Маттео не сразу понял, какого он был цвета. Сначала показалось, что чёрный. Потом коричневый. Котёнок пищал, страшась и угрожая одновременно, но был крохотный, с кулак размером, и тощий настолько, что непонятно было, как держалась голова. Дома оказалось, что котёнок пепельно-серый, пушистый и с сердитым выражением морды, которое заставило Маттео улыбнуться. Он был в крайней степени несуразный, с чуть косящими голубыми глазами и большими ушами. Стоило Маттео посмотреть в его сторону, как котёнок начинал голосить, будто режут; а если Маттео проходи мимо, то котёнок вставал на задние лапы и поднимал передние с крохотными когтями. Голова неизменно перевешивала, и котёнок заваливался на спину. Первое время Маттео бегал за ним, пытаясь приучить к лотку. Котёнок промахивался, иногда упорно ходил мимо, иногда демонстративно присаживался посреди комнаты. Маттео думал, что у него проблемы со здоровьем, но ветеринары сказали, что всё хорошо – он здоров, только худой и полон стресса. – Ему месяц или около того, – сказала девушка-врач и предложила выбрать дату рождения для ветпаспорта. Маттео выбрал двадцать первое сентября. Так получалось, что встретились они ровно в тот день, когда котёнку исполнился первый месяц. – Как назовёте? – Как... назову? – переспросил Маттео. – Не знаю. Может, вы выберите что-нибудь? Она сконфуженно улыбнулась. – Но ведь это ваш кот, разве нет? – Не уверен, что смогу о нём позаботиться, поэтому... Я подыщу ему хозяев. – Оу. Она, встретив его приветливо и с теплотой, после этого как-то отстранилась и больше внимания уделяла котёнку до конца приёма. Через месяц придя на вторую дозу прививки, Маттео снова с ней встретился. У котёнка появилась переноска, но всё также не было имени. – Что, так и не отдали? – Что отдал? – переспросил Маттео. – Кота. Вы говорили, что хотели его отдать. Маттео с трудом вспомнил, что говорил такое. – Не получилось пока, – он пожал плечами, надеясь, что она отстанет. Допытывалась до судьбы кота с пристрастием органов опеки. – И имя не придумали? – Не собираюсь я его у себя оставлять, – сказал Маттео, почти огрызнувшись. Кот спокойно сидел у него на руках. Ему было два месяца, и в последнюю неделю он привык спать с Маттео под одеялом, прячась от осеннего холода. Зимой у кота появилась лежанка, игрушки, когтеточка и деревянный домик. Когда ему исполнилось шесть месяцев, Маттео отвёл его на кастрацию, попросил чипировать и вписал в ветпаспорт «Винни» напротив строки «кличка». Год он жил с котом, ходил на работу и пытался оставаться на плаву. Родители заговорили о женитьбе. Отец, исходя из того, что делал Вито, предложил несколько девушек из семей, относящихся к Коза Ностре. «Так, – сказал он, – можно было бы сгладить конфликты». В момент, когда это прозвучало, Маттео гладил упругий и круглый живот Винни, который вырос, но не лишился злобного выражения на морде. Он мурлыкал, ластился, но в мыслях, казалось, продумывал план геноцида. Впрочем, даже так мягкость и тепло под ладонью помогали обрести спокойствие. – Я не думаю, что смогу чем-то помочь. – От тебя ничего не требуется делать. Всё равно ведь женишься рано или поздно. – Тогда лучше поздно. – Я тебе предлагаю хороших девушек, воспитанных и образованных. Возьмёшь одну в жены – скажу Вито, чтобы пристроил к себе. Он говорил ещё что-то, но Маттео увлёкся яркой фантазией, которая родилась в голове. В этом выдуманном, но желанном развитии событий он говорил: «Хватит! Вы должны знать – я люблю ебаться в жопу! Я гей!» – в таких резких формулировках, так бескомпромиссно, чтобы до всех дошло. Маттео встряхнул головой, прогоняя мысль. – Я подумаю. – Сколько времени тебе нужно? – Я не знаю, я подумаю... – Когда ты дашь конкретный ответ? – Через неделю, – бросил Маттео. – Хорошо. Буду ждать. Напиши мне или позвони. Тебе что-нибудь нужно? Он в ответ помотал головой. Если что-то и было нужно, то это была не та нужда, с которой кто-либо мог помочь. – Тогда я пойду. До встречи. От похлопываний по плечу Маттео вздрогнул, но отец не заметил. Дверь за ним закрылась, Маттео прислонился к стене со вздохом и протёр лицо ладонью, так и оставив её у рта. – Нет, я, наверное, повешусь, – сказал он в воздух. – Это какая-то хрень. Винни тихо мяукнул, протянул лапу и мягко ударил по руке Маттео, требуя, чтобы его продолжили гладить. И Маттео стало понятно – не повесится.
