Динозавры на Луне

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Эндрю сидел в кухне, плотно зажав между ладонями кружку с остывшим кофе, и смотрел на часы на стене напротив. «Тик-так», – говорили они, а Эндрю не понимал, что это значит. Куда они спешат? Куда они его торопят? Почему они только и могут, что говорить «тик-так», а не отвечать на вопрос, почему время быстротечно и забирает у людей тех, кто им дорог? – Тик-так, – вторил им Эндрю. Следак, кажется, позвонил несколько часов назад. Эндрю, честно говоря, не знал, сколько прошло. Звонок все ещë казался ему розыгрышем: ну какой нормальный тридцатилетний парень, имеющий любимую работу, жену и маленького чудесного ребёнка, будет умирать? Это ведь полный бред. Но Эндрю понимал, что умирают все. И то, что Аарон не хотел, никого не волнует и ничего не определяет. Эндрю считал, что и рождение, и смерть — поступок эгоистичный и скотский, как самое лучшее отражение всего человеческого существа. Сначала за тебя делают выбор, родиться ли тебе на этот свет. Потом ты рождаешься абсолютно беспомощный и тупой, и из тебя обязаны слепить хоть что-то, что можно будет впоследствии поместить в общество. В тебя обязаны вложить деньги, тебе обязаны подтирать сопли и задницу, ты требуешь к себе много внимания и заботы. Ты любишь, и тебя любят. А потом ты умираешь, оставляя здесь этих самых людей. И, казалось бы, круг замыкается — тебя никто не спросил, хочешь ли ты родиться, а ты никого не спросишь, когда тебе умирать. Наверное, это такая месть. Но лучше бы люди спрашивали, готовы ли те, кто есть в их жизни, отпустить их в пустоту. Эндрю бы Аарону не разрешил. Тик-так. Аарону было тридцать. «Было». Теперь Аарон — это навсегда «было». Холодное, липкое, непонятное «было», как отражение, что теперь такому же холодному и липкому телу не место в настоящем. А Эндрю «есть». В этой кухне, в этой стране, в этом мире. Но лучше бы все было наоборот. Тик-так. Почти с таким же ритмом бьется сердце: тук-тук. Тук-тук. У Аарона сердце больше не бьется. Эндрю отлепил ладонь от кружки, прислонил к левой части груди. Его сердце отзывалось слабо, но спокойно. Интересно, как оно билось у Аарона, прежде чем остановиться навсегда? Оно ещë бешено качало кровь, чтобы его мозг жил как можно дольше, или сдалось с самого начала? О чëм думал Аарон перед тем, как его глаза закрылись? Какие были его последние слова? Думал ли он о нём и Ники? О «Лисах», о матери? Эндрю гонял вопросы, на которые ответа никогда не получит, как хомяка в колесе. Неизвестность заставляла его чувствовать себя глупо. Этого ещë не хватало. Эндрю не мог сосредоточиться на какой-то одной мысли, не мог разобраться, что чувствует, и почему именно так свербит с левой стороны груди, как будто там бурят дырку, в которую воткнут гвоздь и повесят картину. «Тик-так», – снова сказали ему часы. Больше ничего и никто в их доме не издавал ни звука. Эндрю не слышал даже собственного дыхания. Нил вошёл в кухню ещё через какое-то время: секунд, минут или часов Эндрю не знал. Он стал позади, Эндрю слышал, как он шумно дышит. Он не поворачивался к нему. – Покурим? – предложил Нил. – Нет. Снова воцарилось молчание. Эндрю затылком чувствовал, как Нилу неловко, стыдно и больно одновременно. Он тоже потерял не последнего человека в своей жизни. Ну, как минимум, главного соперника в плевках ядом. Теперь придётся ждать встречи с Кевином, чтобы извергнуть всë, что у рыжей гадюки копится. – Я тебя обниму? – Да. Нил тепло прижался к нему сзади, положил бледные ладони ему на грудь, уткнулся носом в плечо. Эндрю и мускулом не повëл. Пусть Джостен (уже бывший) делает что угодно, если ему так хочется. Пусть сжимает сильнее, пусть трëтся и тычется, даже так (Эндрю был в этом уверен) он все равно не переступит черту. – Дрю. – Чего тебе, наркоман? – Ты можешь мне кое-что пообещать? Эндрю откинулся на спинку стула. Нил обнял его крепче. – Чего ты хочешь? – Пообещай, что не станешь снова резать руки, если станет плохо. И вообще не станешь прибегать к саморазрушению. Эндрю эти слова откровенно насмешили. Вот сейчас бы повернулся и расхохотался Нилу в лицо, брякнул бы, что он не драматичная сучка из того подросткового дерьма, на которое Ники подсадил Нила ещë в универе. Но сталь в его голосе приковала Эндрю ещë сильнее. Язык не повернëтся сказать то, что хотелось. Нил не заслужил. Он ведь просто беспокоится. И ответ, почему он это делает, нашёлся в поблескивающем на безымянном пальце кольце. – Обещаю, – ответил он наконец. Нил, довольный ответом, ткнулся носом в его бледную щëку. Эндрю ждал поцелуя, но Нил просто щекотал дыханием его кожу. Они замерли еще на несколько минут. Нил отстранился и выпрямился. – Прорвëмся. Эндрю хотел ему верить. Тик-так.

***

До морга спустя несколько дней они ехали молча, за рулём был Нил. Скрипело радио, Нил то и дело переключал каналы, делал музыку или новости то тише, то громче, тихо подпевал «Нирване». По дороге они заехали на заправку, где перекусили хот-догами с отвратительной горчицей, покурили одну на двоих и обменялись поцелуями. Никто не проронил ни слова, потому что никто в них не нуждался. Эндрю не спал ночь, поэтому в машине периодически прикрывал глаза, но уснуть не мог. Думал, что с ним случится то же, что и с Аароном, если он позволит себе уснуть. В Ниле, однако, он был уверен, — годы в бегах сделали из него самого аккуратного и надёжного водителя на его памяти, — зато ни капли не уверен в других. Легковушки пугали его меньше. И от нее, конечно, можно получить яйца и нос всмятку, но фургоны выглядели более устрашающе: массивные, грязные, шумные. Как никчемный человечек может этим управлять? А может ли? Нил, видимо, заметил его недоверчивый и напряжённый взгляд, потому что вдруг заговорил. – Я знаю, о чëм ты думаешь, но...не надо. Сам себя пугаешь. Хочешь, возьму тебя за руку? – Если ты посмеешь отцепить хоть одну руку от руля — я тебя убью, – предупредил Эндрю. – Хорошо. Содержательный диалог на этом закончился, и до самого морга никто ничего не сказал. Даже Нил перестал подпевать радио. В морге было сыро и холодно, пахло мертвецами (так казалось Эндрю), чем-то кислым и чем-то термоядерным. Перешагнув порог, Эндрю первым делом зажал нос. По спине пробежали мурашки, когда он оглядел старое холодное помещение. Все тут будут. Эндрю тоже. Возможно, его вскорют на том же столе, что и его брата. А потом на этом столе вскорют Нила. Это неизбежно. Их всех вскорют. Надеюсь, тот, кто будет вспарывать Эндрю брюхо, сделает комплимент его кишечнику или селезёнке. Тут же стояли гробы, какие-то ритуальные религиозные штуки и визитки ритуального агентства. За кассой пилила ногти тучная женщина лет пятидесяти. Рядом, отделённая от внешнего мира плексигласом, стояла стойка регистрации, за которой никого не было. Тётка не поздоровалась с пришедшими, они не поздоровались с ней. Стояла тишина. Эндрю слышал, как на лампе над его головой поджарился мотылëк. Ещë одна смерть. Нил стоял слева и неловко пинал грузным ботинком воздух. Ему было неуютно, Эндрю это чувствовал. Он сделал шаг к нему, прошептал: – Иди в машину. Нил вздëрнулся, как будто ему дали оплеуху. – Я не могу тебя оставить. Не сейчас. – Я сказал, иди. – Эндрю. – Иди. – Милый. Эндрю тут же прекратил препираться, замер от неожиданности. Нил его раньше так не называл. Наверное, специально, гадёныш. – Я хочу быть рядом, – продолжил Нил так мягко и нежно, что у Эндрю свело скулы, и потянулся к его ладони. – А я хочу, чтобы ты свалил в машину и не действовал себе же на нервы, – Эндрю одëрнул руку, как будто еë намеревался облизать язык пламени. И это Нил просил его не заниматься саморазрушением? Кто кого ещё должен просить. Глаза уставились друг на друга. Голубые пронзили ореховые, ореховые гипнотизировали голубые. Каждый стоял на своëм. Они были близки к настоящей ссоре, каких у них никогда не происходило. В глазах Эндрю, контрастируя с заботой Нила, гремела ярость, бушевала буря; смерч поднимался в чёрных зрачках, разрушая всë на своëм пути. Эндрю не хотел разделять такой тяжёлый момент с кем-то, даже с мужем. Ему нужно пространство. Нужно, чтобы Нил не смог уловить даже малейшего изменения в его лице. Это не должно его касаться. – Эндрю, – снова позвал Нил, – Если ты так просишь — я пойду. Но, если что, я на трубе. Поцелую? Эндрю быстро глянул на кассиршу. Всë ещë пилит ногти. – У тебя две секунды, после чего ты валишь в тачку и не высовываешься. Он тут же почувствовал мягкое прикосновение к губам. На поцелуй он даже не ответил. Нил остался вполне доволен, судя по тому, что, показав телефон оттопыренными большим пальцем и мизинцем, вышел на улицу. Эндрю ещë несколько секунд смотрел на тяжёлую дверь, которая закрылась за мужем. По спине пробежал холодок. Не хотелось думать, что он пришëл сюда за тем, чтобы опознать брата. Не успела за Нилом закрыться дверь, как в помещение зашëл незнакомый мужчина. Он был высоким, крепким, лет сорока пяти, с уложенным назад чëрным помпадуром и седыми висками. Он не успел представиться, но Эндрю сразу понял, кто это: следак. Килгор. Он, видимо, Эндрю тоже узнал. Немудрено: они ж с Аароном близнецы. Размашистыми шагами Килгор приблизился к Эндрю. Теперь он мог рассмотреть его лучше. У него было квадратное желтоватое лицо, щетина, голубые глаза (Эндрю про себя отметил, что у Нила они светлее и в принципе красивее, чем у следака), густые брови, прямой нос и широкий рот. Более симпатичный Сквидвард. Одет Килгор был официально и аккуратно — все идеально выглаженное, без единой шерстинки или пятнышка. Эндрю, любивший аккуратность, особенно в одежде, захотел уронить Килгора в грязь. Он протянул руку. – Думаю, представляться друг другу не стоит, – он улыбнулся. Эндрю руку не пожал и на улыбку не ответил. Вместо приветствия он сообщил: – Вы совершили ошибку. Килгор непонимающе уставился на него. Эндрю пояснил: – Вы слишком быстро известили меня о его смерти. Не удостоверились, в каких мы с ним отношениях, чтобы с ходу сообщать мне такую информацию. А вдруг мы были в ссоре? Тогда мне было бы похер. – Ну, Вы бы ничего не потеряли. И, я смотрю, Вы знаете, как должно работать следствие, – Килгор усмехнулся, смутившись, – Но, думаю, раз Вы здесь, значит, я не ошибся, когда набирал номер. На несколько секунд воцарилась тишина. – Вы готовы к опознанию? Эндрю не знал. Он видел трупы. Видел близких в чудовищном состоянии. Наверное, его бы не испугала перспектива опознать какого-нибудь знакомого со времён универа, да даже кого-нибудь из «Лисов», но не члена семьи. Не родного брата. Его затошнило, но он сжал челюсти. При Килгоре никаких эмоций. – Да. – Ну...тогда пройдëмте. Труп судмедэксперт вытащил из морозильной камеры. Эндрю не видел этого процесса, но слышал грохот и знал, как работают с трупами. Не зря образование получал. Эндрю возвышался над каталкой, накрытой простынëй. Тошнота снова подкатилась к горлу и засела под кадыком, притаилась. – Я снимаю простыню? – деликатно поинтересовался судмедэксперт. Рядом сновал его тщедушный потерянный ассистент. Кажется, ему было даже хуже, чем Эндрю: парень позеленел и вечно спотыкался. Наверное, только вчера вышел на работу. Судмедэксперт медленно, придерживая за кончики, стянул простыню с лица. Бледный. Геометрия лица изменилась: скулы заострились, стали похожи на две опасных бритвы, нос резко очертился, глаза впали, круги вокруг них почернели. Левая часть лица была практически всмятку. От удара у него деформировалось ухо. Эндрю едва узнавал в нëм своего близнеца. Впервые за всю жизнь (он был в этом уверен) отличить их было проще простого. Несмотря на крайне плачевный вид, сомнений в том, что на кушетке лежал Аарон, не было. Эндрю не верил в связь близнецов, но сейчас, как ему казалось, ощутил еë в полной мере. Сердце подсказывало, что это точно его брат. Не могло быть никаких совпадений или фальсификаций. – Что скажете? – раздался над ухом голос Килгора. Вот же ублюдок. Эндрю хотел его задушить. – Это мой брат, – много лет ушло на то, чтобы контролировать голос и мимику. Эндрю справился. Никаких эмоций. Не здесь. Он звучал отстранённо и холодно, чтобы пламя внутри никак не просочилось наружу. – Примите мои соболезнования. Потерять брата, тем более такого молодого — страшный опыт. «Заткнись, заткнись, заткнись», – пробормотал Эндрю про себя. Почему Килгор открывает рот? Что, правда считает, что его слова ему сдались? Или уже настолько привык бросаться дежурными фразами, что сам не замечает, когда они слетают с его губ? Эндрю точно знал, что если Килгор скажет хоть ещë одно слово об этой трагедии, то Эндрю задушит его прямо тут. Он решил, что говорить с этим человеком он будет только по делу. Как и уставшим и очень высоким судмедэкспертом. – От чего он умер? – Вероятнее всего, от разрыва аорты и последующей кровопотери, – тут же отозвался тот, поправляя робу у себя на талии, – Но сейчас оценить сложно. Головой, как сами видите, Ваш брат ударился сильно. Ремень безопасности почти разорвал ему печень, но в данном случае это к смерти привести бы не могло, но болевой шок никто не отменял. Переломы ребёр, ушиб сердца, повреждение шейного отдела позвоночника — вот что показало вскрытие, – он пожал плечами, – Букет типичный. – А водители других машин? – Эндрю повернулся к Килгору. – Один скончался, другой в тяжёлом состоянии в больнице, – Килгор ответил так, будто только этого вопроса и ждал, – Насколько мы смогли выяснить, сначала столкнулись автомобили Вашего брата и второго погибшего водителя, потому что задний бампер машины мистера Миньярда был повреждён от удара, но столкновение вышло несильным. А водитель, находящийся в реанимации, не смог вовремя остановить свой внедорожник, плюс было зафиксировано превышение скорости. Эндрю мысленно пожелал водиле смерти. А ещë на секунду задумался, насколько легко убить человека в больнице, при этом оставшись незамеченным. В его голове существовало простая формула: «причинять боль тем, кто причиняет боль Аарону». Эндрю было глубоко наплевать, как именно он это сделает: убьёт, врежет, пойдëт в суд, главное — сделать. Эндрю не думал о том, поступает он хорошо или плохо. Аарон удивительно совмещал в себе язвительность и дерзость с полной бесхребетностью. Одних с гордо оттопыренным средним пальцем посылал на хуй, другим находил оправдания даже в те случаи, когда никто другой бы не стал и париться. Эндрю это не устраивало. Никто не имеет право причинять человеку боль, разве что он сам — вот что он, мальчик, выросший в круговороте нескончаемого насилия и унижения, думал, и что проецировал на тех, кто ему дорог. А потом нарушал свою же заповедь, когда решительно «наказывал» тех, кто так или иначе портил Аарону жизнь. Но это другое. Они сами напросились. Из размышлений его выдернул Килгор. – Рекомендую подать иск о неправомерной смерти, чтобы получить компенсацию. Похороны — это затратно во всех смыслах, не стоит оплачивать их из своего кармана, когда есть возможность получить выплату, – Килгор спрятал руки в карманы пальто, и Эндрю уловил это движение. Он оторовался от изучения тела близнеца, судмедэксперт тут же закрыл его простынëй. – Я не близкий родственник в юридическом понимании, насколько я помню. Родители, опекуны, супруги, дети, – перечислил он сухо, – Мать мертва, человек, ответственный за нас до совершеннолетия, в другой стране, жена в тяжёлом состоянии в больнице, ребёнок маленький. – Ну, думаю, учитывая вашу ситуацию, суд рассмотрит ходатайство. Наймите хорошего адвоката, получите копию свидетельства о смерти. Выплаты также необходимо получить при наличии ребëнка. Ну, знаете, реабилитация, при необходимости оплата хорошего психолога...у нас с этим делом недëшево. Надеюсь, что Вы гражданин честный и полученными деньгами распорядитесь правильно. – Распоряжусь, – подтвердил Эндрю. Он больше не просил взглянуть на Аарона. Вид мëртвого брата отпечатался на сетчатке. Эндрю что, будет выглядеть точно так же, когда умрëт? Они ведь близнецы. Его нос тоже станет таким тонким, щëки впадут, а кожа посереет до цвета дешëвой туалетной бумаги? Эндрю вспомнил то ли старый стишок, то ли поэму:

«Покойник, укутанный саваном белым, Из носа его, расползаясь по церкви, Змеились премерзкие белые черви. Священника леди спросила: “О, боже! Когда я умру, и со мной будет то же?” Священник ответил, и проще не скажешь: “Когда ты умрешь, будешь выглядеть так же”» <...>

***

Эндрю курил у дверей морга, Килгор топтался рядом, вдыхая холодный воздух. Эндрю смотрел под ноги или в сторону их с Нилом машины. Он не видел супруга в салоне, но точно знал, что он там. – В какой больнице его жена и сын? – спросил Эндрю, не поднимая головы, однако почувствовал, как резко от его голоса обернулся следак — наверняка не ожидал, что он вообще заговорит. – Колумбия, Форест Драйв, – ответил Килгор, однако, спокойно. – Оба? – Да. Там есть детское отделение, – пояснил он для чего-то, хотя Эндрю не спрашивал о его наличии. – Я же могу к ним приехать? Ну, то есть, меня пустят? – Эндрю затянулся. – Я не знаю, мистер Миньярд, я ведь не заведующий больницей. Съездите, узнайте. Объясните ситуацию. Врачи же не совсем чëрствые люди. Эндрю выдохнул дым, стряхнул пепел. – Оповестите, когда начнётся суд, – попросил он. – Непременно. Больше никто не проронил ни слова. Эндрю выбросил окурок в переполненную урну и зашагал к машине. Килгор не прощался, Эндрю тоже. Кажется, они начали приходить к взаимопониманию. Он хотел было хлопнуть дверью машины, но вовремя вспомнил, что железка ни в чем не виновата. Иногда Нил называл Эндрю третьим Винчестером. Эндрю говорил, что третий Винчестер — это Адам. Нил говорил, что он душнила. – Домой? – спросил Нил, и его бледная ладонь в круглых и косых шрамах легла на коробку передач. – Нет. До больницы на Форест Драйв. Нил нахмурился. Эндрю, в замешательстве от затянувшегося молчания, встретился с ним взглядом. Глаза Нила выражали смесь недоумения, задумчивости и потерянности. Когда до Эндрю дошло, о чëм он думает, он цокнул языком, вытащил из кармана телефон и что-то с полминуты там тыкал, после чего поставил в держатель и включил навигатор. Нил фыркнул. – Какой у меня понимающий и заботливый муж. – Заткнись, наркоман. – Слушаюсь, сладкий. – Я сказал, заткнись. – Включить радио, пупсик? Чужая ладонь звонко шлëпнула его по бедру, и довольный собой Нил хихикнул. Эндрю подумал, что он, видимо, успел надышаться бензина, пока его не было, иначе было не объяснить, откуда он находит силы издеваться над ним. – Молчание — знак согласия. Нам, кстати, пора бы поменять магнитолу. – Что тебя не устраивает? – Барахлит, иногда не ловит, ещë неприятно щëлкает. – Просто не включай радио, слушай с телефона. Ну, или флешку вставляй, может, ситуация изменится, – Эндрю скатился вниз по сидению и сложил руки на животе, – Я не готов всрать деньги в магнитолу. Ты видел цены? Нил вырулил подальше от морга. – Ты покупаешь детские сладкие подарки, – напомнил он, намекая, что Эндрю не совсем правильно распоряжается деньгами, – На прошлой неделе ты купил три больших. Себе. Я видел сумму в чеке. – А ещë я покупаю тебе носки дороже двух долларов, потому что это дешëвое дерьмо постоянно рвётся и протирается, и меня раздражают постоянные дырки на пятках, – парировал тот. – Я тебе вообще не об этом говорил! – Нил, видимо, смутился, – И вообще я не прошу тебя покупать мне гребаные носки! Какая разница, где у них дырка, если я всë равно бóльшую часть времени в обуви? – Хорошо, а как ты объяснишь дырку на трусах? – Кому какое дело до моих трусов? – Мне есть дело. Я периодически вижу тебя в них. Нил запыхтел от негодования. – Любая ткань рано или поздно рвëтся! – Просто выкинь эти трусы, если на них уже появилась дырка. У тебя будто других нет. – Почему мы вообще обсуждаем мои трусы? Эндрю обернулся к нему и хмыкнул. – Потому что не надо упрекать меня в количестве покупаемого мной сладкого. – Я просто не понимаю, почему ты не хочешь потратить деньги на новую магнитолу, но сладкое покупаешь в таком количестве. Стоматолог, знаешь, явно будет дороже бубнилки! – Я забочусь о зубах, – возразил Эндрю, – А радио ни тебе, ни мне особо не нужно. Нил ничего не ответил, поэтому машина снова погрузилась в тишину, нарушаемая скрипом сидений и тихим кашлем. Эндрю был благодарен за этот короткий будничный спор, а ещë был благодарен, что он не затянулся надолго. Хотел того Нил или нет, но ненадолго переключил его внимание от недавно увиденного трупа брата на трусы с дырками и сладкие подарки. А теперь Нил давал ему пространство, в которое сам не залезал. Удивительно, как он умудрялся делать это в тесном салоне автомобиля. Чем дольше они ехали, тем сильнее начинала болеть голова. Эндрю много думал, а было о чëм: нужно было сообщить «Лисам» о смерти Аарона, организовать похороны, помочь Кейтлин и малышу Чарли реабилитироваться, явиться в суд, как только сбивший машину брата мудила очнëтся. Все эти события, одно за другим, казались нереальными. Эндрю чувствовал, что это не его жизнь, и это липкое чувство прижималось к его голове, наседало и давило, давило, пока от боли не захотелось кричать. Он зажмурился, отвернулся к окну. Показалось, что поднялась температура. За свою относительно короткую жизнь Эндрю пережил, наверное, даже слишком много. То, что ни один человек, а уж тем более ни один ребëнок переживать не должен. Но всë это было в прошлом. Этому прошлому была вырыта могила, и он постепенно, день за днём, год за годом засыпáл еë землей, чтобы однажды было уже не раскопать. И, видимо, за относительно спокойные десять лет он стал совсем избалованным и слабым, но сейчас, когда пиздец вновь обрëл своë место в его жизни, он совершенно не знал, что делать и куда себя деть. Эндрю пережил многое, но не смерть близких. Тильда была ему никем, всего лишь тупым поросячьим куском, зря тратящим кислород, а Дрейк — детским ночным кошмаром, убившим всë самое непорочное, что может быть в жизни ребëнка, который вот-вот мог обрести настоящую семью. Больше никого в своей жизни он не терял. Однако мог потерять Нил. Эндрю как сейчас помнил брошенные клюшку и телефон. Помнил, как Нил благодарил его за всë, думая, что больше они никогда не увидятся, да что там — он вообще больше никого не увидит; помнил изуродованное лицо парня, которое Эндрю, прикованный наручниками к тренеру, пытался осмотреть. Тогда он подумал, что ещë никогда не испытывал такого страха: абсолютно животного, дикого, разрушающего. Никогда ещë его сердце не билось с такой скоростью. Никогда ещë чувства не забивали каждую клетку его тела. И всë же как переживать чью-то смерть Эндрю не понимал. Нил ведь жив — сидит, машину ведëт, губы рвëт, козла кусок, хотя столько раз ему грозились поотрывать зубы, если не отучится так делать. А на остальных, так подумать, ему было насрать. И как ему разобраться теперь? Неожиданно его посетила идея. – Нил, – Эндрю лениво повернул чугунную голову к мужу, и тот отозвался сразу же: на секунду его голова совсем немного сдвинулась вправо. От дороги он не отрывался, – Да или нет? – Да. Что ты хочешь спросить? Засранец. Дошутилась Элисон, что они понимают друг друга на спиритическом уровне. – Что ты чувствовал, когда умерла твоя мать? В салоне воцарилась тишина. Нил не обязан был отвечать, и, чем дольше они молчали, тем сильнее Эндрю переставал ждать ответа. Но Нил всë же заговорил. – Боль, страх и радость, – Эндрю ожидал, что Нил вдруг заговорит тише, а случайная вибрация в голосе выдаст, что разбередили старую рану, но он звучал спокойно и сдержанно, – Она была моим всем, когда мы сбежали. Когда она умерла, с ней умерло и всë немногочисленное хорошее, что со мной тогда успело случиться, а я не знал, как мне быть дальше. Как скрываться, куда ехать, где находить жилье, пропитание и еду, чтобы как можно меньше потратить из того, что мать забрала с собой. – А радость? – Радость, потому что я стал свободен настолько, насколько мог. Я остался один, сам по себе. Меня больше не ждали пощёчины, вечный контроль и еë паранойя, иногда доходившая до апогея безумия, что я иногда задумывался, а не тронулась ли она головой, пока мы прячемся, как помойные крысы, по углам. Его пальцы сжались на руле до побелевших костяшек. На шоссе образовалась пробка, и Нил воспользовался ею, чтобы обернуться к Эндрю и сказать, глядя в глаза: – Не ориентируйся на мой опыт. Никогда в этой жизни, ты слышишь? Я могу назвать адреса подпольных мастерских, где за бесценок или минет делают поддельные документы, могу распределить любую сумму так, что хватит на выживание в самых суровых условиях, могу подсказать, как безопаснее и тише всего пересечь границу Небраски и Канзаса, но я не советник, как себя вести, когда происходит что-то выбивающее из колеи. У меня просто не было времени останавливаться и плакать, не было времени разобраться в себе и в том, всë ли я делаю так. Поэтому обратись к Би, как только мы вернемся домой. Я верю, что ты из нас двоих ты всегда был и остаëшься умнее и осознаннее, поэтому сделаешь всë правильно. Нил смотрел на него не моргая. Эндрю казалось, что, смотря в его глазах, он стремительно падает вниз, окружённый ласкающей голубизной. При всей ненависти к высоте, если он будет падать в глазах Джостена, ему совсем не страшно. – Ты сильный, – продолжил он, но Эндрю его оборвал, взметнув вверх до того мирно лежавшую на животе ладонь. – Не начинай. Мне это не нужно. – Как скажешь. Но знай, пожалуйста, что я в тебя верю. И буду рядом, если тебе это понадобится. В горе и в радости. Эндрю закатил глаза, но ответить ничего не успел — пробка начала рассасываться, и машина двинулась с места.

***

Эндрю уже минут пять доказывал юной кудрявой медсестричке, что обязан пройти в палату к Кейт. Ума хватило не демонстрировать цирковые трюки с ножами в переполненной богадельне, хотя рука то и дело дёргалась, порываясь вытянуть лезвие из ножен под рукавами пальто. Девчонка, видимо, и без того была напугана: таращила глаза, заикалась, бормотала что-то про правила, что не положено, нельзя, что её отчитают и что-то, что Эндрю разобрать уже не мог. Херов дипломат Нил стоял по правую руку и с грустыми глазами сглаживал углы, которые то и дело возникали, пока Эндрю злобно шипел и уверенно доводил девчонку до нервного срыва. – Я Вам ещё раз повторяю, – теперь Нил звучал устало, – Мы её ближайшие родственники после родителей и ребёнка. Вы в курсе, что у вас дурацкая политика? Кровное родство не делает людей семьёй. А некоторые другие узы очень даже делают. Ну не начнёте же вы сейчас бить Кейт по щекам, чтобы она пришла в себя и подтвердила мои слова? Просто пустите к ней. Или хотя бы к ребёнку. Медсестра, громко икнув, снова пискнула: – Но я не могу…я…только близкие родственники или опекуны, друзья в сопровождении с родственниками… – она снова икнула, – Это ведь не я придумала, я вас прекрасно понимаю, но я не могу…давайте я позову главврача, вы поговорите с ним, он вам сам всё скажет… – Позовите. Пока медсестра тыкала на кнопки на стационарном телефоне, Нил кивнул Эндрю поближе к большому окну, и тот повиновался. Нил заговорил: – Если будешь корчить такую мину — нас точно ни к кому не пустят. Выдохни. – О, ну прости, мистер Обаяние! – прошипел Эндрю. Он никогда не кричал, когда был зол. Эндрю в принципе никогда не кричал, но иногда Ники говорил, что лучше бы он делал это, чем отсекал голову одним лишь взглядом. В приступы злости он становился необычайно тих, особо наблюдателен, чтобы в случае чего ущипнуть за больное, и резок. Его брови неизменно сводились к переносице, губы сжимались в тонкую линию, а ресницы прищуренных мигающих предупреждающими огоньками глаз отбрасывали тени на бледную кожу. Сейчас он выглядел так же, только примерно втрое устрашающе. – Эндрю, мы здесь не за тем, чтобы ругаться. Ни друг с другом, ни с кем-либо. Вообще обычно это ты говоришь мне, – он хмыкнул, – Давай не будем меняться местами и выдохнем. Сейчас всё решим. Эндрю глубоко вдохнул и глубоко выдохнул. Нил прав: таким образом он ничего не добьётся. Сто сорок три плюс семьсот двадцать один — восемьсот шестьдесят четыре. Пятьсот восемьдесят девять плюс девятьсот двадцать пять — тысяча пятьсот четырнадцать. Тысяча пятьсот четырнадцать разделить на два — семьсот пятьдесят семь. Тринадцать тысяч восемьсот девятнадцать разделить на три… Пока Эндрю пытался посчитать в уме, к ним размашистыми шагами подошёл пожилой бородатый мужчина — главврач. Доведённая Эндрю медсестра спряталась за его спину. Мужчина посмотрел на неё с доброй улыбкой, с какой посетитель зоопарка смотрит на пытающуюся обокрасть его обезьянку. – Ну, рассказывайте, что у вас, – бодро, однако серьёзно, несмотря на широкую улыбку, сказал он, переводя взгляд с рыжей макушки на блондинистую. Мужчина был настоящим великаном, наверное, такого же роста, как Мэтт, то есть шкаф и тумбочка сверху. Нил отошёл от мужа, скромно и смущённо улыбнулся (Эндрю знал, что этот чертила опять гримасничает и демонстрирует накопленные за годы вранья и скитаний актёрские навыки) и заговорил о том, как они «с супругом» (именно это слово он использовал) разбиты всей ситуацией, как им дорога Кейт и их «любимый чудесный племянник» (Нил бы в жизни так не сказал про Чарли, особенно после того, как малой в прошлом году разрисовал его форму перманентными маркерами) и что роднее у них больше никого нет. Врач слушал его, кивал, сочувственно приподнимал густые брови. Наверное, таких же «разбитых всей ситуацией» он видит ежедневно пачками по пять штук каждая и сейчас возьмёт за шкирку да выкинет за порог, чтобы не отнимали его время. Однако тот, выслушав Нила, огляделся и задумчиво произнёс: – Ну, давайте так поступим: к ребёнку я вас пущу в сопровождении первой освободившейся медсестры или медбрата, – он говорил тихо, будто доверял тайну, – В журнальчике распишетесь. В следующий раз лучше скооперируйтесь с родителями пострадавшей, чтобы таких вот казусов не возникало. Все довольны? После двух уверенных кивков он улыбнулся. – Славно. Тогда ждите. Они расположились на удобных стульях, Эндрю плотно сжал бёдра и зыркал из-под спадавшей на глаза чёлки, Нил играл на телефоне в «Geometry dash», привалившись к плечу мужа. В какой-то момент тот стал посматривать ему в экран, молясь, чтобы Нил напоролся на шип. Но тот играл так, будто последние десять лет на это и потратил. Так и прошло ожидание медицинского работника. Стоит отметить, не так паршиво. На больничной койке на фоне белых стен Чарли, будучи и без того совсем ещё малышом, казался ещё меньше. К счастью Эндрю, к аппаратам он подключён не был. Но сердце у него всё равно болезненно сжалось. Такой худенький, напуганный, в ссадинах и гипсах. Медсестра сообщила, что у Чарли множественные ушибы и перелом руки, и это хорошо, что он отделался только этим и без частенько сопутствующих при ударах сотрясений. При виде знакомых лиц он улыбнулся, так слабенько, устало, но радостно. – Дядя Дрю! Дядя Нил! – он поёрзал на койке и был готов вскочить и побежать к ним, но Эндрю вскинул ладонь. Он подошёл к мальчугану, присел рядом на стул. Нил встал за его спиной. Медсестра, которой поручили их не покидать, сделала вид, что в окне увидела что-то очень интересное. – Привет, малявка, – Эндрю вытянул руку и положил её Чарли на макушку, растрепав светлые волосики, – К тебе уже кто-нибудь заходил? – Да! Бабушка с дедушкой заходили! А потом я ждал вас. И вы пришли. – Рука болит? – Эндрю дёрнул подбородком на гипс. – Болит. Немного, – тут же добавил Чарли, словно не хотел, чтобы за него переживали. Повезло, что ещё нигде не услышал, как Нил «явпорядкает». Эндрю снова потрепал его по волосам, – Говорят, скоро в эту палату положат кого-то ещё, и мне не будет так скучно. Надеюсь, этот кто-то будет любить динозавров. Наблюдая на племянником, Эндрю хотел только одного: не рассказывать ребёнку, что его мать в тяжелом состоянии на другом этаже, а отец скоро будет три метра под землёй. Хотелось только, чтобы сосед по палате любил динозавров. Желательно так же сильно, как и сам Чарли.