Рита

Эндрюс. Клиа обрабатывает ей руку, когда они засели в школьной раздевалке, чтобы не идти на физкультуру. Спрятались вдалеке, понимая, что всё равно их обнаружат и заставят писать объяснительную за неподобающее поведение. Сейчас было всё равно. Завязав бинт, Клиа похлопала по руке альфы ободряюще. — Скоро пройдёт, но будет небольшой шрам, думаю, ты и сама понимаешь, — начала складывать в рюкзак аптечку, а Эндрюс наблюдала за этим, только кивнув благодарно. Говорить не хотелось, хотелось другого. Дотронуться, ощутить тепло, почувствовать эту ненавязчивую взаимность. Эндрюс прокашлялась в сгиб локтя и поправила капюшон на голове, опустившись на ящик рядом. Клиа отвернулась и достала телефон. Её волосы, свисавшие с плеча, скрыли обзор на экран, и Эндрюс про себя это отметила с неудовольствием, затем вдруг полностью переключившись на образ омеги. Сидя вот так, отвернувшейся, она была похожа на Риту страшно. Та же поза, такие же волосы, даже одежда чем-то напоминала. И напоминание это вставало в горле, жгло, горчило и никак её не покидало. Немного не смело протянув руку, Эндрюс провела ладонью по спине Клиа, а она вздрогнула и посмотрела как-то испуганно. — Клиа. — Да? — отозвалась, выключив телефон. Альфа убрала ей волосы за ухо, открыв вид на лицо. Что-то тянуло и вело, схожесть Клиа с Ритой поражала и пугала одновременно, но Эндрюс всё тянулась, справляться с этим наваждением сил не было. Пара поцелуев и мозг затуманивался, она помнила, как это было пару дней назад. И понимала с приятным послевкусием, что Клиа держалась с ней рядом, не убегала, но и сама не пыталась сблизиться ещё. Ее выдержке Эндрюс завидовала. Если бы сама смогла так же... По-настоящему радовало только то, что сегодня последний учебный день перед каникулами. Нагружать учителя не думали, и поэтому все уроки в расписании проходили куда легче. Становилось хорошо от мысли, что впереди недели заслуженного отдыха. Можно было без тревожности не видеть школу какое-то время и не получать писем с предпреждениями от директора. Эндрюс столько раз грозили отчислить, что теперь стало всё равно, и она даже не собиралась появляться на виду сию же минуту, как только ей грозили. К таким бессовестным пропускам никто привыкать не собирался, и к Эндрюс постоянно шли обращения по их поводу, однако она не реагировала, пусть родители вместе с ней писали объяснительную за объяснительной. Теперь же в школе она появлялась ежедневно вот уже на протяжении недели. Это давалось с трудом, но учителя хвалили за то, что она взялась за голову. Только дело обстояло совсем не в появившемся из ниоткуда желании учиться. Куда интереснее было наблюдать за всеми персонажами из развернувшегося спектакля. И ведь они даже не думали, что находятся под чьим-то вниманием. Рокфилд, Гаяна, даже Клиа — все они получали свою дозу внимания, а Эндрюс аккуратно продолжала смотреть. Договорившись залечь на дно, они делали вид, будто всё так и есть. Вот только Эндрюс ничего не прекращала. У Рокфилда всё было по-прежнему: ходил на баскетбол, где устраивал свои законы, тусовался вместе со своей компанией отморозков, пытался постоянно отойти с Гаяной в сторону, как только её видел. По средам — всегда всё в тот же бар, себе не изменяя. Гаяна же наоборот: появлялась редко и всегда отталкивала Рокфилда, чтобы он не подходил. После школы она шла домой, почему-то всегда ходила пешком, ещё и в одиночестве. Смотрела в телефон и улыбалась тому, что видела там, наверняка ей написывала эта загадочная «Икс». Почему-то так думала Эндрюс. Иногда Гаяна могла выскочить из дома ночью и куда-то уверенно идти. Дважды Эндрюс видела, как она направлялась во «Флору». Свои наблюдения записывала и не торопилась говорить об этом с Клиа, чтобы она не начала её подозреваеть. Сами отношения с Клиа выглядели странно. Омега держалась особняком, но не отвергала, если Эндрюс подавала признаки желания близости. Они оставались на расстоянии, Клиа откровенно не говорила, не давала себе напиваться. Но если дело касалось поддержки и зуда по телу, ожога, то свою помощь предлагала. — Всё в порядке? — поинтересовалась, заставив альфу посмотреть прямо себе в глаза. Эндрюс очнулась. — Да, я в порядке. Ты сегодня будешь свободна? Что насчёт прогулки в парке и «Дельфина»? — намекнула на возможное совместное времяпровождение. Клиа отвела взгляд и пожала плечами. — Я попробую, — кивнула, и Эндрюс внутренне расслабилась. Было сложно и непонятно. Клиа уже брала в руки самое сокровенное — экземпляр «Голого завтрака» — и читала, а потом говорила о нём с Эндрюс. Ей даже понравилось. Но их отношения словно стояли на месте, хотя Эндрюс ничего не хотела и ничего не толкала. Если целовала, то только из большой прихоти и не позволяла себе заигрываться. Они партнёры по расследованию, а не любовники. И всё-таки непонятное и странное чувство внутри не проходило. Желудок скручивало словно от какого-то напряжения, когда они оставались вдвоём. Клиа точно так же вела себя так, словно ей ничего не нужно. Эндрюс относилась к этому с пониманием, но внутри что-то противилось. Клиа нужно было разгадать, её хотелось прижать и всё узнать, но в то же время влекло так, что иногда разум переставал мыслить трезво. Эндрюс становилось всё сложнее. Она не могла подавать виду, что что-то не так, не могла быть подозрительной. Следовало получить расположение Клиа. Следовало копнуть в её вещах. Они смотрели друг на друга в молчании. Читали глаза и не отрывались, слушали дыхание. Вне расследования отношения выстраивались с препятствиями и терниями. Они пытались щупать, но выходило странно, словно обе были калеками. Попытки зачтены. Действия продолжались, вот только ни к чему не приводили. И Эндрюс напоминала себе быть бдительнее, но как только они с Клиа начинали взаимодействовать, вся опасливость сходила на нет. Словно Клиа не могла представлять угрозы по-настоящему. Но тот день, когда альфа очнулась с разбитой головой на диване, а перед этим ещё и около унитаза, заблеванная, забыть не получалось. Ранее она никогда не ловила передоз. Скорее тряслась на ломках. Да и произошло это всё так странно, из памяти многое выпало. Некоторых фрагментов она вообще не помнила, например, того, что было перед тем, как она отключилась. Сначала момент того, как она начинает пить кофе, они говорят с Клиа, а потом всё мутно и просыпается впервые около туалета, а потом на диване. Что было в промежутках — непонятно. Очень странно и нетипично, Эндрюс была уверена, что такого при передозе быть не может, по минимуму она могла бы себя контролировать, смогла бы проснуться. Но тут ничего, она даже не помнила, как это случилось. Слова омеги не казались по-настоящему честными, хотя кроме того раза после пробуждения Эндрюс больше у неё не интересовалась. Что-то всё равно покоя не давало. Ей хотелось узнать, что именно. Почему она не может нормально верить Клиа. Очень хотелось, чтобы она была белой и пушистой, но вся информация, которую альфа знала, не давала ей так думать. Клиа не белая и пушистая. Скрытная, опасливая. Но никакой прямой опасности не вызывала, только подозрения. — Я очень постараюсь присоединиться, — добавляет через время Клиа, и Эндрюс смотрит на неё спокойно. — С тобой неплохо. Такая сдержанная оценка вызывала что-то приятное. От Клиа обычно не дождёшься, Эндрюс уже поняла. — Буду рада, ты знаешь. *** Вечером они гуляли в парке, а потом ужинали в «Дельфине», удивительно найдя темы для разговоров. Перед тем, как попрощаться, Клиа отдала Эндрюс коробку с имбирными печеньями, которые испекла сама не так давно, и альфа ей улыбнулась, перехватила коробку удобнее, а потом попрощалась и направилась в сторону дома, но затем свернула на другую улицу. Что-то есть из рук Клиа не думала, ведь прошлый раз привёл к каким-то странным последствиям. Об этом напоминала корочка на голове, на месте ушиба. Было ли сотрясение, Эндрюс сказать не могла, ведь в больницу не приходила, всё-таки оставалось жутко. Пришла в дом к Тони и пихнула коробку ему. — Жри, давай, никто не кормит, — провалилась на стул вальяжно. Тони хмыкнул и наклонился к открытой коробке, с удовольствием вдохнул сладковатый запах печенья. — С чего такая щедрость, Эндрюс? Или опять чё-то надо? — Еблом не щёлкай, если дают, то бери, — хамит привычно и смотрит на альфу. Его серое лицо и замедленная речь раздражают. Эндрюс потирает предплечья, не в силах остановиться, словно отогревается после дороги. Чесаться начинает сильнее, когда видит следы от уколов на руках парня. — Че тебе надо? — почему-то он не спешит пробовать, и Эндрюс это только сильнее выводит. — Ты не хочешь? Давай, я заберу тогда, — притягивает коробку к себе, и Тони тут же её неловко возвращает. — Хочу, ты не кипишуй, только я нихера не понял, че ты припёрлась, — начинает есть пряничного человека, а Эндрюс за этим наблюдает напряжённо. Заламывает пальцы, жуёт губы. — Ахуенно, кстати, ты ж не сама готовила, да? — Готовила Клиа, — Тони делает задумчивое выражение, видимо, пытаясь припомнить, о ком говорит Эндрюс. — Это не та, которая твоя новая подружка? — Она, — соглашается без возражений. — Повезло тебе, слушай, а она отлично готовит, — говорит с набитым ртом, запивает печенье газировкой и проливает немного на футболку. Эндрюс морщит нос. — И не только готовит, — добавляет заговорщически, начиная есть второе печенье, а Эндрюс хмурится и сразу же напрягается. Ёрзает на стуле, подаваясь вперёд. — Чего? — Ты что-то услышала? — спрашивает, будто ничего не говорил мгновение назад. — Что ты сказал, мудила? Ты что-то знаешь? — напирает агрессией, навалившись на стол телом. Тони только улыбается ей и облизывает пальцы медленно, причмокивая. Словно он псих какой-то. — Я тебя на куски порежу, если ты не скажешь, — хватает за воротник футболки и притягивает к себе. — Информация просто так не достаётся, придётся заплатить, сама понимаешь, — наклоняет голову, чтобы стать вровень с Эндрюс. — Я вижу, ты заинтересована. — Ты сучий потрах, поблагодари, что я не сдала тебя с героином в полицию. Один мой звонок и тебя закроют, — угрожает без стыда, вот только Тони не страшно вовсе. — А хакера ты себе нового найдёшь? Да если бы я не торчал, хер бы ты с меня без платы что-то брала, мои услуги должны предоставляться куда дороже, — не боится высказаться в ответ, а Эндрюс челюсти сжимает. — А, Эндрюс? — провоцирует, почти начиная смеяться ей в лицо. — Мудила, блядь, знай своё место, — набрасывается с кулаками. Тони вместе со стулом падает на пол, а Эндрюс через секунду уже сидит сверху и бьёт, не пожалев рук. Адреналин выбрасывается в кровь, и быстро становится жарко в куртке. Бьёт, не замечая, что альфа уже давно потерял сознание, а его лицо становится всё больше похоже на месиво. В мыслях только отомстить, показать блядскому наркоману, где его место на самом деле. О другом речи быть не может. Подскакивает на ноги и пинает в живот, по почкам, по лицу ещё. Пинает и пинает, не замечая, что сопротивления не оказывается уже давно. Брызги крови запачкали уже куртку и стекают по лицу, а Эндрюс не останавливается, пока полностью не выливает всю агрессию до капли. Дышит тяжело, задыхается, пока отпинывает нерадивого Тони так, что нога тоже начинает болезненно пульсировать. — Сука! Ты блядская тварь, утырок, — кашляет сильно и харкает на пол густой слюной, чтобы передохнуть. Лицо горит от жара, объявшего его, как и всё тело. Эндрюс вытирает его рукой от пота. — Ещё раз ты мне будешь угрожать! Мудло. Садится назад на стул, сгибаясь пополам. Очень душно, и Эндрюс никак не может прийти в себя, сердце так колотится, словно после хороших занятий спортом. До Тони, лежащего на полу, ей дела нет. — Всё ты мне расскажешь, хочешь или нет, — поднимает его, еле дышащего, сажает на стул, а потом связывает руки и ноги ремнями, что находит в куче одежды на диване тут же. Выливает нашатыря на тряпку и умывает ей кровавое лицо хакера, что начинает мычать странно. Следом холодная вода летит в лицо вместе со льдом. — Просыпайся, сука, я тебя и с того света достану, только дай мне время. Он не отвечает, а Эндрюс продолжает свои махинации, раздевшись наполовину. Кровавые руки трясутся и в кулаки их сжимать больно: кожа сдернута. Она щупает пульс Тони и убеждается, что тот жив. Такие мрази быстро умереть не могут. Обычно они живут долго. И убить их не так просто. Даже несмотря на изношенность организма. Эндрюс знает об этом как никто. По образу своему. Не жалеет и не стыдится, разве что в моментах, когда её ломает. Сама нюхает дозу снова, забывая, который час тут сидит. Нюхает длинные дороги, вставляясь на грани того, чтобы поймать передоз. Всё ждёт и ждёт, эйфория кроет, а она ходит по дому, заглядывает в окна, чтобы убедиться, что никого быть не может. Закрывает входную дверь изнутри, чтобы никто не помешал. — Просыпайся, сука, — обходит стул в который раз, кидая взгляды на выключенным компьютер. — О, — удивлённо произносит, видя, как Тони очухивается, пытаясь поднять голову. Берёт его за отросшие волосы, заставляя посмотреть на себя. — Ты тварь, — первое, что слышит, её не удовлетворяет. Ударить хочется, но сейчас Эндрюс пытается сдержаться. Она убьёт его, стоит ей снова разозлиться. А нервная система у неё уже очень подвижная. — Тварь. — Ты мне всё расскажешь, что знаешь о Клиа. Иначе я буду держать тебя так, пока не настанут ломки. У героиновых они адские, будь уверен, ты будешь молить меня, чтобы я ввела тебе дозу, — ощущать чувство полного доминирования над положением человека — сладко, и Эндрюс упивается, понимая, как давно хотела это сделать. И не только с Тони. — Хочешь узнать? Так заплати и я тебе расскажу, — дышит тяжело, а Эндрюс смеётся нервно, усмехается, щёлкает суставами пальцев — всё выдаёт её напряжение. Она хочет получить ответы, не заплатив ни цента. Чем дальше залезает, тем сильнее хочется поиметь все возможное. — Ты мне и без того все расскажешь. — Я знаю и о тебе кое-что, что ты так хорошо скрываешь. Нас не заставляют пересекаться, но поверь, я в курсе твоих секретиков, — Эндрюс оборачивается резко, сталкиваясь взглядом с безумным выражением Тони. Он начинает смеяться в ту же секунду, как Эндрюс перекашивает от злости. — Как больная ищешь, кто убил Риту, но может уже признаешься, что это твоих рук дело? — Че ты несёшь? Ты в своём уме? Больной ублюдок, — Эндрюс хватает его за грудки, сдерживаясь, хотя изнутри всю трясёт. Что он может знать, чего она не знает? Что? — Отвечай, что ты несёшь, сука, пока есть время. А если нет, я с тобой посижу, и ты мне сам всё расскажешь. На ломках все раскалываются. — Смотри, чтобы тебя не заставили ответить за всё, что ты делаешь. Сидела бы ты тихо, взяла на себя вину, но нет же, — говорит, а изо рта стекает кровь вместе со слюной. Взгляд исподлобья догоняет, а Эндеюс раздражает. Её трясёт из-за того, что она останавливается и не бьёт больше, хотя очень хочется. — Убьёшь меня и за тобой точно придут, гениальный химик. Нахер ты не нужна, если убиваешь своих же. Так только крысы поступают. И похер всем было на твоего папашу, когда тебя вытаскивали. Это не из-за него тебя не посадили. И ты всё знаешь. Всё из-за тебя, Эндрюс, только из-за тебя. — Да что ты знаешь, сука, говори! Говори! — набрасывается и начинает душить, уже никак не сдерживаясь. А всё вокруг млеет и крутится, искажается, становится страшным. — Говори! Говори! Тони всё равно. Он смеётся, скалясь опасно, гогочет, пока Эндрюс тщетно вкладывает все силы на то, чтобы его задушить. И вот, спустя мгновение на месте Тони оказывается Рита, она такая же хищная, и Эндрюс пугается сильно, сердце колотится в горле, она отскакивает, ощущая, как тяжесть опутывает ноги. Сковывает. Рита смеётся, а потом смотрит жутко, так, что рвота подступает к горлу. — Я тебя ненавижу, будь ты проклята, будь, будь. Я тебя ненавижу. БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА! Голос везде: сверху, снизу, слева, справа. Эндрюс в панике оглядывается, никак не успевая за источником. Ладони, мокрые от пота, упираются в пол, вот она уже на коленях, и с неё течёт пот, а комната Тони совсем не его комната. Это что-то адское, что-то красное и жёлтое, смех Риты разрывает ушные перепонки. Эндрюс кричит, чтобы она прекратила и затыкает уши ладонями, как может, сама начинает кричать. Этот ад не прекращается. Рита всё тут, мучает и мучает, ничего не говорит больше, только смеётся или насмехается открыто. Эндрюс, кажется, сходит с ума, сердце уже не выдерживает, лицо покраснело и из носа течёт кровь не переставая. Она вся в поту, крови и истерике, просто отключается. *** Клиа. Омега обтирает лицо Эндрюс от пота и кусает пальцы, когда она снова начинает мычать или издавать крик, не приходя в себя. Следит за состоянием капельницы и не отходит от дивана Эндрюс. Застав её второй раз в припадке, настоящем передозе, что был похож на психоз, Клиа испугалась, растерялась на мгновение, не зная, что нужно сделать с наркоманом в таком опасном состоянии. Смачивает тряпочку в холодной воде и снова проводит ей по покрасневшему лбу, где поглаживает вздувшуюся вену, и щекам. Горячие уши трогает холодными ладонями. Тёмные, курчавые волосы распластались по подушке, корни их сальные, а футболка на девушке задралась, обнажив часть живота. Клиа за ней наблюдает: за сухими и обгрызенными приоткрытыми губами, за подрагивающими изредка веками. Закрепляет лучше иглу на сгибе локтя Эндрюс, чтобы она не выскользнула. Как в лихорадке альфа зовёт Риту, и Клиа за ней наблюдает молча: за поворотами головы и изгибами шеи. Останавливает её, когда та хочет дёрнуться ещё раз. — Лежи спокойно, — удерживает за плечи влажными руками, и Эндрюс, будучи не в себе, поддаётся без особого труда. Проверяет её пульс, затем оставляет в покое на какое-то время, пока сама выливает грязную воду и наливает чистую в миску. Уходит в кухню и там греет чайник. Обняв себя, смотрит в окно, как день неспешно перетекает в ночь. На улице смеркается. А ведь пришла она сюда, когда было только одиннадцать часов. За это время сменила Эндрюс капельницу, и теперь в её организм поступает вторая. Людей на улице немного, они идут по расчищенным каменным тротуарам, фонари пока не включают, а окна соседних домов заманчиво горят. Где-то сверкают и перемигиваются гирлянды, в квартире же Эндрюс ни намёка на праздник. Словно ей по-настоящему всё равно. Но она же говорила, что отмечать не собирается, значит, по виду всё подтверждает правдивость её слов. Клиа наливает кипятка в кружку и возвращается в гостиную. Эндрюс там позы не изменила: лежит на диване, головой на подушке, рука с иглой в вене протянута и покоится на двинутом ближе журнальном столике, откуда Клиа сгребла мусор. Она садится на край и смотрит на альфу, держа кружку в руке, откуда поднимается горячий пар. У Эндрюс низко спущены джинсы, видно резинку трусов и торчащие тазовые кости, натягивающие кожу. Отросшие волосы, спукающиеся дорожкой от пупка. Родимое пятно. Клиа делает небольшой глоток из кружки, и поднимает глаза на серьёзное лицо Эндрюс. Она дышит тихо, перестав кричать и рыдать в истерике. Было страшно, но теперь всё в порядке, стоило ей успокоиться и попасть под иглу. Клиа ещё раз проверяет её состояние, а потом возвращается на кухню и садится за приготовленный ноутбук альфы, к которому подсоединена флешка и телефон Клиа. Телефон Эндрюс лежит рядом, до него она тоже доберётся. Смотрит файлы. Папка «Рита» на рабочем столе слишком кричащая, чтобы пропустить. Внутри: фото, видео, разного плана. Клиа смущается, стоит увидеть обнажённые фото омеги, перелисывает сразу же, даже не задумываясь об этом. Всё-таки они с Эндрюс были в отношениях и материалы такого характера норма, а не что-то необычное. Листает фото даже дольше нужного, разглядывая Эндрюс. Оказывается, раньше она не была такой тощей, а очень даже в нормальном весе. Наркотики всё забрали за короткий срок. И выглядела она тогда здоровее. Засматривается на фото, где альфа спит на животе в кровати, укрытая одеялом до пояса. Рядом — протянутые к ее плечу голые ноги Риты. Чёрные волосы забраны в низкий пучок, уже растрепавшийся, одна из рук протянута в сторону, и лицо устроено щекой на подушке — поза более чем умиротворенная. На голой спине уже не такие яркие царапины. Клиа кусает губу, рассматривая фото внимательно до каждой детали. Глотает кипяток, закинув ногу на ногу. Стоит признать, на всех этих фото Эндрюс выглядит по-настоящему хорошо. Здоровый цвет кожи и счастье было ей к лицу. Что-то безмятежное поселяется в душе, несмотря на то, что Клиа промышляет сейчас тем, за что ее было бы правильно прихлопнуть. Нервов все меньше, все больше спокойствия. Она рассматривает фото, разыскивая то, что можно отгрузить на флешку, ведь у Эндрюс не всё так чисто. Определённо, кроме тех находок должно быть что-то ещё. Клиа в этом уверена. Её интуиция обычно не ошибается. Хмурится, когда натыкается на видео без названия. На обложке — Эндрюс, сидящая, похоже, на полу. Клиа кликает по нему, и оно открывается. Сначала Эндрюс включает запись, а потом устанавливает на чем-то камеру и садится перед ней, шмыгая. Тут она уже слишком мрачная. — «Энди, как ты не понимаешь, что я не могу играть с тобой в любовь? Как ты можешь мне так говорить и как я могу разъяснять тебе в этих записках каждый раз, что люблю тебя? Позвони мне, пожалуйста, как увидишь записку, мы должны поговорить. Целую, Рита», — она читает с запинками и всхлипываниями, сжимая какой-то клочок бумаги в руках, похожий на записку. — Это было последнее, что я от тебя получала. Настроение Клиа тут же меняется. Она становится серьёзной и принимается просматривать внимательно интересную запись. Про это Эндрюс ей не рассказывала, кажется, что-то личное. Ничего особенно цепляющего, всё упрощенное: обращение к Рите, пропавшей четыре недели назад, слёзы, и всё та же фраза: «В глубокой воде плавают больные акулы, они отрыгивают серу из гниющей печени и игнорируют окровавленного, сломленного Икара». И эта фраза откликалась в Клиа, как ничто другое. Эти образы акулы и Икара, гниющая печень, игнорирование страданий... Внутри Клиа что-то откликалось так естественно, словно фраза была написана точно под неё. Но всё-таки понять значение оставалось сложно. Много образов и странных, кое-как связанных друг с другом слов. Клиа задумывается, и голову наполняют образы Эндрюс с Ритой. Они и все остальные. Они... Чем дальше залезает, тем сильнее хочется поиметь все возможное. Клиа хочется докопаться любой ценой до правды. Будь эта цена жизнью её или Эндрюс. «ИЛИ ЭНДРЮС??». Стиснула зубы, хлебнула остывшего кипятка, и принялась копировать видео на флешку. Пусть будет так. Ничего лишнего нет. Присоединила к кабелю телефон Эндрюс и взяла свой, набрала номер... Гудки продолжались долго. С первого раза не ответили. — Что-то хотела, Клиа? — Ты можешь вернуть мне должок, если расскажешь, как обойти пароль в телефоне, — говорит негромко, периодически косясь на проход в кухню. На том конце преследует усмешка. — Лады, заскочишь сегодня? У меня есть инфа, — Клиа сдерживается от закатывания глаз. — По кому? — Тебе не понравится. — Поняла, давай меньше трепать языком, — указывает, правда за секунду поняв, о чём ей хотят рассказать. Но вслух ничего говорить нельзя. Делает, что наговаривает человек, а потом бросает трубку прежде чем услышит хоть ещё что-то. Залезает в контакты и фотографирует всё, каждый номер, чтобы позже всё посмотреть как следует. Заходит в галерею, но ничего там не находит, проверяет корзину... Снова ничего, это огорчает, Клиа кусает губы. Потирает лоб, пытаясь понять, что ещё проверять. А ведь она была уверена, что тут можно найти много всего. Но ничего? Серьёзно? Откладывает телефон и начинает перепроверить ноутбук. Рыщет в загрузках, открывает файлы, тяжело дыша из-за напряжения, и делает удивленное выражение, когда натыкается на что-то интересное. — Опять что ли? — фотографирует самые полные записи синтеза наркотиков, а потом ещё и инструктаж по эксплуатации оборудования. Это не сканы бумаг, это набранный от руки текст, отличная, блин, маскировка. Но всё равно разобраться, кому это принадлежит, тяжело. Клиа задумывается, пока не начинает слышать глухие шаги, направляющиеся в сторону кухни. Телефон Эндрюс откладывает, на ноутбуке открывает их расследование, чтобы не вызывать подозрений. Альфа тяжело подпирает проход в кухню собой, а потом и вовсе садится на пол, без сил стоять на ногах. Клиа к ней подходит быстро, тут же усаживаясь рядом, берёт лицо в свои руки. Глаза у Эндрюс туманные, занесенные, ничего не различающие, дышит она с трудом, через рот. — Зачем ты выдернула капельницу? Тебе нельзя было вставать и идти, ты очень слабая, — говорит взволнованно, удерживая голову Эндрюс в своих руках. — Я так рада видеть тебя. Рада, что это ты, — говорит плохо, но Клиа напрягает слух. У Эндрюс предобморочное состояние. Жар от лица передаётся ладоням. Клиа смотрит на неё озабоченно, поглаживая пальцами щёки. На приоткрытые сухие губы. Горло перехватывает чужая ладонь, а омега сжимает свисающие волосы и впивается в рот, целуя рвано и голодно. Кусает не свои, но чужие губы, ощущая эту шершавость языком. Хочется обгрызть следом за ней. Причмокивает, продолжая целовать монотонно, абсолютно подавляя Эндрюс. Но она не выражает протеста. Сжимать ее в руках приятно. Вот так чувствовать под телом тяжесть. Эндрюс отстраняется, уже почти не в себе, и её дыхание опаляет шею, вызывая мурашки. Клиа прижимает её за затылок. — Если я сдохну, то только тут, не отпускай меня. — Я держу. Отзывается, притянув Эндрюс к себе тесно. Вскоре чувствует, как она отключилась прямо на плече, и облокачивает их обеих о стену, продолжая обнимать Эндрюс так нежно и тепло. *** Они просыпаются вместе с утра: Эндрюс с прокапанной капельницей, Клиа — балластом на слабом теле. Сложно понять, что вообще произошло, голова болит, шея затекла. Омега приподнимается, взявшись за голову, а Эндрюс за ней наблюдает. Обе выглядят помято настолько, насколько это возможно в их положении. Клиа делает попытку сесть, а потом сгибается, в голове давление не даёт покоя, а сна будто не бывало. Слишком отвратительное состояние. — Мне нужно домой, — оповещает, убирая неаккуратно волосы за уши. Они пушатся и путаются, но Клиа даже раздражать нормально не может. Смотрит полуприщуром в сторону Эндрюс. — Уже? — глухой вопрос застаёт. Эндрюс хрипит и прочищает горло, затем убирает предплечье с глаз. Жмурится. — Мне, правда, пора, — соглашается, наблюдая, как альфа с кряхтением садится и тянется к пачке с сигаретами, но сначала вливает в себя стакан воды, стоящий на столике тут же. — Как спалось? — интересуется, пока Эндрюс прикуривает не спеша, не с первого раза сумев добыть огонь из зажигалки. Сжимает сигарету зубами немного нервно, а потом кидает зажигалку назад. — Совсем плохо, будто не спала. Сейчас бы скурить косяк и нормально поспать, — дым смешивается с воздухом и облаками занимает обзор. Детективный стенд свалился со стула ночью и теперь лежит на полу всем расследованием. Поднимать никто не спешит. Клиа встречается с Эндрюс взглядом нарочно, ищет её глаза, а потом жмурится, когда она наклоняется и обнимает, выдохнув дым в сторону. Всё так обыденно и ненавязчиво, словно так было всегда и выходит уже по привычке. И Клиа тоже её обнимает, не отвергая. Ощущает позвоночник под руками, подбородком упирается в ключицу. Кажется, нажми, и что-нибудь да сломаешь. Но Эндрюс так и не ломается. Она остаётся на удивление целой. Зато внутри трещин полно. Она похожа на ящерицу: сбросила хвост, осталась жива, но скоро отрастит новый. Она выжила. — Ты сильно торопишься? — вопрос неожиданный, Клиа мычит в ответ. — Не знаю, а что-то случилось? — Можешь рубануть мне волосы? Я настригу криво, себе не доверяю, — отстраняется, а Клиа на неё смотрит непонимающе. Волосы Эндрюс уже отросли по лопатки, зачем их стричь? — Зачем тебе это? — альфа только щёлкает по сигарете и отворачивается к пепельнице, сутулясь. — Заебало. Для меня слишком. Хочу покороче, уже невыносимо. Ты так согласна? — спрашивает снова, ответив отрывисто, а Клиа губы поджимает. — Хорошо, — настаивать смысла не было. Если Эндрюс хочет, нужно просто сделать. Дать ей лёгкий дофамин от радости удовлетворения. Они вместе уходят в ванную, там Эндрюс садится на табуретку, протянув Клиа большие ножницы и даже не расчесавшись. Мирное пощелкивание лезвий раздаётся через пару минут. Омега обрезает пряди, позволяя им посыпать пол щедро, в беспорядке. Пытается равнять длину, пока Эндрюс сидит удивительно терпеливо, дожидаясь конца. Возможно, она ещё и не проснулась полностью. Клиа стрижет на совесть, не кидая лишних взглядов в сторону зеркала, куда смотрит Эндрюс периодически. Но результат ей видно. Теперь волосы слегка выше плеч, после непродолжительных махинаций с ножницами. Клиа их расчесывает и стряхивает остатки с одежды Эндрюс. Смотрит на неё с интересом, ожидая хоть какую-то реакцию. — Что скажешь? — Дельно, — отвечает коротко, по самой сути, без отступлений. — Как хотела, спасибо. Я сама уберу, ты иди домой. Клиа кладёт ножницы на столешницу, смотрит на Эндрюс, словно выжатую. Она потирает под глазами, пытаясь согнать сон, жмурится. Проводит ладонями медленно, пытаясь собраться, чтобы дать реакцию. Видимо, ей сильно хочется спать. — Тогда я пойду? Получает молчаливый кивок, и уходит, а потом собирается в прихожей. Её никто не провожает. *** Перед Рождеством атмосфера кажется совсем другой. А может быть Клиа вовсе чудится. С самого утра дом окутала приятная спешка: миссис Мёрфи уже готовила, отец уехал по магазинам за последними покупками, а Джо уже был на работе. Ему нужно было распродавать товар с рождественскими наценками. Выручка сама себя не сделает. Клиа отлично понимала эту схему. Но она сидела в кровати, без желания выходить хоть куда-нибудь. Сидела без движения, ссутулившись, даже не обняв одеяло, как следует. Выражение лица пресное, опущено. Омега поправляет волосы, кажущиеся колючими после сна, и проводит ладонями по лицу вовсе без сил. Смотрит в пустоту, затем тянет руку к тумбе и вытаскивает из-под книг спрятанную карту джокера. Поглаживает её пальцем задумчиво. Шут на ней улыбается как-то зловеще в своей шутовской одежде и колпаке трёхпалом. Он стоит в странной заискивающей, игривой позе, и Клиа поджимает губы, пытаясь понять, что с ним не так. Открывает в телефоне галерею снова, находя то самое фото, что открыло ей глаза. Вот же, татуировка джокера на предплечье, но неужели это может быть правдой? Откуда ЕЙ тут взяться? Это всё кажется бредом, какой-то злой шуткой, но Клиа становится крайне напряжённо. Её никто не предупреждал, она осталась в полной неизвестности. И как с ней могли так поступить? Если поступили... Им с Эндрюс нужно продолжить копаться, несмотря на договорённость. Им нужно, иначе всё это закончится плохо, очень плохо. Для кого хуже? Непонятно. Для каждого ужасно в своей мере — общее одно. Но Клиа бы не хотелось выхватывать какое бы то ни было наказание за всё проделанное, Эндрюс, наверное, тоже. Можно побеспокоиться и за неё, ведь доберутся до Клиа — до Эндрюс рукой подать. Раз они связаны, то и убьют их по связке. Но рыба всегда гниёт с головы. Клиа смотрит на карту и снова на татуировку. Никаких схожестей, возможно ей и показалось, но она почему-то так не думала. И даже сомнений не возникало, что что-то не так. Убрала всё по местам и слезла с кровати, проверив затем перепрятанный телефон. Было слишком не надежно оставлять его в комнате брата и подставлять его. Но Клиа и подумать не могла, что Эндрюс станет обыскивать его в тайне. Так обязательно бы перепрятала. Это для ее же блага, и она ещё скажет спасибо Клиа за ее доброту. Конечно, скажет. Подходит к столу не спеша и смотрит на него, находя там их совместную матерью фотографию. На ней Клиа только пять лет, а мама ещё такая молодая и красивая. Да и сейчас она красивая, с годами становится только лучше, вызывая у Клиа чувство гордости по этому поводу. Правда, кроме этого гордиться было мало чем, пусть мать всегда и стремилась к лучшей жизни. У неё были свои специфические решения для такой проблемы. И главное, что делала она это всё не ради себя самой, а главным образом, для Клиа, в намерениях имея поддерживать достойный для неё уровень жизни. Такой, к которому она привыкла. Флорес всегда была очень перспективной, хитрой и достигала цели любыми путями, пускай даже не самыми честными. Ради того, чтобы обеспечить себя и дочь, она была готова на многое. И Клиа ценила её, какой бы матерью она ни была. Родителей не выбирают. Фотографию взяла в руки и обвела мамин образ пальцами, обронив тяжёлый вздох. Они не виделись так долго и почти не созванивались, наверняка из-за занятости матери. Если бы у неё была свободная минутка, она бы явно потратила её на звонок единственной дочери, Клиа оставалась уверена в этом, и ничто не могло её переубедить. И она бы не стала звонить сама, но повод был громкий, значимый, такой она проигнорировать никак не могла. Ждать до вечера тоже не хотела. Слишком хотелось услышать материнский голос. Набрала номер и приложила телефон к уху, присев за стол. Укусила ноготь, дожидаясь ответа. Не берёт так сразу, но может быть, она спит? Ещё вроде бы рано, а она на выходном... — Да, Клиа? — уставший голос по-немецки отвечает, и омега улыбается, поправляя волосы так, словно мама может это увидеть. — Привет, мам, как ты? Как себя чувствуешь? Нарядила дерево? — спрашивает на немецком сразу всё, так нервно наглаживая волосы. Непривычно вот так говорить на родном немецком, но слова вырываются автоматически, Клиа даже задуматься не успевает. — Привет, детка, со мной всё в порядке, я готовлюсь к Рождеству. Тебя не хватает, — такие простые слова заставляют сердце ныть по-настоящему. Клиа не понимает, что с ней происходит. — Я очень скучаю, хочу вернуться, — признаётся, сжимая край футболки, в которой спала. Тяжело вздыхает снова, слыша затем слова матери. — Я понимаю, каково тебе с этими людьми рядом, но скоро всё закончится и ты переедешь в другой город, а об этом забудешь, как о страшном сне, — эта монотонная интонация успокаивает, но сердце всё равно стучит сильно. Правда, немецкий не может быть совсем безэмоциональным. — Они неплохие, но я всё равно хочу к тебе, в нашу квартиру. — Тебе нечего делать в Австрии, да и Германии тоже, к слову. Жить без опасений можно только в Штатах, я уверена, милая. Увидишь, всё успокоится, — Клиа так уверена не была. С того момента, как отправилась в США, спокойно ей не было ни дня. И она не знала, сможет ли вообще успокоиться при таких обстоятельствах. Ей нужно было просто пересидеть год, а потом скрыться и пропасть. Но она не сумела. Провалилась с треском. — Она тебя искала, но я ничего не сказала. — Зачем искала? — кусает губу, нахмурившись. Сейчас стало вовсе не до шуток, по спине пробежали мерзкие мурашки. — Она не сказала, со мной не считаются. Береги себя, Клиа, моя девочка. — И ты береги себя, мама. Я люблю тебя, — говорит, сглотнув вставший ком в горле. С трудом удаётся взять себя в руки. Не сейчас, вообще не сейчас нервничать. Мама завершает звонок, и Клиа выключает телефон совсем, откладывает на стол. Простые меры предосторожности, ничего более. Собравшись, идёт помочь на кухню миссис Мёрфи, а там возвращается отец с покупками спустя небольшой промежуток времени. Рождественская атмосфера прослеживается в пихте, стоящей в углу и наряжённой так красиво, что дух захватывает. В гирлянде на лестнице и носках, подвешанных в гостиной, на полке. Всё-таки, что-то в этом празднике есть такое особенное, поселяющее в душе детскую совершенно надежду на что-то светлое и лучшее. Несмотря ни на что. Омега помогает накрыть на стол и расставить посуду, а потом идёт переодеться наверх в праздничное. Когда начинает искать что-то подходящее, то рука внезапно останавливается на одном из платьев и вытаскивает его из шкафа на плечиках. Это платье она ещё не наделала. Не знает, зачем и взяла с собой из Австрии, хотя могла просто бросить там. Очередной дорогой подарок, который никакого смысла не имел. Но всё-таки, что-то в нём было: чёрный цвет, длина в пол и кружева. Такое полупрозрачное, аккуратно подобраное у талии, сидящее по фигуре. Клиа взяла его за подол, посмотрела ещё раз критически. До этого она его не надевала, но может быть, не стоит вообще? Прикидывает снова, а затем кидает на кровать, принимаясь переодеваться. Поправляет на себе глубокое декольте и убирает выпавшую чёлку за ухо, присматриваясь к лицу. Задумывается о том, стоит ли позвонить Эндрюс и поздравить её с Рождеством. Берёт со стола телефон, набирая номер, и присаживается, слушая гудки. — Да? — Эндрюс отвечает как-то растерянно, и Клиа её интонация улыбает. — Привет, ты занята? — интересуется аккуратно, слыша тихий вздох. — Нет, пока не занята. Ты что-то хотела? — говорит, кажется, спокойно, даже слишком тихо. — Скоро Рождество, я хотела поздравить тебя, пожелать чего-то, — сама теряется, начиная мять подол платья нервно. Замолкает, и разговор наполняет неловкая тишина. — Ага, — выдыхает, снова замолкая на какое-то время. Клиа от этой неловкости страшно смущена, хочется положить трубку. — Тебя тоже с Рождеством, Клиа, желаю никогда не оставаться в одиночестве, без поддержки, не забывать родной язык, — настроение тут же меняется с взволнованного на шокированное. Под ложечкой начинает сосать. Почему-то страх сковывает всё тело целиком, язык каменеет. Эндрюс сказала это так непринуждённо, отчего стало ещё более жутко. И омега почему-то сразу подумала на самое плохое. Она что-то знает? Клиа начинает лихорадочно размышлять, а глаза бегают по комнате, в поисках чего-то не того. Паранойя не отпускает. — Ты тут? — вопрос Эндрюс вынуждает прийти в себя и дать ответ как можно более расслабленный, чтобы она не подозревала. Клиа сглатывает скопившуюся слюну, набираясь спокойствия, чтобы ответить. — Оригинально, Эндрюс, — заставляет себя усмехнуться. Внушает, что ничего не произошло. — Правда? Люблю подходить к решению банальных вещей нестандартно. Мои «долгих лет жизни» и «счастья» я уже слышала, но ты можешь пожелать тоже. Лишним не будет, — даже посмеивается, словно ничего такого не сказала. Но для Клиа легче не становится, такое ей не нравится, эти слова на грани. Эндрюс не могла прямо сейчас придумать такое. Не могла, Клиа была уверена. Заставляет себя не молчать. — Желаю тебе быть сильной и бороться, раз ты хочешь получить ответы. Даже если тебе придётся бороться с самой собой. Не сдавайся, только ты можешь подчинить свой мрак, — говорит, слыша усмешку Эндрюс. — Поэтично, мисс Мёрфи. — Не верь ничему, просто борись, тебе нужны ответы, а не чужие эмоции. Люди — вторично, на заметку, — советует как бы к слову. Кусает губы, продолжая мять подол платья. Проводит пальцами по линии декольте. — Даже если встанет выбор между тобой и ответами? — Особенно в этом случае. Эта жертвенность, желание побыть чем-то лучшим, вспомнить, что она всё-таки является человеком в первую очередь. Губы сохнут, она облизывает их, поджимая следом. Хочется стать лучше, хотя бы сейчас. — Не думай, что твои слова имеют для меня смысл, я всё равно поступаю, как хочу, — насмешливая интонация сочится, и Клиа прямо слышит, что это обращено не только к последним словам. Слышит, но списывает на что-то беззубое. Отгоняет паранойю. Она сейчас слишком взбудоражена, показаться может многое, но не стоит так сильно брать это во внимание. Зачем-то она пыталась сейчас себя убеждать, но рылась в её вещах, чтобы найти доказательства причастности к смерти Риты. Поступала двулично, но для Клиа это имело разницу, всё-таки верить в искренность Эндрюс по отношению лично к ней и в самом расследовании — разные вещи. Личные отношения не должны пересекаться с тем, что происходит на доске, это жёсткое правило. Правда, его они не обсуждали. — Ну и я тоже. Произносит с улыбкой, а потом кладёт трубку. Улыбка превращается в злую усмешку. Ударяет ладонью по столу, а потом упирается в неё лбом истерично. То, что говорила Эндрюс, можно легко поставить под сомнения, вот только так ли оно надо? Клиа так делать не хочется, нет ни малейшего желания. Но всё равно выходит, что она сомневается. — Клиа? Помочь с причёской? — миссис Мёрфи заглядывает в спальню, а Клиа смотрит в её сторону, подняв голову с ладони. — Да, думаю, помощь мне не помешает. Соглашается легко и доверяет свои волосы мачехе, позволяя задать им какую-то причёску. Они говорят о Джо: его работе и том, когда он вернётся. Хотелось бы вкусить рождественский ужин всей семьёй, но тогда придётся подождать. Он оговаривался, что придёт за пару часов до сочельника, иначе совсем никак не получается. Но дома были готовы подождать, все равно торопиться некуда. — У вас с Джо всё хорошо? — миссис Мёрфи интересуется, а Клиа такой вопрос слегка напрягает. Нет, в их отношениях с Джо явно не было всё хорошо. Только они не собирались ничего выяснять. Клиа извиняться была не намерена — Джо не в праве осуждать её за выбор и держать обиду. Только он продолжал, а со своей стороны она сделала всё, что могла. — Да, а зачем вы спрашиваете? — ответила положительно, но решила уточнить, забеспокоившись. Не хотелось, чтобы другие люди вмешивались в проблемы, которые она может решить сама. — Мне кажется, вы какие-то отрешенные. Замечаю, что вы почти не общаетесь, — через зеркало они сталкиваются взглядами, когда Клиа поднимает голову. Немного гложет, не знает, что сказать сначала. — Мы в порядке, просто возникло недопонимание, но всё уже исчерпано, — отрезает и улыбается, чтобы у миссис Мёрфи не возникло никаких вопросов. Внутри чувство смятения и напряжения съедает, хочется, чтобы просто оставили в покое. Клиа уверяет, что у них с Джо всё в полном порядке, хотя на самом деле нет. Они ни в каком из смыслов не могут быть в порядке. Когда миссис Мёрфи уходит, Клиа достаёт припрятанный телефон и включает его, вставляет немецкую симку. Около десятка звонков и сообщений всплывает от разных контактов. С большинством из них Клиа говорить ни в каком плане не хочет. От контакта «Госпожа Т» сообщения самые информативные: «Ты не в Берлине? Перезвони мне, как сможешь», «Клиа, я не могу позвонить тебе со своего, отзвонись на рабочий», «Телефон выключен, видимо, говорить ты не жаждешь. Всё-таки перезвони, как увидишь», «Не буду тебя доставать, не до того, но знай, что всё можно узнать, было бы у меня только желание в эту сторону. Ты же прекрасно знаешь, что транзакции можно отследить». Вбила контакт в поиск и набрала рабочий номер, услышав гудки. *** Эндрюс. Кинув телефон на тумбу после разговора с Клиа, Эндрюс посмотрела на себя в зеркало и поправила волосы, а затем лацканы темно-синего пиждака. Костюм, что купили ей в прошлом году, стал большим, поэтому брюки на бёдрах были затянуты отцовским ремнем. Неловко снова осмотревшись со всех сторон в зеркало, альфа схватила сигареты с зажигалкой и вышла из комнаты, оставив телефон там. Она сама не поняла, как смогла сказать Клиа такое, но какого-то стыда после осознания не пришло. За что стыдиться? Всё было сказано так, как думает Эндрюс и совершенно честно. Правда, может ли Клиа подозревать о чем-то? Этот диалог явно может ей намекнуть о том, что Эндрюс что-то знает и это знание больше того, которое рассказано. Клиа не дура, а Эндрюс просто не может держать язык за зубами, когда этот яд так и наполняет рот. Впрыснуть его кажется единственно правильным решением. Что делать после того? Ответа она не знала, но понимала, что ждать какого-то прямого нападка от Клиа не стоит. Она не активный и нахрапистый игрок. Тут всё сложнее. Бояться смысла не было. Клиа никакой прямой угрозы не может нанести, а слова Эндрюс — так, не совсем стандартное пожелание, за него даже не зацепиться, как следует. Расценивать за угрозу это нельзя. Слишком тонко и невзрачно. Может она и вообще не поняла, что имела Эндрюс ввиду, но таких сомнений не было. Спустилась вниз и застала мать идущей в кухню. — Мари, моя девочка, — она обернулась и тут же ласково улыбнулась. Подошла к дочери, чтобы получше посмотреть. — Большеват тебе? — погладила по плечу аккуратно. — Терпимо, мам, — соглашается с улыбкой. — Ты ещё не переоделась? — Забегалась, некогда пока. Закончу с кексом и сразу переодеваться. Ты не голодная? Хочешь салатика? — взяла Эндрюс под руку и повела на кухню, а она против не встала, позволила себя увести. Села за стойку и положила туда же пачку сигарет с зажигалкой. — Я лучше подожду стола, — ненавязчиво отказывается, а мать надевает фартук и вздыхает. — Ну, как хочешь. Но курить на голодный желудок — плохое дело, — мягко напоминает, а Эндрюс соглашается кивком. — Конечно, я помню. Где отец? — Гладит себе костюм, спустится скоро, думаю, — Эндрюс больше ничего не говорит, отворачивает голову к окну в кухне, выходящее в сторону дороги. Смотрит туда, положив руки перед собой на стойку. — Мари, — отзывается, видя улыбку матери. Она отворачивается сама и проверяет кекс в духовке. — Знаешь, тебе так лучше. Тебе идёт покороче что-то на голове, лицо вырисовывается, — хвалит новую стрижку, и Эндрюс касается волос рукой, залезая в них пальцами. — Правда, очень хорошо, — гладит дочь по щеке, с удовольствием разглядывая лицо и волосы. — Давно тебя такой не видела... Хорошо выглядишь, разве что похудела, одни кости, — берёт за руку, и Эндрюс сжимает её ладонь. — К Рождеству похорошела, — улыбается снова. — Вижу, ты оправляешься, милая, я рада знать, что тебе лучше, — говорит тише, и улыбка Эндрюс сходит с лица, она голову опускает слегка. Напоминание колет прямо в сердце, легкой болью проходит в горле. Больше не застревает комом, но оставляет неприятное послевкусие. — Прости, говорю, что думаю. — Ты права, мам, я оправляюсь, — смотрит на мать и накрывает её руку своей. Сжимает с двух сторон. — Вечно больно быть не может, милая, кто бы тебе не была та омега. Боль проходит. И я так рада, что могу видеть тебя сейчас трезвую, — вздыхает озабоченно, затем начиная улыбаться. — Словно ничего и не было. — Спасибо, что верила в меня. — Я всегда была на твоей стороне, что бы ни произошло. Ты моя единственная дочь, я очень люблю тебя. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, — шепчет, смотря неотрывно в глаза Эндрюс. Она не выдерживает и протягивается вперёд, обнимает мать через стойку, ощущая тут же поглаживания на голове. В материнских объятиях теплее чем где бы то ни было. Отпускает её и усаживается на стул, забирая мягкие руки в свои. — Чем я могу тебе помочь, скажи? — интересуется абсолютно искренне, прямо сейчас забыв обо всём, что происходит за стенами дома. Именно сейчас семья стала важнее всего остального. — Иди, накрывай на стол, уже пора, а я скоро присоединюсь, — мягко отправляет, за что Эндрюс целует мать в щёку, а затем уходит к обеденному столу с приготовленной постудой в руках. Начинает всё расставлять, затем приносит понемногу еду и алкоголь. Мать достаёт кекс из духовки, и пока он остывает, уходит переодеваться, а Эндрюс тем временем сидит в столовой и курит, поставив около себя пепельницу. Из-за стола видно свет от включённой гирлянды на пихте, как она красиво сияет и переливается золотыми огоньками. Украшенный родительский дом ощущается совсем по-другому, как будто Эндрюс снова попала в детство. И правда, будто совсем ничего не произошло. Ей только двенадцать, она ждёт сочельника и ест самую вкусную в жизни индейку с аппетитом, приготовленную любимой матерью. А потом вместе с родителями они пьют какао и едят имбирное печенье, которое до этого готовили втроём. В голову закрадываются мысли о том, как проходило последнее Рождество с Ритой. Ничего подобного вспоминать не хотелось, чтобы не причинять себе сознательно боль, но Эндрюс всё-таки не смогла с собой совладать. «— Здравствуйте, миссис Эндрюс, мистер Эндрюс, замечательно выглядите, — Рита очаровательно им улыбнулась, а потом обняла женщину и пожала ладонь мужчине. — Очень рады тебя видеть, милая, ты проходи, сейчас сварю какао, — Рита только улыбнулась на предложение женщины и положила два подарочных пакета на диван рядом. — Мам, нам некогда, мы уже пойдём, — Эндрюс проходит в гостиную и берёт Риту за плечи. — Вы даже не посидели с нами, Мари, так не делается, — слова матери заставили Эндрюс вздохнуть. Она поцеловала её в щёку. — Нам правда некогда, мы спешим, простите, — оправдывается, обнимает отца, а он шепчет ей на ухо. — Позвони, как приедете, не хочу волноваться. — Конечно. Одеваются в прихожей и уходят на заснеженную улицу, а после садятся в автомобиль, оставленный на обочине перед домом. Не успевают отъехать, как Рита впивается в губы и целует голодно, сбивая Эндрюс с толку совсем. Машет водителю, чтобы он ехал, а потом обнимает альфу за шею. Они неугомонно целуются, соскучившись, быстро становится жарко. И даже водитель им не мешает, видел уже не впервые. Губы Эндрюс опускаются к шее, и она сходит с ума от аромата духов с фиалкой, которыми пользуется Рита. Пока омега сжимает волосы в руках, целует нежную кожу и несколько мелких родинок». И в ту ночь могло быть всё лучше, они готовились ночевать в отеле в соседнем городе. Ночь любви, желания, где они остались бы только вдвоём в такой волнующей атмосфере. Только вот с самого начала всё пошло не так. «Когда Эндрюс вытаскивала сигареты из кармана куртки, чтобы покурить, оттуда же вылетела под ноги небольшая фотография, и Рита заинетересованно к ней потянулась, опередив альфу. Посмотрела, а потом подняла хмурый взгляд на Эндрюс, которая была увлечена курением и, казалось, даже не видела вылетевшей фотографии. — Энди, — позвала, а когда она посмотрела в её сторону, продолжила. — Что это у тебя делает? Эндрюс посмотрела на фото, и внутри всё оборвалось. Она просто забыла выложить это фото до того как они с Ритой уедут, а теперь множество вопросов должно было застать. Уже заставало. — Это... — Это не я, Энди, но мы очень похожи, — говорит серьёзно. — Зачем тебе фотография сестры Джо? Нужно было придумать что-то в оправдание. Рита смотрела на неё ничего не понимая. Но уже хмурая, вроде бы потерявшая весь настрой. — Я ещё раз спрашиваю: зачем? — повторила вопрос, а Эндрюс забрала у неё фото и посмотрела на него с близкого расстояния. Омега-одногодка Риты была изображена на нем в три четверти, смотрящей в камеру. Ракурс по плечи. На её шее красовались родинки на тех же местах, что и у Риты, глаза были такими же по цвету. Эндрюс не могла сосчитать, сколько раз брала в руки это фото и смотрела на него долго, оценивающе. Ощущается будто что-то родное, но выразить это было сложно, а тем более говорить об этом Рите. Она бы поняла всё не так. Она вообще не должна была узнать, что Эндрюс имеет такое под рукой. Но теперь она смотрела с сомнением, пока Эндрюс выкуривала сигарету, и молчаливо просила ответов. — Мне просто интересно, она же похожа на тебя, — Рита её слов не поняла. — Интересно что? Эндрюс, пожалуйста, не пугай меня. Разве тебе есть дело до какой-то омеги, которая живёт где-то в Европе? Зачем это всё? — Тебя это напугало? — Рита посмотрела на Эндрюс ошарашенно. — Конечно, меня это напугало! Да это любого бы напугало. Омега на фото не улыбалась, её спокойное выражение было чем-то похоже на умиротворенное. Эндрюс отщёлкнула окурок в окно и закрыла его. — Не о чем волноваться, — погладила Риту по щеке и перевела всё внимание на себя. Спрятала фото назад. — Это случайность, я забыла вернуть его Джо, уверяю. Мне никто не нужен кроме тебя. — Не давай мне поводов сомневаться в тебе, я прошу, я не хочу скандалить с тобой. Всё что мне нужно, это ты, — говорит спокойно, взяв за руку, а потом получает поцелуй в щёку нежный. — Кроме тебя нет того человека, кто понимал бы меня, ощущал бы так. Прошу, люби меня в ответ, — обнимает и прижимается к груди, кладёт голову на плечо, как ребёнок». Тогда они не были до конца откровенны. По крайней мере, Эндрюс точно. Лишний раз давать Рите поводов для сомнений не хотелось. В их отношениях и без того не было всё гладко, как бы они не старались, а так и вовсе до расставания было бы недолго. Только вот расставаться не хотелось. Планы на совместную жизнь имелись. Было бы глупо вот так всё предать. Отказываться от Риты Эндрюс даже не думала и была готова при каждой ссоре стоять перед на коленях, чтобы вымаливать прощения за все слова. Она каялась и делала снова, но очень стыдилась. Так происходило и с наркотиками. Она тысячу раз обещала, что курить больше не будет, но в итоге косяк за косяком стабильно продолжали выкуриваться. Эта зависимость была сильнее её. Желание хотя бы так ощущать себя на том же уровне, что и Рита. Быть ей ровней. Но Эндрюс критически не везло с омегами, она осознала это, когда встретила Клиа. Между ней и Клиа образовалась огромная пропасть, гораздо большая, чем была с Ритой. И Эндрюс всегда ходила по краю и смотрела в эту чёрную бездну. А эта бездна смотрела на неё в ответ. И вот сейчас её шанс сорваться был крайне высок. Словно это могло произойти в каждую секунду, даже если Клиа рядом вовсе не было. Эндрюс ей показывала зубы, а потом сама просилась с руки, затем всё повторялось. Связываться с такой омегой не хотелось, но что-то влекло неумолимо и темнота звала зайти дальше, чем можно, на ощупь ступать вперёд, в неизвестность. Не зная, что будет ждать впереди и будет ли ждать вообще что-то. Эндрюс докурила в тот момент, когда к столу подошёл отец. Она подняла на него взгляд, затушив окурок. — Рад видеть тебя такой. Не помню уже, когда видел твои глаза трезвыми, — он нарочно бил по больному, а Эндрюс оставалась слишком восприимчивой, тут же стиснула зубы, раздражившись. От мысли о трезвости сразу же пришли мысли о дозе, и тело начало реагировать. Ладонь прижала ногу к полу, стиснув колено. — В школе тебя хвалят, давно такого не слышал. Отлично сдала семестровый проект — молодец, повод для гордости. В этом месяце без денег не останешься. Отец и сам закурил, но садиться не стал. Эндрюс раздражённо постучала пальцами свободной руки по поверхности стола. Её поза выглядела весьма напряжённой. — Спасибо, — выдавила из себя хоть что-то с трудом, лишь бы не игнорировать и не вступать в конфликт. — Ты можешь быть лучшим человеком, чем есть сейчас, думаю, ты и сама знаешь об этом. У тебя способности, хорошие родители, только вот ты выбираешь не то что тебе на самом деле нужно. Убиваться по девке, в доведении до самоубийства которой тебя обвинили, глупо. Что в ней и было такого, понять не могу? — первые слова ещё куда ни шли, но когда речь зашла про Риту, Эндрюс взъелась. — Хватит делать вид, будто ты не знал, что мы не просто подруги. Вы прекрасно всё знали, только не хотели и не хотите до сих пор признавать. — Вот я и не могу понять, чем она тебя вообще смогла зацепить. С такими как она вообще иметь нечего, лучше какую-то нормальную омегу найти, а не бегать за... этой, — как он выплюнул последнее слово с пренебрежением, Эндрюс задело. Пусть она стала отходить от прошедших событий, это задело. — Я не буду даже признавать, что у вас что-то было, не думай. Забудь и выдохни, она уже мертва. — Я всё равно буду делать так, как хочу, — отворачивает голову, сжав ладонь, лежащую на столе, в кулак. — Не сомневаюсь, но если другая твоя девка снова сделает неприятностей, я не буду пытаться спасти твою шкуру. По полной сама отдуваться будешь. — Неприятностей? Ты это так называешь? — зыркает со злостью. Отец вдавливает окурок в пепельницу. — А как это ещё назвать? Тебя подставила, людям жизнь попортила, что пришлось извиняться и уверить потом, что ты не крысишь, потому что там были уверена в том, что Рита честна. А тебе не поверили, хотя ты работаешь. Вот как интересно получается, — усмехается сквозь стиснутые зубы. — Я тебе сказал, что в следующий раз сама будешь выкручиваться. — Я не просила тебя помогать. — Да если бы не я, это ты бы сейчас лежала в могиле, а не она! — повышает голос и почти кричит, начиная хрипеть. Эта его разгневанная интонация придавдливает и угнетает. — Тема закрыта, ничего общего с этой мразью ты иметь не должна. Мать приходит через пару минут, и тоже усаживается за стол, поцеловав дочь и мужа в его гладко выбритое лицо. Небольшая подстпающая седина его только, кажется, украшает. А мать со свежим, накрашенным лицом и укладкой, в красивом платье, выглядит горздо моложе своих лет. Омега, у которой от Эндрюс никогда не было секретов, к которой никогда не нужно было особенного подхода. Единственная такая, любящая искренне в любой ситуации. Только на неё можно положиться. Начинают накладывать еду по тарелкам, и пока Эндрюс затыкает рот едой, чтобы не сказать ничего лишнего, мать с отцом говорят буднично, с улыбками на лицах. До момента разговора с отцом, всё было отлично, и казалось, что этот дом снова, как в детстве: самый тёплый и уютный, семейный. Но всего лишь казалось. Теперь Эндрюс была подавленна, и ей хотелось только скорее уйти, даже несмотря на присутствие матери. Ничего её тут удержать не могло, теперь уже никак, даже ночевать она передумала. Теперь хотелось только сбежать в свою нору, туда, где темно и холодно, где холод ощущается изнутри. Там точно не будет никаких нападков. Вкус еды стал противным, а каждая минута — пыткой. И всё чего хотела Эндрюс, чтобы ее не трогали. Её и не трогали, словно поняли невербально по её мрачному виду. Мать и отец говорили между собой, Эндрюс игнорируя. Она не обижалась, это приносило ей лёгкость. Выдавливать из себя слова она бы не смогла. Поэтому сейчас сидела, ела и ждала, когда всё это закончится, когда она сможет уйти. Сбежать хотелось невыносимо. Эндрюс почему-то подумала о Клиа: как она встречает Рождество и хорошо ли ей в семье? Задумалась и совсем пропала в собственной голове, начиная перебирать варианты. Она подумала, что ей хотелось бы встретиться. Увидеть эту омегу, посмотреть хотя бы на неё, а потом... Хотя бы просто увидеть. От мыслей о Клиа стало легче, начало отпускать. Просто от мыслей, что она где-то тут, в доме, празднует Рождество с семьёй и возможно сейчас даже не вспоминает об Эндрюс после их кривого разговора. Наверное, спустя время ей почему-то стало жаль, что она так выпалила, возможно, это было лишним. И всё почему-то, почему-то... Не заметила, как явилась в родительский диалог и сама стала что-то рассказывать и слушать, поедая вкусный рождественский ужин. Родители хвалили её за успехи в учёбе, говорили, как гордятся. Эндрюс слушала это с радостью, даже улыбалась, говорила, что это только начало. И всё было отлично до момента, пока не начали дарить подарки. — Поздравляю с Рождеством, Мари, пусть Бог благословит тебя и ты вернёшь себе свой трезвый разум полностью, — отец протягивает два конверта, и Эндрюс открывает сначала один, находя внутри пять тысяч долларов, а затем второй, уже сомневаясь в том, что может быть внутри. Тревога поселилась в голове, пальцы взмолки. Из второго конверта она достала несколько билетов: на поезд до Денвера и на самолёт, отправляющийся из Денвера в Лос-Анджелес. — Это что? — отправление поезда, по времени, написанном на билете, было завтра, в три часа дня. — Ты едешь в клинику, я уже договорился. Вместе с матерью отправитесь завтра. Эта новость стала для Эндрюс шоком. Да, она планировала лечиться, но только после окончания школы. Как она туда сейчас поедет? Как её вообще могли туда отправить, не договорясь с ней заранее? — Это как? Со мной ни о чём не договаривались, я должна до учиться год, а потом уже поеду, но не сейчас, — попыталась быть более убедительной. Билеты ещё можно сдать назад. — Ты поедешь завтра, а за учёбу не беспокойся, займёшься этим в клинике. Нет, сейчас Эндрюс никуда нельзя. Тут Клиа, расследование, этот отъезд абсолютно не вовремя и будет означать только то, что это закончится навсегда, потому что лечить её наверняка будут как минимум год. А потом это уже будет никому не нужно. Нет, уезжать нельзя ни в коем случае. Они с Клиа только начали так хорошо общаться, бросать её было бы ошибкой. — Я не еду. Могу позже, но не сейчас, — откинула билеты и деньги на стол, а потом посмотрела на взволнованную мать. — Скажи что-нибудь, почему ты молчишь сейчас? Как ты могла дать просто так соглашение на это? — начала обвинять, потому что явно мать была заодно с отцом и молчала, пока он сам не вскрыл свои планы. — Я думаю, что так будет лучше, Мари, — она отозвалась тише обычного, боясь реакции дочери. А Эндрюс её слова взбесили. Мать её предаёт? Замечательно. — Этот город пагубно на тебя влияет, будет лучше уехать сейчас. — Я никуда не еду. Спасибо за ужин, подарки под ёлкой, — встала из-за стола, отодвинув с грохотом стул. Ушла в прихожую и выбежала из дома, одевшись наспех, лишь бы ее не остановили и не заперли. Только в пути поняла, что телефона с собой не взяла. — Хер с ним, вернусь, когда отец будет на работе. Закурила и направилась куда-то по улице, освещенной украшениями на соседних домах и фонарями. Статьями, вставленными на лужайки. Дым хлестал в лицо, как и короткие волосы, тело продрогло, вот только Эндрюс дела не было. Она кашляла, шла куда-то вперёд, не понимая, куда несут ноги. Нос обжигало от ветра. Чёрное небо, усеянное звёздами, было высоко, одинокое. Никаких людей Эндрюс не встретила, даже тех, кто ходит в сочельник по улицам и поёт рождественские песни. Темно, мрачно, несмотря на всё сияние вокруг. Когда Эндрюс начала различать кладбище, к которому приближался быстро, она все поняла. Прийти к Рите было необходимо, даже в таких обстоятельствах. Она не могла не посетить могилу. Зашла на территорию и подошла к надгробию, присела рядом на корточки. Ветер начал успокаиваться, и Эндрюс вытерла камень рукавом куртки от снега. — Привет, как ты тут одна? — заговорила через себя, так странно ощутив внутри себя это. Раньше казалось, что это легче. — Наверное, никто не приходит, кроме меня, — взяла потухшую свечу, стоящую тут же, очистила от снега и подожгла пламенем зажигалки. Огонёк начал теплиться. — Все мы оказываемся никому не нужными после смерти, это злая ирония. Сначала все нас любили, пытались оторвать кусок нас, а потом, как только закопали гроб, то всё, никакой любви как и не было. Греет ладони трением, а потом пытается над свечкой. Вокруг тишина и темнота, фонари только у дороги и где-то в начале кладбища. — Наверное, я тоже скоро перестану приходить, Рита, пойми меня правильно, — замолчала, когда в горле встал ком. Это признание никто не слышит, но Эндрюс верит, что до Риты возможно это донести. Ей хочется, чтобы она услышала. — Когда я всё закончу, я уеду и никогда больше не вернусь, мы не встретимся. Иначе сдохну я тут же, но мне не хочется. Когда на свою жизнь стало не плевать, Эндрюс осознать не успела. Но с Клиа они говорили об этом достаточно, чтобы она смогла что-то переосмыслить. Наверное, сейчас самое время признать это вслух. — На прошлое Рождество, когда ты увидела фотографию сестры Джо у меня, я не просто брала у него и забыла вернуть. Она была моя личная, я интересовалась ей. Но я бы никогда не посмела уйти от тебя. Если бы ты не умерла, мы бы до сих пор были вместе. Продолжила откровенничать, потому что поговорить о таком было совсем не с кем. — Но перед тем, как ты пропала, мне хотелось, чтобы ты пропала, потому что я была занята другим, и мы постоянно ссорились. Мне было не до тебя, я сожалею. Когда ты и правда пропала, я поняла, что натворила, но ничего вернуть уже было нельзя, прости. Ветер снова завывает и тушит свечку, унося дымок от неё с собой. Эндрюс шмыгает, чувствуя, как из носа льёт неистово. Вытирает сопли и чистит руку в снегу. — Я начала сомневаться в своей любви к тебе, когда появилась Клиа и я увидела её в тот день у Джо на фото. Мне показалось, будто она мне родная. Сейчас я понимаю, что это не так. Нас не может связывать ничего, потому что мы не те, кем являемся, мы скрываемся от самих себя в том числе. Стоит признать, что ближе тебя у меня никого не было. Кем она может представлять меня? Кем угодно, думаю, ей что-то известно. Кем представляю я её? Той, с кем у нас могло получиться, если бы не всё это. У нас нет честности. Нельзя говорить вслух абсолютно всё, что на языке. Никогда не знаешь, в какой момент за тобой следят. У Эндрюс паранойя, даже если, телефона у неё с собой нет. Слышит, как к кладбищу подъезжает машина. Оборачивается и видит две. Обе чёрные. Из них выходят люди, и что-то в голове Эндрюс говорит ей, что пора сваливать. По её ли душу пришли, непонятно, но надо бежать на всякий случай. Сердце начинает колотиться в груди, люди входят на территорию кладбища. Как тут скрыться? Среди могил и низких надгробий нет шансов, что её не увидят. Думает передвигаться ползком, но замечает, что идут точно в её сторону. Есть шансы сбежать? Шансы есть всегда, только в ее случае они почти равно нулю. Она не спортсмен. Начинает бежать в другую сторону кладбища, слыша в спину крик: — Догнать и вернуть! И тут же к её бегу подключаются другие. Дыхания становится меньше, но на адреналине она плохо различает, куда бежит, и пользуется способностями организма. Ей бы сейчас унести ноги, больше ничего и не нужно. Бежит, чуть ли не спотыкаясь, практически чувствуя, как её нагоняют. Запинается за собственные ноги, а потом её подсекают, и альфа валится на заледенелый тротур лицом. Ударяется руками, которые подставила под удар вместо головы, дышит тяжело, лёжа на животе, а затем ее поднимают. Никакого внимания на то, что шапка осталась лежать на снегу. Содраны руки, их жжёт, им холодно, а волосы треплет ветер. Эндрюс еле ноги передвигает, когда её ведут назад. Совсем выдохшаяся, она не пытается сопротивляться. На кладбище темно, её протаскивают между могилами, прямо к надгробию Риты. — Ты мне как раз была нужна, как удачно я тебя встретила, — говорит с акцентом, а Эндрюс дышит тяжело, смотрит на женщину в длинном пальто, что держит руки в кожаных перчатках перед собой сложенными. На могиле букет из белых роз. — Прокатишься со мной? — Чем я тебе обязана? — За поступки нужно отвечать, поэтому ты ответишь в полной мере и всё мне расскажешь, что я только захочу, — смотрит на Эндрюс свысока, а потом наклоняет к себе, взяв за воротник куртки и бьёт под дых тяжело кулаком. Хватает железная удерживает от того, чтобы Эндрюс не упала. — У меня всё не было времени приехать, но вот, я тут, и теперь мы будем говорить, Мари Эндрюс, пока ты мне всё не расскажешь, — говорит на ухо, а Эндрюс почти задыхается, кажется, ничего не ощущая уже. Даже страха нет. — В машину её давайте. И альфу уводят в одну из машин, крепко взяв под руки. Пихают в салон на заднее сиденье, а потом охранники зажимают с двух сторон. Последнее, что видит Эндрюс, двух бородатых альф спереди. Удар по голове отключает. *** Клиа. Джо явился, как и обещал. Вместе они сидели за праздничным столом, отмечали Рождество, пока Гаяна не позвонила. Они договорились встретиться через полчаса, как и задумывали ранее. — Я пойду к Гаяне с ночёвкой, — Клиа оповестила семью, когда вернулась после разговора, и миссис Мёрфи её легко отпустила, как и отец. Только Джо смотрел недовольно, но ничего не говорил. Быстро она собрала вещи, накинула дублёнку сверху и надела шапку. Выбежала из дома прямо в платье. С Гаяной они встретились около её дома, там Клиа оставила вещи и поправила макияж. На эту ночь у них были планы грандиозные: сходить во «Флору». Клиа нужно было разведать обстановку, а Гаяна хотела просто оторваться. До клуба их подвез отец Гаяны, и вместе они вошли туда, заплатили и получили свои браслеты. С порога встретила музыка. Пока не громкая, но грозившая раздавить уши, когда они войдут в зал. В гардероб сдали куртки, а потом вошли в эпицентр. Тут же музыка окружила. Люди вокруг танцевали между забронированными островками отдыха, везде, где было место. Около бара была пара свободных стульев, которые Гаяна заняла вместе с Клиа. Заказали по коктейлю, как только к ним подошёл один из двух барменов. Прокричали заказы ему на ухо, а потом принялись ждать, двигая плечами под орущую музыку. Клиа осмторелась в зале, потом в сторону двух проходов с плотными шторами как декор. Один явно вёл к туалетам, другой — к вип-ложам, если они тут были. Гаяна снимала видео, и Клиа приходилось участвовать, но когда коктейли поставили перед ними, то они переключились на выпивку. Тогда-то, выпивая через трубочку коктейль с водкой и чем-то клубничным, Клиа задумалась над тем, как сильно отличаются клубы в Германии и Австрии и США. Если в первых двух орет техно, под которое ты двигаешься до потери пульса, то в Штатах же звучат уже замиксованные песни. Наверное, поэтому Клиа впервые в жизни понравилось находиться в клубе. Техно её не привлекало от слова совсем. — Мне тут нравится, это единственное приличное место в Дэстани, — Гаяна говорит на ухо, перекрикивая музыку, и Клиа слышит её с трудом. Наверное, назвать его приличным было трудно, их пустили внутрь, хотя им нет даже восемнадцати. И паспорт не спрашивали. Странно. Клиа присматривалась к барменам. Можно было бы поговорить с кем-то из них, но явно не сейчас, они слишком заняты, наплыв людей большой, не разгнуться. А что ещё тут делать? Такие места не для Клиа, многодлюдно и шумно. Без крепкого плеча страшновато. Но Гаяна пьёт и зовёт Клиа танцевать прямо со стаканами выпивки, но она отказывается. — Иди одна, я тебя буду ждать тут, — кричит ей на ухо, и она кивает, уходит одна, пока Клиа остаётся сидеть на стуле. Пьёт коктейль не спеша. Тут никаких знакомых, в темноте Клиа не узнают. Она открывает чат с Эндрюс и хочет ей что-то написать, потому что кажется, что их диалог не закончен. Она набирает сообщение с банальным текстом, а потом стирает его, повторяет ещё раз. Отправить так и не решается, вздыхает тяжело, прикладываясь к трубочке в стакане. Ждёт, когда вернётся Гаяна, но она никак не возвращается, это заставляет Клиа заскучать. В одиночестве в клубе вовсе не весело. Вздрагивает, когда ее плеча касаются, а потом видит знакомого телохранителя, который непонятно как оказался именно тут. Его не должно быть тут никак, это пугает. Клиа теряет дар речи, пока техоранитель наклоняется к ее уху и по-немецки начинает говорить. — Клиа, если хочешь, можешь пройти к госпоже, мы сидим в випе, — омега на него смотрит округлившимися глазами. — Здесь? — он кивает. Забирает двадцать шотов на большом подносе. — Похоже, ты тут одна, пойдём? Если не хочешь, я не скажу, что тебя видел, отдыхай. Клиа со стула соскакивает, забрав сумку. — Я с тобой, Гас, — за ним следует в один из проходов со шторами, и уже там охранник, приставленный к двери в коридоре, открывает им, впуская. Клиа проходит следом за ним в вип-ложу, сразу же натыкаясь на знакомые лица приближенных госпожи. Клиа тоже узнают и активно здороваются, а она отделывается одним приветствннным словом и машет рукой. — Пошли, провожу к госпоже, — поставив поднос на стол, зовёт за собой и уходит в ещё одну дверь уже в випе, за которой поднимает тяжёлую бордовую штору. Встречает жужжание тату-машинки и слишком знакомые голоса. Вместе с Густавом они входят, и на них обращаются три головы: госпожи Тойрер, тату-мастера и того, кому бьют тату на шее. — Случайно встретились, она решила присоединиться, — на слова Густава госпожа кивает, сидя в расслабленной позе со стаканом в руке. — Ну пусть присоединяется, — кивает. — Спасибо, Густав. — Отдыхайте, — выходит, а Клиа чувствует себя уже гораздо комфортнее, будучи со знакомыми людьми. — Привет, Луи, — подходит к ней и получает поцелуй в голову, как обычно. — Привет, Клиа, располагайся, раз пришла, — она садится недалеко, смотрит в сторону места, где бьют тату. — Не узнала, что ли? — брюнет спрашивает, а Клиа накрывает озарение. Она протягивает руку и приветственно касается татуированного плеча. — Привет, Мартин, не ожидала тебя тут встретить. — Ну, я тебя тоже, — усмехается, вернув голову в нормальное положение, чтобы мастер мог продолжить бить. Клиа кладёт сумочку рядом с собой, тянется к дорогим закускам. На столе стоят стаканы, ведёрко со льдом, дорогущий коньяк и разных планов закуски. — Я давно тебя не видела, ты не в Германии? — говорит, обращаясь к Мартин, пока Госпожа кому-то звонит и решает вопросы на немецком, не уходя. — Я в целом не в Германии уже около двадцати лет живу, — отвечает легко на английском. — Я в США вообще вырос, Германия так, иногда, всё-таки родина. Больше по старой памяти езжу. — Я была уверена, что ты вырос в Германии. — Ничего подобного. А ты куда пропала? Тут где-то живёшь? — общаются, как старые знакомые, которые давно друг друга не видели. — Я в начале лета сюда переехала к отцу, у него здесь семья, — Мартин мычит, выражая понимание. — А вы тут как оказались? — смотрит ещё и на госпожу, но она пока всё оказывается занята. — Именно тут просто потому что Химера хотела встретиться с сестрой, а вообще мы в соседнем городе в отеле, — Мартин отвечает непринуждённо, пока на шее салфеткой подтирают чернила, чтобы бить дальше. Выражение лица Клиа меняется тут же, когда она слышит про Химеру. Неужели она тоже тут? — Химера с вами? — Ну да, было бы более странно, если бы нет, — спокойная интонация Клиа добивает. — Напряг какой-то с ней? — она не знает, что ответить. Здесь по крайней мере её нет, в той комнате тоже. Наверное, она поехала встречаться с сестрой. Клиа бы век ее не видела, но видимо без этого не обойдётся. — Слегка, — смотрит в сторону Луи, она пьёт алкоголь из стакана и продолжает говорить. Клиа не прислушивается. — Думаю, она ещё вернётся сюда до того, как ты уйдёшь. Либо тебе нужно идти прямо сейчас, чтобы точно не встретиться с ней, — советует, а Клиа не знает, что делать. Остаться и посмотреть страху в глаза, либо уйти. Пишет Гаяне, что сидит в випе, чтобы не теряла, но та пока не читает. — Она с тобой хотела встретиться, — Луи включается в разговор, перейдя на английский. — Не упустит возможности. Лучше тогда, чтобы это произошло тут, пока я сижу рядом и Мартин. В твою сторону она не рыпнется и без того, но чтобы наверняка. Ставит пустой стакан на стол и тоже закусывает. Меняет лёд, он гремит, отвлекая на секунду. С одной стороны жужжание тату-машинки, с другой — музыка, глухо звучащая. Клиа заходит в галерею телефона и тут же вспоминает всё, что хотела спросить. У неё есть некоторые вопросы, на которые полноценный ответ может дать только Луи. Поэтому Клиа подпихивает ей телефон. — Ты не могла бы помочь кое в чем? — Тебе могла бы, — Клиа такой ответ вполне устраивает. Показывает ей фотографии формул, которые сфотографировала не так давно у Эндрюс. — Скажи, пожалуйста, что это, — Луи всматривается, взяв бутылку коньяка в руку. Не проходит и десяти секунд, как она с уверенностью выдаёт. — Синтез кокаина, собственно, как тут и написано. Удивительно, что он полный, а не частичный из экгонина, как часто его делают, потому что так проще, — наливает коньяк в стакан. — Ты забыла, как выглядит синтез кокаина? — спрашивает скептически, но Клиа мотает головой. — Я думала, мне показалось. — Такие схемы химикам показаться не могут, глазам верить можно в этом случае, — Клиа жует колбаску из мясной нарезки, показывает Луи другое фото. — Это экстази, всё верно. Не понимаю, это какая-то проверка на знание базовой химической теории? Мне стоит оскорбиться прямо сейчас, Клиа? — Нет, прости, — спешит оправдаться, хотя понимает, что это всё колкий юмор и Луи на самом деле забавно самой. — Мне нужно убедиться, я верю тебе, как первоисточнику. — Первоисточником я быть не могу, ведь не я вывела эти формулы, но верить мне ты всё-таки можешь. А в чем, собственно, проблема и чья это писанина? На твой почерк не похоже. — У знакомой нашла, — смотрит прямо в глаза, а Луи кивает с довольной усмешкой, поднимает стакан. — Передай этой знакомой, что у неё большое будущее. Если пишет без ошибок, а тут ещё видно, что торопилась, значит сто процентов варила. Без практики так легко не запомнишь. Клиа это в голове отмечает. Она уже думала об этом, соотносила ожог на руке Эндрюс. Признавать не хотелось, это в голове никак не складывалось с тем, что Эндрюс и сама наркоманка. — А это лабораторный синтез героина, неплохо, довольно неплохо. Правда, знакомая твоя разбирается, всё написано по уму, никаких кустарных синтезов с заменяющими морфин опиумом или маковой соломой, которые варят как бог на душу положит, и после получается какая-то чёрная субстанция. Мой личный кошмар, как химика, — усмехается расслабленно, а Клиа ей кивает. Выключает телефон и принимается рыться в сумке. Достаёт карту джокера, которую зачем-то взяла с собой. Смотрит на Луи, а потом снова на карту. Эта мысль кажется сумасшедшей, но Клиа должна хотя бы попытаться, вдруг что-то выйдет. — Ты не могла бы раздеться до пояса? Мне нужно кое-что посмотреть, — просит не совсем уверенно, понимая, как странно это звучит. — Сначала какая-то проверка знаний, теперь тело смотреть собралась. Ты проверяешь, годна ли я для своего места? — теперь уже посмеивается откровенно, а Клиа виновато поджимает губы. — Ну вообще я могу, мне не сложно, — снимает пиджак, а потом расстраивает до конца полурасстегнутую рубашку, открывая взгляду татуировки. — Что хочешь? — Я где-то видела то, что мне надо, — смотрит на забитые руки, а потом просит развернуться спиной. Прикасается пальцами к татуировке клоуна на правой лопатке и разочарованно вздыхает, понимая, что что-то не сходится. Не все клоуны — джокеры. — Нет, не то, — качает головой, а Тойрер одеваться не спешит, опускается на диванную подушку. Стоило бы догадаться, что разгадка не так проста. Смотрит на карту снова, а затем хочет убрать её назад в сумку, пока руку не перехватывают. Луи забирает её и начинает сама смотреть внимательно. — Джокер? — Клиа кивает. — Он тебе зачем? Омега не знает, что ответить, чтобы не рассказать слишком многого. Даже не смотря на довольно тёплые отношение с Луи, порой лучше придержать что-то около себя. Лишние расспросы ни к чему. Пока Клиа сама ей не скажет, что нужно вмешательство, лучше не давать ей думать, что что-то может быть не так. Поднимает на Луи спокойный взгляд и жмёт плечами. — Так, — начинает договольно рассеянно. Голос слегка перебивает жужжание машинки. — Ты никогда не угрожала своим конкурентам с помощью определённых знаков или предупреждала, может быть? — интересуется, как бы к слову. Взгляд зелёных глаз Луи снисходительный. Она вертит карту в пальцах, никуда не выпуская. — Я таким не занимаюсь, Клиа, не люблю много говорить. А если делают хуйню, то тут разговор один: пистолет в рот — вот моё предупреждение, — они смотрят друг на друга, находясь в непосредственной близости. Когда карта оказывается около лица, Клиа её забирает, отвлекаясь, а затем смотрит в лицо Тойрер снова, повернув голову. — Не в моих полномочиях что-то разъяснять, если попадают уже ко мне. Я — последний этап и до меня, конечно же, можно не дойти. Обычно я не говорю, до меня уже стрясли, что только можно и это просто сохранение драгоценного времени, — этот ровный тон голоса успокаивает. Клиа слушает, прекрасно понимая, что Луи врать не будет. Да и не похожа она на ярого дипломата, у неё всё быстро просто. Особенно после того, как она ушла в тень и стала оттуда посматривать за Волками. Около сердца, прямо на груди, набита метка Волков рядом с Цэтовской. Внушительно. Клиа бы так не смогла, но она в историю Луи погружена была сполна и то, почему она теперь с «двойной меткой», знала не понаслышке. — Не чувствуешь какой-то драмы? — говорит, намекая на татуировки, а Луи глаза закатывает. — Никогда, — усмешка выходит спокойной расслабленной. — Моим амбициями стало тесно в пределах Цэтов, и я удовлетворила свои потребности, расширившись. И пока все думают, что со мной всё кончено, я процветаю лучше, чем это было двадцать лет назад, — заговорщически произносит с ухмылкой, наклонившись ближе к уху Клиа, а потом снова падает на подушку, принимаясь жевать закуску. — Забавно, что всё успехи Волков списывают на «их век». Но случайностей из ниоткуда не бывает, они все чем-то обусловлены и все имеют свои настоящие причины. Чтобы такой молодняк, как Волки, смогли заполучить нишу, они должны были долго расти и крепнуть, но в один момент они взяли и заполучили всё. И это правда списывают на благословение. Пусть так, мне даже больше нравится, — улыбается, положив левую руку на спинку дивана расслабленно. Клиа смотрит на неё, а потом на Мартин, что продолжает лежать, пока тату на шее бьют. Кажется, неудобств это не доставляет, Мартин определённо всё равно. Клиа интересно, насколько это по факту больно. А ещё её заставляют задуматься слова Луи. Она смотрит на карту джокера задумчиво, пока голос госпожи не догоняет: — Если тебе нужен кто-то из наших, у кого фетиш припугивать отморозков, то тебе полностью к Химере, она такое обожает, удовлетворяет садистские наклонности, — огромные глаза Клиа тут же врезаются в возрастное лицо, немного прорезанное морщинами на лбу и в уголках глаз. Впрочем, Луи всё равно выглядит достаточно свежо. — Что с лицом? Клиа мотает головой, но уже в уме выходит из себя. — Расслабься, — отмахивается с напускным безразличием, а Луи свободной рукой разводит, мол, как видишь, расслабилась. — Как видишь, — снова переходит на немецкий. — Долго там ещё? — Мартин интересуется недовольно, видимо, уже не первый час сидя в одной позе. — Немного осталось, — мастер отзывается тут же, интонацией уставшей. — А стоять по пять часов, людей резать, ничего не устаёт, — Луи комментирует, забирая стакан со стола. Мартин ей отвечает на немецком недовольно: — Меня это успокаивает. У Луи это вызывает смех. Она прижимает стакан со льдом и алкоголем ко лбу, продолжая смеяться. — Профессиональная деформация, я поняла. Из бессмысленных разговоров Клиа быстро выпадает. Читает ответные сообщения от Гаяны, а потом заходит в диалог с Эндрюс. Там ничего нового, хотя прошло вот уже два часа. Маловероятно, что она спит, но может быть занята? Клиа даёт ей шанс на оправдание. — Мартин, у тебя случайно нет татуировок с клоунами? — интересуется вслух, а Мартин отмахивается. — Я такое не люблю. Ненавижу клоунов с детства, — Клиа только кивает, ничего больше не говоря. Чувствует на себе взгляд Луи и переглядывается с ней, затем скорее скрываясь в телефоне. Через полчаса, когда Мартин пересаживается в кожаное кресло с красноватной шеей и берёт одиноко стоящий шот, выпивая его тут же, в комнату дверь открывается. Голос, что Клиа слышит, заставляет желудок завернуться. — Лу, смотри какие гости, — Химера входит, а следом за ней другая женщина, похожая на неё, как две капли воды. — Счастливого Рождества, — она говорит приветственно, пока Химера снимает кожаные перчатки и бросает их на стол, а потом и пальто, которое отдаёт охраннику. Тот вешает его на плечики. — Сестра твоя? — Мартин интересуется, надев на себя однотонную чёрную футболку. Химера усаживается на одинокий стул перед столом, смотря внимательно за Клиа, которая в моменте чувствует себя очень дискомфортно и закрывается ото всех руками, обнимая себя. — Не похожи? — спрашивает, очевидно, риторически с улыбкой. Наливает в пустой стакан коньяка. Сестра Химеры в этот момент занимает место, раздевшись, по другую сторону дивана. — Ни капли, — после выпивки Мартин начинает курить. Мастер по тату собирает своё рабочее место за креслом. — На улице отвратительный холод, — Химера смотрит на Мартин и улыбается всё так же. Мартин, правда, всё равно. Наблюдает с равнодушным выражением. — Прошу прощения за задержку, кое-что случилось, но я потом расскажу, если никто не против, — Луи ведёт рукой, мол, делай, что хочешь. Химера опустошает стакан, а потом смотрит снова в сторону Клиа, сидящей между своей сестрой и Луи Тойрер. — Я тебя помню, — сестра Химеры говорит, обратившись к Клиа. — Мы виделись в Гамбурге прошлым летом. — Ну да, а я думаю, откуда помню тебя, ты с Химерой не похожа, — Клиа отвечает с взволнованной интонацией, пытаясь выдавить расслабленную улыбку. Режущий, страшный взгляд Химеры чувствует телом. Она прожигает профиль омеги. — Правда? Мне казалось, что похожи. — На тебе нет татуировок, — констатирует с усмешкой. — Так что вас легко различить. Клиа хочется отсюда скорее сбежать, компания стала куда более жуткой, когда приехали эти двое. Никаких контактов с ними иметь не хочется ни в коем случае. Она смотрит в сторону Мартин, что выпускает кольца в потолок, закинув голову, затем на полуголую Тойрер, сидящую рядом. — Иди домой, — она наклоняется к уху омеги и шепчет спокойно, а потом похлопывает ей по бедру. — Мои довезут, если надо. — Да, я... — переводит растерянно взгляд от Луи к Химере, сидящей вполоборота к столу. — Химера, у тебя есть минутка? — Для тебя всегда есть, Клиа, — начинает улыбаться снова, сидя расслабленно. Перебирает большими пальцами, сложив руки в замок. — Нужно отойти, — женщина ей кивает. — Туалет там, — показывает подбородком в сторону двери, чтобы выйти из комнаты. — Пойдём, — хочет встать, но рука Луи на бедре тормозит. — Я бы не советовала, — смотрит выразительно, подперев голову. — С ней что-то не то сегодня. — С ней в принципе всегда что-то не то, — шепчет в ответ и кидает короткий взгляд в сторону Химеры, что уже ждёт около двери. Та смотрит на них с Тойрер со снисхождением, убрав татуированные руки в карманы чёрных брюк. — Луи, ну что снова? Давно не виделись? — Помолчи, пока мы говорим, — интонация голоса Тойрер меняется тут же, стоит Химере обратиться к ней без должного уважения. Женщина выдыхает раздражённо и начинает подпирать стену, ожидая, когда наконец Клиа с Луи закончат. — Я всё понимаю, но по твоему виду не скажешь, что ты рвешься с ней убежать. — Нам нечего обсуждать, я просто должна спросить про тату, — оправдывается, тут же видя внимательный взгляд Луи. — Давай я схожу с тобой, чтобы она не вякала? Язык у неё развязан сегодня, надо следить, чтобы много не трепала и не рисовалась. Только дай ей повод, и вы не выйдете оттуда, — у Клиа и без того все внутри трясётся от напряжения. Слова Тойрер только нагнетают, будто Клиа сама ничего не знает про Химеру и видит её впервые в жизни. — Всё нормально, я пройду. Скажи, чтобы приготовили машину, ночью одна не пойду, — кидает напоследок и встаёт из-за стола. — Пока, Мар, надеюсь, ещё встретимся, — в ответ видит только неопределённое пожатие плечами. — Может и встретимся, откуда мне знать? — усмехается, наклонившись вперёд и положив локти на подлокотники кресла. Поза выглядит напряжённой. — Приятно было пообщаться снова. Три пары глаз на неё смотрят: Луи Тойрер, сестра Химеры и Мартин. Госпожа Тойрер берёт новую сигарету и закуривает, отводя взгляд, полный неодобрения, но лишь на секунду. Возвращает его к Клиа. Непроницаемое выражение сестры Химеры тоже не прельщает. На Мартин смотреть не хочется, всё выглядит так, словно они прощаются. Чёрные глаза смотрят серьёзно, в упор. — Счастливого Рождества. Клиа выходит из комнаты, музыка становится более слышимой. Кроме музыки ещё и крики, громкие разговоры подчинённых Луи Тойрер. Вместе с Химерой они выходят из випа и направляются к туалетам, которые находятся тут же, и в основной зал переходить не нужно. Когда дверь закрывается, Клиа напрягается сильнее обычного, хотя казалось бы, что такое? Будто они никогда до этого наедине не говорили. — Игнорируешь, — Химера смотрит на неё снизу вверх, оперевшись ладонью о столешницу. Клиа стоит от женщины чуть поодаль. — Зато пришла в платье, которое я тебе подарила, мне льстит, — осматривает наряд на омеге с приподнятыми уголками губ. Становится более благосклонной с каждой секундой. Клиа дышать тяжело, она поправляет волосы, склонив голову к плечу. — Забудем об этом. Если я не отвечала, значит, так нужно, — поворачивается лицом к зеркалу и ставит на столешницу сумку. Нервничает, хотя пытается упорно скрыть и показаться сильнее, чем есть. Перед Химерой внутри дрожит всё. — Хорошо, — она удивительно быстро соглашается, и Клиа про себя хмыкает. Видимо, сделала одолжение. — Разговор не займёт много времени, мне только надо кое-что посмотреть. Или можешь мне сама сказать, я не хочу тебя раздевать... — замолкает, шумно выдохнув. Вспотевшие ладони вытирает о друг друга, сжимает в них край столешницы. Химера, на удивление, никаких едких комментариев не даёт, молчит напряжённо. — Есть у тебя татуировки с клоунами? — Две, — отзывается тут же, даже не задумавшись. — Ты обе видела, можешь вспомнить, — вот только Клиа вспоминать не хочет, её сразу же бросает то в жар, то в холод, а сердце начинает выламывать рёбра и мешать дышать. — С джокером что-то? — голос дрожит не вовремя. Хочется сбежать, а не расспрашивать дальше. И совладать с собой почти не получается. Ни капли контроля. — Есть, — односложный ответ удовлетворяет, Клиа кивает лихорадочно, проводя дрожащими пальцами по векам. Дыхание сбито. — Ладно, это всё, я пойду, — хватает быстро сумку и направляется к выходу, но сердце уходит в пятки, когда её останавливают, взяв за локоть. Голова сразу же идёт в круг и на ногах стоять тяжело. Тело каменеет. — Постой, Клиа, — начинает говорить на немецком, устав от английского полностью. Акцент тут же пропадает. — Было бы неплохо объясниться и тебе и мне. — Боюсь, что это не то, что мне нужно, я не хочу этого, — говорит, в конце чуть ли не начиная задыхаться. Рука разжимается, гладит по плечу, а потом Клиа вздрагивает всем телом, когда Химера обнимает её со спины, взяв поперёк живота. Омега прислоняется щекой к двери, дыша судорожно. Вырваться можно легко, но Клиа закрывает глаза, пытаясь дышать под счёт в голове, чтобы прийти в себя. — Я не хотела тебе плохого. Если бы я правда захотела как-то навредить тебе, это имело бы серьёзные последствия, для меня тоже, — говорит, и Клиа волей-неволей прислушивается. — Мы очень разные, но я знаю, что у нас есть общие цели и амбиции, мы находимся в одном месте. Вот так убежать было глупо, ты же понимаешь? Я или кто-то другой, имеющий такое желание, легко сможет отыскать. Это просто вопрос времени, Клиа. — Если ты меня уважаешь, ты не должна была появляться, — говорит, собравшись с силами. — Никто не собирался тебя трогать, так получилось. Ты могла уйти до моего приезда или не говорить сейчас, но ты не сделала ни того, ни другого. Хотела бы — сделала бы всё, чтобы не видеться, я никогда не настаивала. Ты не та, кому я хочу настаивать на встречах, хотя ты знаешь, как я люблю быть навязчивой и настойчивой, чтобы добиться своего. Слышать это Клиа было жутко. Она не должна показать ещё больше слабости, не должна быть той, кого Химера станет утешать и прижимать к себе, шептать нежные и заботливые слова. Она только имитирует, не умеет соперживать и чувствовать людей. Она эмоционально тупой человек, не самая лучшая альфа с плохими генами. Но всё это меркнет за тем, какая тяжёлая атмосфера витает рядом с ней, несмотря на притворную улыбчивость и некий флёр пафоса. — Если честно, я скучала, не знаю, как ты, — прижимается губами к виску. — Не говори так, ты не можешь, — задыхается от близости. Всё в Клиа откликается этому голосу, волосам, что щекотали сначала шею, а теперь лицо. — Не могу, — одну из рук Клиа кладёт на свою щёку. — Но твои влажные от волнения ладони чувствую идеально, — кончик языка врывается в центр ладони, а Клиа вздрагивает снова, ощущая спазмы в животе. — Я хочу, чтобы мы поговорили, не игнорируй меня больше, фиалковая девочка. Открывает дверь, и нажимает на ручку. — Тебя проводят до машины, а после я сама свяжусь, жди звонка, — на ватных ногах Клиа выходит в коридор и оборачивается растерянно. Химера на неё смотрит расслабленно, подпирая плечом проход. — Что-то хочешь сделать? Клиа же пятится назад, мотнув головой. Нет, она не хочет, разве только скорее попасть домой. — Нет, ничего, прости. Уходит по наитию. Как доходит до улицы не помнит, но рядом с ней охранник, придерживаюший за плечо аккуратно. Свет от включённых фар падает так, что освещает номера стоящей неподалёку машины, и Клиа они кажутся знакомыми. Словно она их до этого видела. — Чья это машина? — интересуется у охранника, а он задумывается. — Насколько я знаю, сестры госпожи Химеры. Садится в предложенную Луи машину и когда уже они отъезжают, забирается в сумку, чтобы поискать карту джокера. Вдруг захотелось подумать. Клиа рыщет в сумке, а потом попросту выкидывает все содержимое на сиденье рядом. Карты нигде нет. «В глубокой воде плавают больные акулы, они отрыгивают серу из гниющей печени и игнорируют окровавленного, сломленного Икара».