my pet doggy

      Энид знала или, по крайней мере, надеялась, что больше не будет испытывать страх в проклятом доме, но когда темная фигура стала что-то активно перебирать в комоде, а уже спустя считанные секунды в худых руках появился револьвер – ее надежда внезапно утопилась.       – Я дам тебе небольшую поблажку. Время пошло, – в целях подтверждения своих слов, первая пуля стала холостой, отчего волчонок подскочил, вскрикивая.       – Уэнсдей, пожалуйста! – девушка стала прикрываться руками, словно они служили щитом и смогли бы обезопасить ее от выстрелов.       – Ты была заведомо осведомлена насчет касаний и не один раз, – голос Цербера отдавался эхом по всей комнате, заставляя оппонентку сжиматься от страха, – я считаю до пяти. Один…       Аддамс не солгала. Она в целом не имела привычку врать, так что сейчас сдержанно выжидала последние секунды. Возможно, они были последними не только в считалочке, но и в жизни Синклер. Последующий выстрел произошел, когда оборотень бездумно бежала по лестнице вниз – кажется, Энид слышала свист, пролетающей мимо уха, пули. Сейчас было искренне плевать на всю утварь, что могла водиться во мрачном особняке. Хозяйка ведьма? Сущий пустяк. Бегающая по дому рука? Ну а с кем не бывает, правда ведь? Уэнсдей не уверена в том, специально ли она промахивалась до этого, но когда волчонок зацепился за ковер, закрывающий проход в подвал, и с сильным стуком упал на пол, писательница остановилась. Она направила дуло на девушку, угрожающе сводя брови. Ну вот, сейчас либо у Синклер остановится сердце от страха, либо Аддамс в сию же секунду выстрелит в него. Finita la comedia!       – Залазь, – брюнетка задела ногой край ковра, открывая незначительный вид на потайную дверь, – быстро.       Оборотню даже говорить было в тягость. Она вязко сглотнула, наконец переводя свои голубые глаза, что в состоянии испуга были в несколько раз больше обычного, на ногу писательницы. Хочет подстрелить добычу в подвальном помещении? Что ж, разумно – не придется возиться с останками и отмывать мебель от крови. Хотя, наверное, тут все задекорировано под черный именно по причине регулярных убийств. Девушка медленно перекатилась вперед, замечая, что не только руки, но и все ее тело полностью дрожит, отодвинула край ковра, открывая полный вид на дверь в полу. Энид приложила силу и потянула на себя массивную железную ручку – деревянная дверь открылась с грохотом. Под пристальным взглядом она начала спускаться вниз, чувствуя, как под ногами скрипит каждая ступенька. Сверху донесся хлопок, а после и повторные скрипы, но это уже не заставляло блондинку вздрагивать. Теперь все внимание оборотня было приковано к изнеможденному парню, что еле как сводил концы с концами. Его лицо было бледнее, чем у Аддамс, глаза и щеки впалыми и, даже не смотря на свой волчий слух, девушка все равно не могла услышать чужое сердцебиение. Единственное, что смогло вывести перманентность из его лица это силуэт, спустившийся следом за Синклер. У несчастного не осталось сил, чтобы кричать, предупреждать или звать на помощь, но ужас успел отпечататься по всему его телу. Скорее всего, с ним он и умрет.       – Мой милый щеночек, – в этой фразе не было ни грамма сахара, она растекалась ядом, – Тебе придется меня слушаться, если не хочешь закончить, как он, – Уэнсдей кинула брезгливый взгляд на курьера, но черные глаза тут же загорелись огнем, когда взору упала светлая фигура.       – Хорошо, – затаив дыхание, тихо произнесла девушка, – я сделаю все, что ты скажешь.       – Я бы на твоем месте не раскидывалась обещаниями, – обойдя Энид, Аддамс встала в доминантную позу, – ты же песик, а они всегда держат свое слово, – писательница сложила руки на груди, мысленно ухмыляясь от беспомощности волчонка, – скажи, ты собираешься сделать все, что я попрошу лишь потому что боишься, что я хвост тебе отрежу, или же ты просто предана мне?       – Я щенок, что очень предан своей хозяйке, – в глазах отражался страх; все знали, что это ложь, – и я буду делать только так, как захочешь ты, не нарушая правил.       Как забавно, правда? Еще вчерашним вечером девчонка показывала зубки, а уже сейчас ластится, словно нажравшийся кот! Что творит с людьми страх смерти… чудеса не иначе! Ох, и повеселил же чужой испуг Уэнсдей. Мраморное лицо выдало подобие улыбки, но это ни разу не расслабляло оборотня. Кажется, писательница что-то затевала, ведь обещание Синклер развязывало руки, и блондинке это не нравилось от слова совсем. Черт ногу сломит в голове у Аддамс, поэтому в моменте Энид даже пожалела, что не дала ей выстрелить в себя в первую же минуту охоты.       – Ты не представляешь, как мне приятно это слышать, – холодные руки прошлись по столу с такими же холодными предметами. По всему периметру дерева были раскиданы ножи, лезвия… болгарка? Вещи выглядели так, будто ими пользовались на регулярной основе. К слову, так оно и было, – и все-таки ты нарушила одно из главных правил и что-то мне подсказывает, что если я тебе не преподам урок, то ты и дальше будешь продолжать себя плохо вести, – у волчонка внутри замерло все. Приехали, сейчас ее распилят по частям и кинут на съедение собакам, – но это нам не понадобится, – девушка резко отстранилась от стола, замечая, как чужое лицо слегка расслабляется, – ты боишься холода?       – Н-нет… – переступив с ноги на ногу, ответила Синклер.       – Тогда снимай халат, – скомандовала Уэнсдей.       – Что п-прям перед ним? – тихо спросила блондинка, указывая на валявшегося парня в углу.       – Мне выколоть ему глаза, чтобы ты чувствовала себя комфортно? – Аддамс моментально схватилась за нож.       – Нет-нет! – быстро крикнула Энид, вызывая у брюнетки кривую улыбку. Конечно «нет», волчица слишком добрая и эмпатичная, чтобы позволить кому-то страдать, да и писательница уверена в том, что паренек уже достаточно натерпелся, чтобы быть в кондиции для того, чтобы рассмотреть ее девочку во всей красе.       Уэнсдей махнула рукой, якобы приглашая другую исполнить ее просьбу. Лишь переведя дух, босые ноги наконец смогли почувствовать прохладу от бетонного пола. Состояние шока ослабело, но не отпустило девушку до конца, поэтому оборотень еще какое-то время глупо таращилась то на хозяйку, то на бедную жертву чужих пыток. И Аддамс ждала. У нее, в целом, не было проблем с терпением, хотя им и стоило бы запастись, когда речь шла о взбалмошном волчонке, что так резко ворвался в монотонную жизнь, ослепляя яркостью красок. Признаться, во всей сложившейся ситуации писательницу раздражало не то, что ее нагло трогали всю ночь напролет, а факт того, что ее смели ослушаться. Другой бы на месте Синклер уже давно бы шел по длинному тоннелю, но Уэнсдей отчего-то хочется дать ей шанс. Вероятнее всего, все дело в том, что контролировать себя стало в разы тяжелее, когда тонкая ткань все-таки сползла с худых плеч, открывая вид на красивую грудь. Рот даже приоткрылся после того, как халат окончательно упал вниз, собирая с пола подвальную пыль.       – Я согрешу, если не сообщу, что Афродита должна была списываться с тебя, – Аддамс не знает откуда набралась таких позорных слов, но реакцию в виде покрасневших щек и отведенного взгляда в смущении они явно стоили.       Всего несколько шагов убили расстояние. Цепь быстрыми движениями была намотана на кулак, а сама брюнетка вела свою пассию за поводок в другую сторону подвала. К стене были прибиты крючки. Если раньше туда вешали людей, то теперь на них была затянута цепь, фиксируя радиус возможных шагов Синклер. Тело девушки успело покрыться мурашками от смешанного сквозняка с сыростью и это сильно влекло Уэнсдей. Брюнетка отошла в сторону, чтобы рассмотреть девушку получше. Она любовалась ею, словно сама Аддамс была художником, а Энид ее картиной, что достигла идеала лишь на третьем году работы. Еще ничто в этой жизни не могло заставить писательницу смотреть без возможности оторвать взгляд.       – У тебя очень нежная кожа, – будто завороженная, произнесла Уэнсдей. На робкое «спасибо» лицо отразила улыбка, – я хочу преобразить ее, – девушка многое могла подразумевать под «преобразить», поэтому, напрягшись, Синклер дернулась с места, но взамен на это чуть не задушила саму себя, – моя милая девочка, ну неужели ты настолько глупый щеночек? – Аддамс бережно провела рукой по чужой щеке, тяжело выдыхая, – я давала тебе уйму шансов, чтобы убежать, но ты возвращалась вновь и вновь, настаивала на своем… теперь уже поздно бежать, Энид. Ты больше не принадлежишь никому, кроме меня, – светлая голова внезапно дернулась, резко кусая чужие пальцы. Это было зря. Вместе со спущенными черными бровями, на лице заиграли желваки, а бледная ладонь дала громкую пощечину, заставляя нападавшую неприятно скривиться, – не смей кусать хозяйскую руку, – чуть ли не шипя, произнесла Уэнсдей.       Всего за минуту лицо Синклер приобрело сразу несколько оттенков. В конечном итоге, она остановилась на бледно-бледном, когда другая открыла металлический шкаф, в котором было полно предметов для убийств. Наверное, сейчас уже поздно бросаться в ноги, целовать руки, умоляя пощадить и обещая, что подобное больше не повториться. Нет, безусловно их неоднозначные взаимоотношения с Аддамс даже чем-то привлекали оборотня, отчего жар внизу становился частым гостем в организме волчонка, но жить в постоянном страхе смерти – не самая привлекающая перспектива для Энид. Правда, своим импульсивным поступком она, кажется, сделала только хуже. Чужие пальцы блуждали по орудиям пыток, выбирая самое подходящее для девушки. Что касалось самой Уэнсдей – ей просто не нравилось, когда ее не слушают. В том, что писательницу обижает периодическая отстраненность оборотня, Аддамс пока не готова признаться даже себе. Она не собирается резать, пытать и, уж тем более, наносить повреждения несовместимые с жизнью, но чертовка должна получить свое за наглый поступок! Под руку попадается плеть и уже спустя мгновение по всему помещению раздается вопль. Удар за ударом писательница рассекала бархатную кожу. В некоторых местах начала поступать кровь, но это лишь сильнее раззадорило девушку. Из голубых глаз, не сдерживаясь, текли слезы боли и обиды, а сама Синклер уже давно упала на колени, скручиваясь и принимая шлепки спиной.       – Уэнсдей, пожалуйста, прекрати! Мне больно! Мне очень больно! – в перерывах между криками от ударов, оборотень срывала голос в мольбе. Осмелившись поднять голову, она увидела, как смолистые глаза слились в одном цвете со зрачками, а челюсть была сжата так сильно, что зубы скрипели. Кажется, она не разбирала, куда бьет и что говорит нижняя, но спустя недолгое время все же остановилась, когда тонкий голос полностью охрип.       – Господи… – тихо прошептала хозяйка, когда пелена вдруг сошла с глаз и та увидела полную картину. Аддамс впервые ужасается от увиденного и плеть тут же выпадает из рук. Внутри неприятно щемит, когда голубые глаза становятся красными от переизбытка воды в них и это является совершенно непривычным ощущением. Сегодня она вновь почувствовала себя монстром, но в отличие от предыдущих случаев, сейчас брюнетке это не приносит абсолютно никакого удовлетворения. Писательница приземляется на колени и с отвращением к себе рассматривает изувеченное тело оборотня. Уэнсдей хочется получить в три раза больше ударов, подавиться кровью и умереть, лишь бы не видеть, как Энид, ее милая Энид, крутиться от пекучих ран на холодном полу, – боже, прости… – она аккуратно берет чужое лицо в руки, большими пальцами вытирая мокрые дорожки с щек, и целует губы так нежно, будто боится, что если надавит хоть немного, то волчица рассыпется на мелкие кусочки. Аддамс бы очень хотелось забрать вместе с этим поцелуем всю боль, что испытывает ее девочка и впрямь удивляется, когда та не отстраняется. Синклер просто боится давать отпор, ей не хочется вновь стать мишенью.       – Все… все в порядке… – мягко отстраняя девушку за плечи, хрипло отвечает волчица. Она впервые видит испуг на бледном лице. Ура, Уэнсдей умеет чувствовать, у нее есть эмоции! И толку с того? Для оборотня Аддамс стала чудовищем, самым настоящим, про таких в Хеллоуинские ночи рассказывают. Ей грудь сдавило от обиды, ощущения того, что человек, на которого она смотрела с интересом, обошелся с ней хуже, нежели со скотом. Ах да, Энид же была для брюнетки простым животным. Щеночком, точно, – можно мы уйдем отсюда?       – Да, конечно, – Уэнсдей помогла Синклер подняться и накинуть замученный халат на плечи, – тебе не мешало бы промыть раны и нанести мазь, я помогу, – Аддамс аккуратно придерживала другую за талию, пока выводила блондинку из злосчастного места.       – Уэнсдей, не нужно… – все так же тихо продолжала волчица, – было бы неплохо, если бы ты разрешила мне просто куда-то лечь…       – Я настаиваю хотя бы на мази, – возвращая холод в голос, ответила писательница, пугая тем самым Энид еще сильнее. Та утвердительно кивнула.       Им пришлось на какое-то время задержаться на кухне, чтобы брюнетка нашла подходящее лекарство для ран Синклер. Они вернулись в комнату и девушка немедленно усадила другую на постель, снимая ошейник вместе с халатом и, в очередной раз рассмотрела тот ужас, который натворила. Голова оборотня ходила кругом. Нет, она правда не понимала, как человек, что с такой заботой сейчас втирает мазь в раны и дует на них, когда было чересчур больно, еще каких-то жалких пятнадцать минут назад был монстром, что способен на убийство. Энид не могла ответить, где сейчас было паршивее: снаружи или внутри? Синклер дергалась, когда чужие пальцы касались рассеченной кожи. Ей нравился этот человек, но она боялась зверя в нем. Ха, а чего она ожидала, в самом деле? Милый роман с самой Уэнсдей Аддамс? С девушкой, что сменила кучу учебных заведений из-за нанесенного вреда ученикам? Дочкой семейства, что держит в страхе весь город и ведет уже какое столетие войну с оборотнями? Наверное, Энид даже стоит сказать «спасибо» за то, что ее сердце все еще бьется, а не подается кому-то на ужин.       – Стоит приготовить тебе свежую одежду, – будто сама себе говорила писательница.       – Твои родители не будут против того, что ты носишься за шавкой?       – Не называй себя шавкой, – тверже сказала Аддамс, поднимая взгляд на другую, – я – не мои родители, Энид. К тому же, позлить их лишний раз – лишь счастье для меня.       – Так ты делаешь все это лишь для того, чтобы позлить их? – Синклер посмотрела, как другая втерла мазь в последнюю рану и поднялась, закручивая крышку на баночке.       – Отчасти, – призналась брюнетка, откладывая препарат на комод и открывая свой шкаф.       – Отчасти… – тише повторила девушка, смотря на свои ноги и делая выводы. В сторону кровати полетел черный свитер и широкие штаны того же цвета. Энид кинула на одежду равнодушный взгляд.       – Нужно подождать минут пять, пока раствор впитается и тогда можно будет надевать, – Аддамс тяжело выдохнула, замечая, что ее совершенно не слушают. Кажется, голубые глаза стали серыми, а о румянце на щеках и речи не было. Оборотень не улыбалась больше, не пыталась дерзнуть, не смотрела на саму Уэнсдей с интересом, в конце концов, и писательницу уничтожал тот факт, что в этих потерях виновата лишь она.       Они молчали некоторое время, волчонок смотрел в пол, ведьмочка на волчонка, каждый думал о своем, но тема для размышлений была одна. Никто не смел перебить поток мыслей. Никто, кроме взрыва за окном. Обе развернулись на шум, замечая, как дерево во дворе начинает гореть. Еще один взрыв. Кажется, даже двери дрогнули в особняке.       – Одевайся! – скомандовала брюнетка, стараясь разглядеть причину шума. О, Синклер знала в чем дело, поэтому немедленно стала натягивать одежду на себя. Это была стая, замаскированная под людей, вместе с настоящей человечиной, что уже давно хотели отомстить Аддамсам. За ней пришли, как оборотень и обещала. Люди бунтовали, кидали коктейли Молотова в дом, попадали по участку. Кто-то даже стоял с плакатом. Добровольцам хотелось выжить семью из города или с лица Земли вовсе, но главной целью было освобождение бедной девочки, которую украли из простой семьи. Ну надо же было такое придумать! Гомес ходил по крыльцу, нервно разговаривал с мэром по телефону, чтобы его люди разобрались с этим балаганом, а люди кричали: «Верните девочку!», – они пришли за тобой, – чуть тише произнесла Уэнсдей, чувствуя, как внутри все противно сжимается.       – Да, я же говорила, что они за мной придут, – выплюнув, ответила Синклер. Она поднялась со своего места и побежала, настолько быстро, насколько это, в принципе, было возможно, учитывая повреждения.       – Эй! – вскидывая брови, крикнула писательница и побежала вдогонку. Стоя на пороге, Уэнсдей схватила ту за руку, – Энид, пожалуйста… – они перекинулись взглядами. Возможно, волчица ждала продолжения фразы, но Аддамс еще не настолько переосозналась в своем мышлении, чтобы толкать душещипательные речи. Оборотень выдернула свою руку, продолжая бежать к родителям. Она обняла отца, а после растворилась в толпе. Ушла. Оставила одну. Вокруг было слишком шумно, но Уэнсдей не слышала ни одного голоса. Рядом загорелось еще одно дерево, а писательница продолжала смотреть, как теряется единственное солнце в ее жизни.